Свет от зеркальца бьется о хрустальную каплю на люстре, а потом оно выпадает из рук и разбивается. Выживает только плоская спинка зеркальца – маленький кружок с пестрым и тонким рисунком Конашевича. Муха с комаром пьют чай. Между ними – стол с белой скатертью и желтый радостный самовар с чайничком наверху. Почему муха пьет чай из кружки, а комар – из прозрачного стакана? Что за странная шапочка у мухи на голове? Отчего у комара встали дыбом усы?

Катя прочитала заголовок новости и выронила муху и комара из рук. Дурацкий кухонный каменный пол. Раньше он уничтожал только тарелки и бокалы. Теперь жадно притянул и разбил зеркальце.

Зеркальце лежит на плитке печально и обиженно, ему грустно терять свою суть – отражающую и полезную. Даже муха с комаром выглядят расстроенными. Но осколки беспечно сияют: сегодня редкий солнечный день. Катя боится читать новость дальше, и память заботливо подкидывает взамен воспоминания. Осколки на каменном полу – это «снова», потому что так было десять лет назад, когда они с Ариной приехали в Петербург.

Сверкающие осколки, треснувшее прошлое, хрустящий и счастливый звук под подошвами. Безмятежное время, безоблачная молодость, бессовестная свобода. Короткие кудри, непокорная челка.

Челка – подробность для убежавшей юности, грустные взрослые челок избегают, слишком много мороки с этими челками – стриги, укладывай, раздражайся. У Кати давно нет челки, хотя волосы хранят верность горячему задору – кудрявятся, не слушаются, брыкаются.

«В перестрелке с браконьерами в тайге Камчатки погибли пять человек из пятнадцати участников экспедиции».

* * *

В купе проводницы висел календарь за прошлый год – 2007-й. Два кремовых поросенка с острыми ушками и розовыми копытцами рядом с букетом подсолнухов. На голове у поросят сияли зеленые блестящие шляпки. Во всю ширь разноцветная надпись: «С годом Свиньи!» Катя забыла все детали той их дороги, кроме этих растерянных поросят и отчаянного поздравления.

В поезде они провели почти сутки и выпрыгнули на перрон ранним утром предпоследней недели августа. Вокзал сонно оживал, говорил неразборчивым женским голосом, пах рельсами и едким дымом. Девочки остановились посередине платформы, у Арины на рюкзаке расстегнулась лямка. Сначала она, чертыхаясь и что-то бормоча, возилась с ней, а потом встретилась с Катей взглядом. Вместе они почувствовали то, что с ними случалось раньше и много раз после. Чувство неловкости от внезапно накатившего нелепого счастья.

– Слишком киношно, – сказала Арина и окончательно развеяла морок, достав из пачки сигарету. Дым заметался, будто не зная, в каком направлении лететь.

* * *

– Ну что – на метро или пешком пройдемся?

– Конечно пешком, – сказала Катя, и они пошли.

Солнце исчезало и появлялось за бегущими пышными облаками. Девочки вынырнули на Невский проспект, улица тут же затянула их в беспокойную толпу. Сразу нужно было идти быстро, почти бежать, то сталкиваясь с людьми, то обгоняя кого-нибудь, хотя они никуда не спешили. Пришлось свернуть на более тихую Маяковскую и направиться в сторону будущего дома.

Арина с Катей вместе толкнули тяжелую высокую деревянную дверь, и та неохотно впустила их. За ней была еще одна дверь, намного скромнее, металлическая, серебристая и безликая, которая открывалась так легко, что человек, который собирался штурмовать и ее, неизменно проваливался вперед и говорил «Ух» или «Ой».

Парадная оказалась широкой и просторной, с высокими потолками-арками и стенами, украшенными лепниной: вьюнки, изящная листва и пухленькие купидоны под слоями штукатурки. К тяжелым чугунным перилам лестницы был прикручен велосипед «Турист». Под лестницей – две красные детские коляски. Лифта в доме не было. К квартире на четвертом этаже нужно было подниматься по низким, словно стертым ступенькам.

Ко второму этажу парадная начинала терять изящество, от купидонов не осталось и следа, всю лепнину кто-то закрасил бордовой краской. На подоконнике стояли вперемешку цветы в коричневых и белых пластмассовых горшках. Один из них, с исполинскими длинными ушами, был украшен новогодними шарами. Между горшками примостились старые резиновые Дед Мороз и Снегурочка в поблекших костюмах. Рядом задорно выставила вперед желтые ручки пластмассовая кукла в платье с рюшами. Она улыбалась и сияла щеками, раскрашенными синей и красной ручкой.

