– Дорогие коллеги, я несказанно рад, что вам предстоит воплотить в жизнь такую интересную творческую задачу. Что и говорить, в наши тревожные дни любое культурное событие – это свет в окошке… Тьфу, как его…

– В туннеле, Марк Витальевич?

– Да, благодарю, Григорий. В туннеле нашей неприглядной жизни. Вся жизнь – туннель, а мы по нему бредем… Ну, в общем-то, я не об этом. Когда в двадцать восьмом году готовили концерт «Три левых часа», его создатели, как и вы, горели своим делом. Им хотелось сделать что-то новое. Сдается мне, это у них получилось. Событие имело успех. Но и противников у него было достаточно. Новое и смелое всегда вызывает сопротивление, такова природа. Вообще природа – важное, не забывайте о природе… Так, я снова куда-то не туда… О чем я?

– Сопротивление и природа.

– Да, точно, Григорий. Природа сопротивляется человеку и правильно делает. Так вот что я хотел бы донести до вас. Ничего не бойтесь и творите смело. Не идите на компромиссы. Сейчас не время для полутонов. Отпустите на волю свою фантазию и работайте широкими мазками. Будьте смелее, ни в чем себе не отказывайте. Творите.

– Мы все сделаем как надо, Марк Витальевич.

– Спасибо, ребята. Мне выделили бюджет на это событие, дабы я был его демиургом, режиссером. Но я хотел бы передать бразды правления вам. Я буду только наблюдать. Смешно старику указывать молодежи, как им поступать. Да еще и делать постановку про тех, кто молод. Я верю, что только вы сделаете все лучшим образом. Тем более что в таком месте, бывшем Доме печати, где этот концерт происходил в двадцатые, сами стены помогают.

– Главное, чтобы эти стены не рухнули.

– Типун тебе!

– Да не, крепкие еще стены. Только крыша чуть-чуть подтекает.

– Как у нас всех.

– Не без этого.

– Да, ребята. Очень жаль, что такое здание, с такой историей постепенно приходит в упадок.

– Так много где сейчас.

– Да, и это печально. Хотя и закономерно.

– Мы решили, что в первом «часе» мы будем читать стихи обэриутов. Во втором «часе» покажем «Елизавету Бам». А в третьем «часе» сделаем свою постановку, своего рода посвящение обэриутам.

– Прекрасная идея. Вот еще – самое главное. Не бойтесь смеяться над собой. Тот, кто лишил себя серьезного отношения к себе, победил и природу, и человека. Человек, пропитанный самоиронией, непобедим. Смейтесь. Как можно чаще.

– Спасибо, Марк Витальевич!

– Спасибо, Марк Витальевич!

* * *

– Нам нужен шкаф.

– На колесиках.

– У кого есть ненужный шкаф?

– Можно посмотреть на блошином рынке в субботу.

– Мы что, потащим шкаф с «Удельной»?

– Ален, давай с тобой съездим.

– Я что, похожа на человека, который может тащить шкаф?

– Шкаф я потащу.

– А я тебе тогда зачем?

– Для коммуникации.

– Ненавижу коммуницировать.

– У тебя хорошо получается, не скромничай.

– А как ты, Лех, шкаф-то один потащишь?

(Молчание).

– Он задумался.

– Я не задумался, Ален. Просто у тебя в волосах веточка.

– Где? Гребаный ветер.

– Тут.

– Убери.

– Убрал. Оставлю себе.

– «Плясунья на проволо-о-о-о!»

– Так, мы выяснили, вполне подходящий шкаф есть здесь на втором этаже. Так что никуда ехать не надо.

– Шкаф приедет сам.

– Ничего смешного, нам надо прикрутить к нему колеса.

– Может, колесики?

– Ну колесики.

– О, Ален, тогда поедем на «Уделку» за колесиками.

– Колесиков тут тоже полно. Там же на втором этаже в кабинете – три офисные тумбочки, можно открутить.

– Тогда за чем нам с Аленой ехать? Мы готовы, да, Ален?

– Отстань.

– Так, роли.

– Роли, роли, роли.

– Петр Николаевич, Иван Иванович, Елизавета, мать. Где мать Елизаветы?

– У нее мопед эвакуировали.

– Это где? На Караванной?

– Нет, на Итальянской.

– Ладно, без матери пока. Дальше. Папаша. Кто папаша?

– Я.

– «Покупая птицу, смотри, нет ли у нее зубов. Если есть зубы, то это не птица». Как-то тревожно от этих слов, не находите?

– Так и задумано.

– «Покупая птицу…

– Дальше.

– «…смотри, нет ли у нее…»

– Верно.

– «Зубов».

– Ам!

– Ай. Чего пугаешь?

– Если у птицы есть зубы, то это человек. Теперь так.