– Крипота, – вздрогнула Арина, которая с детства боялась кукол и играла только с машинками и плюшевыми медведями.

Совсем скоро Катя поняла, что ступеньки оказались коварными и только делали вид, что подниматься по ним легко. Дотащив до нужного этажа чемодан, они плюхнули его на придверный коврик и остановились, тяжело дыша. Арина посмотрела на растрепанную Катю и засмеялась:

– Мы так с тобой хороши, что нам, может быть, ничего не сдадут.

– Или вообще не откроют.

Смех эхом заскакал под потолком.

– Я забыла имя-отчество… – Арина поставила на бедро рюкзак, расстегнула его, выискивая зеркальце.

– Эмма Константиновна.

– Точно. Как провалилось…

Катя, опершись на перила, посмотрела вниз пролета. Там пестрело и серело одновременно. Строгие бежевые колонны, выкрашенные внизу все тем же мутно-бордовым, пол, выложенный серыми плитами совсем в другое время и для совсем других людей. То тут, то там на них виднелись всплески какой-то белой краски, словно кто-то бесконечно долго нес ее на протяжении веков и случайно расплескал.

– А, вот наконец, – сказала Арина, и зеркальце звонко ударилось о пол. Катя оторвалась от разглядывания бесконечного пролета. На полу в сверкающих осколках бродил пьяный луч солнца из круглого зарешеченного окошка.

Арина подняла глаза к потолку, как она делала всегда, подбирая то или иное ругательство. Но сказать ничего не успела, потому что дверь в квартиру распахнулась.

Из коридорной тьмы, кутаясь в длинную, до самых колен, вязаную кофту, выплыла женщина с аккуратно уложенными седыми волосами. Очки у нее были и на носу, и на голове.

– Вы от Лидочки? А я слышу: какие-то голоса. Заходите, заходите, девочки, я вас ждала. – Она распахнула скрипящую дверь шире. На осколки на полу женщина посмотрела как на досадное недоразумение и справилась с мимолетной неприятностью, захлопнув перед ней дверь. За мгновение до этого Катя зачем-то подхватила спинку зеркальца, на котором пестрели жизнерадостные цветы, и положила ее в карман плаща.

Прихожая продолжалась длинным коридором, в котором все плыло в жемчужной дымке. Приглядевшись, Катя поняла, откуда взялся этот туман – мебель и вещи кругом были покрыты светло-серой пылью. Захлопнувшаяся дверь подняла небольшую бурю, пыль принялась было перелетать с предмета на предмет, но тут же успокоилась. Женщина чихнула.

– Ох господи. – Она переступила через какой-то пакет. – Ваня наш уехал опять куда-то. Полгода его не видела. Я ему перед отъездом предложила тут ремонт сделать. Я обещала Оленьке, Ваниной маме, что буду ему помогать во всем. Ремонтники эти только обои на кухне содрали и вон там стену разворошили. Отсюда и пылища. И исчезли куда-то. Деньги они, конечно, взять не забыли перед этим… Тут ванная, тут туалет, а там кухня. Пойдемте туда.

На стенах коридора висели фотографии в рамках, но разглядеть, что на них изображено, было невозможно. Катя распознала только глазастую барышню в берете. Со стены в конце коридора действительно словно была содрана шкура, и стена стыдливо алела кирпичами.

На кухне пыли было меньше. Они сели за шаткий стол, накрытый узорчатой клеенкой.

– Хорошо еще, что Артем сюда вселился, мы хотя бы на кухне с ним порядок навели. Сюда садитесь, пожалуйста. Кто же из вас Арина, наверное, вы?

Арина кивнула.

– Ну конечно, глаза Лидочкины. А вас как зовут?

– Катя.

– Я – Эмма Константиновна. Мне как Лидочка позвонила, я сразу поняла, что вы-то мне и нужны. Мы с Ваниной мамой лучшие подруги. Были. Раньше они тут жили в двух комнатах. Ваня, его мама и бабушка. А до революции их семье не то что эта вся квартира, весь этаж принадлежал. Ну, когда это было. Потом-то тут кто только не жил… В девяносто седьмом они смогли две комнаты выкупить. Ну а теперь Ванечка один остался. Только он все ездит где-то… Пойдемте, я вам комнату покажу.

Они вернулись в коридор и двинулись сквозь пыльную дымку.

– Там Ванина комната, она сейчас закрыта, в той вещи хранятся. Ваша – напротив.

Эмма Константиновна толкнула дверь.

Все в комнате было ненавязчиво противоречивым, и все, что здесь когда-то происходило, начиналось с энтузиазма и заканчивалось унынием. Высокий потолок был украшен лепниной – в одной стороне кипенно-белой, видно, кто-то пытался ее очистить. Но уже ближе к середине потолка пыл очищальщика сошел на нет. Вторая половина лепнины была серой от пыли, которая только придавала лепнине характера и красоты, усиливая ее рельефы и фигурность. Комнате принадлежали два окна от роскошного эркера, виднелся угол соседнего дома. Вторая же часть эркера, видимо, принадлежала комнате соседа. Стена, разбившая единое когда-то пространство, словно вгрызлась в потолок.

– В этой комнате и в той, где Артем обитает, соседи жили. Стену все хотели снести, чтобы было как раньше. Но никто так и не занялся этим: все деньги на покупку комнат ушли. А потом то одно, то другое…

В углу зеленела массивная печь с модерновыми вьюнками-растениями, симметрично расползавшимися по ее глянцевому боку. Катя погладила какого-то нелепого, цвета песочного печенья зверя на изразце. Потом разглядела петухов, львов и коротконогих лошадей в яростном ржании.

– А печку можно топить? – спросила Арина.

– Нет, что ты, детка. Ничего тут нельзя топить. Дымоходы все забиты. Но зимой батареи очень горячие, не замерзнете.

Они прошлись по большой квадратной комнате. Две кровати, грузный тяжелый шкаф, потом почему-то буфет, дальше раскинуло лапки старинное трюмо. Под окном – черный чемодан, служивший столиком. Кружевная салфетка на нем сияла белизной вырезанной из бумаги снежинки.

Перед уходом Эмма Константиновна постучала костяшкой пальца по двери в соседнюю комнату.

– Артем, можно вас на минутку?

Дверь открылась, и из нее выглянул худой паренек в очках. Волосы у него были взъерошены, на щеке сиял веселый синий росчерк, случайный след шариковой ручки. Он удивленно посмотрел куда-то мимо девочек.

– Вот, соседки тут будут жить. Арина, Катя.

Сосед рассеянно кивнул и сказал:

– Чудесно, Эмма Константиновна!

– Вот и молодец.

Когда Эмма Константиновна ушла, Катя справилась с фрамугой в комнате и распахнула окно. Стало шумно, зашуршали машины, зазвенел трамвай, кто-то на улице крикнул «Захлопнись!».

– Смотри, Питер с нами уже говорит, – улыбнулась Арина.

В магазине на углу они купили постельное белье и зачем-то блинную сковороду. По дороге обратно рядом с мусоркой Катя обнаружила фарфоровую, покрытую блестящей глазурью статуэтку – тяжелого дога с усталыми глазами, а еще советскую полку-этажерку для книг. Через неделю этажерка обрушилась на пол, скинув книги, которые привезла Катя, вместе с догом. Каким-то чудом дог не пострадал, зато продавил в паркете ямку.

«Спасся, нашел дом и теперь умирать не собирается», – думала Катя, обнимая пса. В гладком дожьем ухе отражался кусочек комнаты.

На кухне стояло сразу два буфета – старинный темный из резного дерева и советский белый с фанерными дверцами. Внутри белого они нашли немного посуды, резной был пуст. Потом три дня мыли все в комнате, на кухне и в прихожей. Катя вытирала пыль со стекол и рамок, и один за другим показывались люди, словно выглядывали из прошлого, с любопытством на нее смотрели.

Зеленовато-серая, видимо самая старая, фотография: женщина с высокой прической сидит, сложив руки на коленях, рядом полубоком, чуть выставив вперед ногу, мужчина – усы, пенсне, шляпа, спокойный взгляд, снизу надпись: «М. Мартынов». Позже Катя узнала, что это фамилия фотографа.