– Ну не знаю. Читал, на «Петроградской» собаку видели?

– Ерунда полная.

– Не на «Петроградской», а на «Ломоносовской».

– Чушь.

– Не на «Ломоносовской», а на «Удельной».

– О, Ален, поедем на «Удельную», собаку посмотрим?

– О господи.

– Так. Роли мы распределили. Только я забыл, кто муху играет?

– Соня.

– Соня!

– Не ори, я тут.

– О, отлично. Читала сценарий?

– Читала. Хорошая роль, драматическая.

– И драматичная.

– Весьма.

– Какие-то вопросы есть по ней?

– Никаких. Учусь потирать лапки.

– Это как?

– Ну как мухи делают? Ты что, мух никогда не видел? Сидит такая перед каплей варенья и лапки потирает передние.

– А потом прилипла к варенью, и конец спектакля.

– Ок, мухи, варенье… Что там еще… А. Нам нужен костюм мухи. Где Марина? Марина!

– Не ори, я тоже тут.

– Отлично. Сошьешь муху? То есть костюм мухи?

– Сошью.

– Какие-то материалы тебе нужны?

– Мне нужны всякие шуршащие целлофаны.

– Так, все, внимание! Принесите завтра каждый по шуршащему целлофану. Марине для костюма мухи. То есть Соне. То есть мухе. Ну вы поняли. Все несите всё.

– У меня баночек от йогурта много. У нас пункт переработки давно закрыли.

– Не, не нужны баночки.

– Тогда давай принесу тетрапаки.

– Не надо.

– Ну вот как с тобой ресайклом заниматься?

– Если только упаковки от таблеток пустые – вот что может понадобиться.

– О-о-о, этого в достатке!

– И я принесу.

– И я!

– И я!

– «Маво сына эта мержавка укокосила!»

– На экран выведем проекцию большой рыбы.

– Весь день хорошее настроение. И вчера.

– Какой жизнерадостный. Мне бы так.

– Так попробуй.

– У меня не получается. Как-то тупо радоваться жизни, когда все вокруг умирает.

– Ну да, ну да. «Пчелы дохнут, коровы дохнут». Зато мы живы. Этого мне достаточно. Мир умирает, мир умирает… Но мы-то еще живы. Я хочу жить каждый день. Каждую минуту. Вот. Мне вот так, вот настолько в кайф жить.

– Эгоистично звучит.

– Ни капли. Это что ни на есть самый христианский подход. Точнее – любовь к Божьему миру. Божий мир – дар, и я этот дар ценю. Я, что ли, виноват, что человек все испоганил.

– Ты, вообще-то, тоже человек.

– Да. И тоже млекопитающее. Ты не находишь, что в том, что вымерли все млекопитающие, есть подсказка Бога. И вообще доказательство, что он есть. Он оставил человека в одиночестве. Без собратьев. Человек сделал очень много плохого. А мог бы жить в мире со всеми этими животными.

– Птички еще есть. И рыбы. И насекомых безмерно много.

– Есть, есть.

– Я лично ценил всегда этот мир. И ни одному существу плохо не сделал.

– Может, вы потом подискутируете?

– Мы дискутируем в рамках поставленной актерской задачи.

– А мне кажется, вы просто языки чешете.

– Ладно, давайте ваш фрагмент про спорт.

– Начали.

– Соберитесь! Мы победим!

– Да-а-а!

– Мы сила!

– Да-а-а!

– Мы мощь!

– И сила!

– Спорт!

– Мы лучшие!

– Мы победим!

– Я не хочу никого побеждать.

– А как же первое место?

– Меня устраивает третье. Или, например, четвертое. Люблю цифру четыре.

– Только первое! Первое!

– Подождите. А о чем вообще это?

– Ну, это… Кто-то любит спорт, а некоторые…

– Немногие.

– Да ладно тебе, многие не любят этот твой спорт. И вообще, болельщики эти бешеные на футболе – это довольно… ммм… примитивно.

– Вообще-то, Шостакович был болельщиком, але.

– Але. При чем тут Шостакович?

– При том, что человеку нужно куда-то выплескивать эмоции, накопленное напряжение. Дух соперничества у человека в крови.

– Ну ок. А почему обязательно человеку этому нужно первое место? А если второе, то он в депре.

– Что за депрэ? Это на французском?

– Ладно, отстань.

– Же ма пель, же тэм.

– Отстань. Кто-то идет курить?

– Же тэм, же тэм! Не уходи!

– Так, перерыв пять минут, и возвращаемся. Что-нибудь придумаем с этим вашим спортом.

– «Плясунья на проволо-о-о!»

– Вкусненького хочется.

– Кисленького?

– Вкусненького!

– Вот, есть конфеты «Лимончики». Будешь?