Молодой загорелый мужчина в военной форме мягко улыбается, женщина в платье, невесомый ситец, лицо настороженное, посредине – девочка с коротко стриженной челкой в белом, с рукавами-фонариками платье, сидит на каком-то цилиндре, похожем на шляпу фокусника, родительские руки нежно поддерживают ее, подпись: «Ленинград, 1933».

Рыже-коричневый снимок: две девочки в купальниках на фоне моря, Гагры, 1972.

Семья, три поколения, видимо: бабушка-мать, дочь-мать и в каком-то особом сиянии любви – мальчик, внук-сын. Даты нет.

Катя долго рассматривала и другие фотографии, заметила повторяющиеся лица, которые менялись от возраста к возрасту. Дети на снимках росли и теряли тревожность (Катя давно замечала, что малыши на фотографиях часто выглядят испуганно) и становились веселее. Взрослые, наоборот, грустнели и роняли осанку. Поняв, что разглядывает на снимках течение чьей-то жизни, Катя почувствовала неловкость, будто подсмотрела чужую семейную тайну.

Позже, когда они уже познакомятся с Ваней, он расскажет, что, когда в конце девяностых выкупили две комнаты, мама с бабушкой почти сразу осуществили свою давнюю мечту: развесили семейные фотографии. До этого фотографии хранились в большом старом альбоме, первый снимок был сделан еще до революции. Тот самый, где женщина с пышной прической и мужчина в пенсне, – теперь он висел первым в коридорной галерее. Планов у мамы и бабушки было много, но дальше развески фотографий почти ничего не двинулось. Половину старых вещей и соседского хлама выбросили, часть вещей отнесли на чердак-антресоль. А потом все как-то стало крениться, удавалось что-то начать, но ничего не получалось закончить, потом… Но тут Ваня прервался и сказал:

– Ну, в общем, уже почти сто лет с момента, как ее растерзали на части, квартира пытается обрести законченный вид и все не может. Не получается у нее. Ну, или у нас. Но это мелочи. Ты видела, какие тут показывают закаты?

Закаты действительно показывали, в определенный час дня можно было садиться у окна и смотреть их, как кино. Особенно закаты удавались в дни перед грозами, снегопадами, затяжными дождями. Небо над крышами меняло оттенки от темно-фиолетового до ярко-малинового, а частые кучевые облака висели грандиозными пышными шапками, создавая целые облачные миры: башни, дома, диковинные, перевернутые вверх тормашками звери.

* * *

Сосед Артем оказался неуловимым. Первые несколько недель его вообще не было видно. Из комнаты не доносилось ни звука, было совершенно непонятно, дома он или нет. Все лучше, чем какой-нибудь буйный или дебошир, думали девочки. Пару раз они пробовали постучаться в дверь, но на стук никто не открыл. Потом они догадались, что тихий сосед работал по ночам, а днем спал.

Дверь в комнату соседа, в отличие от скромной дверцы в комнату девочек, была двустворчатой, с матово-стеклянными квадратными оконцами. Долгое время оконца были темными, словно внутри завешены шторы. Но через неделю и днем и ночью оконца стали светиться неоново-марганцовочным светом.

– Загадочный сосед нам достался, конечно, – говорила Арина. – Что он там делает?

Она снова вышла и постучала в дверь, и снова никто не открыл.

Ночью Кате снилось море. Она стояла в нем по щиколотку, небо было высоким и тоже светилось неоново-марганцовочно. Катя ела большой бархатистый абрикос, сок капал куда-то вниз, в теплые, обнимаемые зыбучим тонким песочком ноги. Небо потемнело, приобрело бордовую серьезность и принялось сбрасывать на Катю крупные капли дождя. Она отпустила косточку от абрикоса в море. Море слизнуло косточку. Холодные, похожие на ледяную крошку капли били все сильнее. Вместо подушки она проснулась в луже. Катя резко вскочила, и вода полилась ей за шиворот. Она кинулась будить Арину и тут же услышала звонок во входную дверь и невнятные крики:

– Ла-ли-лай-й-ей-те!

Катя выбежала в коридор, в котором в медленной прохладной реке плавала пластиковая белая тарелка. Тарелка покружилась в водовороте и деловито поплыла по коридору. Следом из комнаты соседа начали выплывать помятые пластиковые бутылки, стаканчики и пакеты. Их было так много, что Катя невольно залюбовалась этой невесомой флотилией, которая будто точно знала, куда плыла. В дверь продолжали звонить. Из комнаты в закатанных по колено штанах шагнул сосед и сунул Кате в руки коробку.

– Отнеси на кухню, плиз.

Катя послушно отнесла коробку на кухню и поставила на стол. На кухне дождь с потолка не лил, но вода поступала рекой из коридора. Сосед пошел открывать.

– Молодой человек! Что у вас творится? Вы нас заливаете.

– Здравствуйте. Это не мы заливаем, это нас заливают. – Голос соседа звучал очень спокойно, почти успокаивающе. – Идите выше.

Мирный уверенный тон вернул Катю в реальность. Она вдруг осознала, что это не сон, и тут же почувствовала ноги и что омывает их совсем не морская, а обычная водопроводная вода, пахнущая рекой. Сосед продолжил носить на кухню какие-то вещи. Двухстворчатые двери в его комнату оказались распахнуты. Там было сумрачно и только привычным марганцовочным светом освещало один угол. Вода стекала водопадом ровно посередине потолка. Катя вспомнила, что в древнем шкафу, который стоял в прихожей, она видела резиновые сапоги. Она дошла до шкафа, открыла дверцу, сверху на нее упала пустая коробка, которая тут же поплыла по водопроводной реке. Катя нашла сапоги, обулась и вернулась в свою комнату. В комнате лило только на Катину кровать, точнее, на то место, где она до этого стояла, Арина уже отодвинула ее и поставила туда таз. Получалось, что вода в комнату, кроме портала над Катиной кроватью, попадала только из коридора. Но коридорной реке мешали порожек, непонятно зачем тут расположенный, и решительная Арина с тряпкой, которая без остановки собирала и выжимала воду в ведро.

– Ты где там пропадаешь? – сказала Арина, откидывая тыльной стороной ладони непослушную прядь волос. – Помогай.

До утра они собирали и выжимали реку, не пускали ее в комнату, снова собирали и выжимали, пока река не иссякла, а вода с потолка не перестала литься. Тогда они упали в Аринину постель, не найдя сил перестилать Катину, и провалились в темную сонную яму. Кате уже не снилось ни море с малиновым небом, ни абрикос, а только круглые пластиковые тарелочки, которые колесами катились вниз по ступенькам их парадной.

* * *

Утром Катя впервые увидела соседа на кухне. Арина убежала на работу – она уже работала в газете. Осмотревшись, Катя поняла, что ночной потоп почти ничего не испортил, но жестоко расправился с ее любимой книгой – лекциями Набокова по русской литературе. Страницы вымокли так, что кое-где расплылись слова. Книгу было ужасно жалко.

«Бедный маленький чиновник принимает важное реше…».

Катя растопырила страницы, положив книгу на подоконник, и отправилась на кухню. Сосед стоял у плиты и варил кофе. На полу рядом с холодильником стоял ящик яблок. Сосед оглянулся и сказал:

– О, привет. Кофе будешь?

Катя кивнула. Сосед протянул ей бледную худую руку, прохладную и сухую. Два пальца были в пластырях, которые, судя по их серому цвету, были наклеены давно:

– Привет поближе. Ты Катя или Арина?

– Катя.

– Тема. – Он отвернулся к плите.

– А откуда яблоки?

– Благодетель наш, алкоголик Аркадий принес.

– Что за Аркадий?

– Ну сосед, который нас залил.

– А-а…

– Пришел утром, говорит, у него есть только яблоки и груши, а больше ничего нет. Карманы выворачивал, жаловался на жизнь и судьбу. Бухой уже, конечно. Я выбрал яблоки. Правильно?

– Правильно. Наверное.

Катя смотрела то на яблоки, то на кофе. По одному из яблок ползала крохотная зеленая гусеничка.

– Только молока нет, извини. – Сосед перелил кофе в чашки.

– Я без молока как раз и пью. – Катя сделала глоток. – Интересно на тебя посмотреть. Иногда думали, жив ли ты вообще.

– Ну, я когда увлекаюсь чем-то сильно, вообще не могу оторваться. Есть забываю. Гиперфиксация. Хорошо, когда что-нибудь извне мне напоминает, что пора сделать перерыв.

– И вот оно: среди ночи начался дождь прямо в квартире?

– Ага, это точно был знак.

– Знак свыше.

Сосед засмеялся.

– Ты был такой спокойный…

– Ненавижу психовать по мелочам. А это мелочи.

Катя вспомнила Набокова и бедного маленького чиновника:

– Это значит просто, что потоп не испортил ничего важного для тебя.

– Ха. А ты не так проста. Выглядишь как ребенок, а выводы у тебя прямо взрослые.

Кате резко стало скучно. Она сделала последний глоток кофе, поднялась, открыла кран и вымыла кружку.

– Ладно, прости. – Тема подошел к плите, налил из турки еще кофе. – Я совсем не то хотел сказать. Две недели спал по четыре часа, а тут еще этот потоп. Одичал немного. Я опять забыл, ты Катя или Арина?

– Наташа.

– Все-все, теперь точно запомнил, что Катя. Это я пошутил. Вот смотри.

Он взял с подоконника шариковую ручку и написал на запястье «Катя».

– Клянусь не мыть эту руку, пока не запомню.

– Вот это жертвы.

– Еще кофе будешь?

– Мне одной чашки хватит, спасибо. – Катя собралась уходить.

– Оки, Катя. Приходи, еще сварю.

– Через две недели приходить?

– Не, я кое-чего добился, теперь можно немного отдохнуть. Сейчас, может, позагораю вообще.

– В сентябре самое время.

– Ну да, пролетело лето. Но раньше я не мог.

– У тебя там что, есть балкон?

– У меня есть кое-что получше. Бери яблоко, раз кофе не хочешь. Покажу тебе питерский солярий.

В комнате были раздвинуты шторы и все вокруг заливал солнечный свет. Вдоль одной стены тянулись длинные полки, на которых вперемешку стояли пробирки и лежали горками тетрадки и книжки. А другая была вдоль и поперек исписана надписями и цифрами – фломастерами прямо на светлых выцветших обоях. Ниже виднелось ведро, заполненное пластиковыми бутылками, одноразовой посудой, баночками из-под йогурта. У доставшейся соседу части окна стоял старинный резной письменный стол с выдвижными ящиками. Стол вместе со всем, что на нем находилось, был укрыт целлофаном. Часть вещей кучей лежала в углу – следы ночного катаклизма. Рядом притворялся мрачной горой очередной буфет.

– Тут в каждой комнате по буфету?

– Ха, точно. У вас тоже буфет в комнате?

– Ага.

– Буфетный дом.

– А там что за лестница?

– Это ход на чердак. Точнее, на антресоли. Там когда-то прислуга жила.

Они забрались по лестнице наверх и оказались в темном пространстве, заваленном вещами: старые стулья без сидений, стопки журналов, коробки, чемоданы, велосипеды.

– О-о-о, как тут интересно, – сказала Катя.

– Что? А… Обычный хлам. Тут же соседи регулярно менялись, когда здесь коммуналка была. Вещи постоянно мигрировали на этот чердак – то одни что-то оставят и переедут, то другие. В общем, набралось барахла. Так и лежат, разбирать особо некому. Да и незачем.

– А хозяева квартиры где?

– Бабушка и мама Вани умерли несколько лет назад.

– Как грустно. А сам он когда появится?

– Скоро должен быть. Он же живет как хиппарь. Автостопствует. До Владивостока умудрился в этом году добраться. Но уже назад едет, писал мне недавно. Нравится ему разъезжать, смотреть на города, людей, дороги эти бесконечные.

– А тебе не нравится?

– Мне? Не-а. Я бы и месяц из дома не выходил. Я один раз с Ваньком съездил этим его автостопом, больше не хочу: обгорел, потерял рюкзак, сломал руку.

– Все за один раз?

– Ну. Просто не мое.

Они выбрались на крышу и прошли по дрожащему металлу к башенке с флюгером.

– Вот тут я люблю сидеть. Ничего так отсюда вид.

Петербург перед ними серел и розовел черепицей. Воздух был пропитан сентябрем: пахло сырым асфальтом и жженой листвой. Ветер слегка шевелил кроны деревьев.

Тема уселся, достал сигареты, щелкнул зажигалкой:

– Не куришь?

Катя покачала головой.

– А я вот иногда порчу здоровье. Раз в пару месяцев, когда на крыши эти смотрю.

Запах сентября смешался с сигаретным дымом.

– Странно, у нас предпоследний этаж, а есть выход на крышу, – заметила Катя.

– Ну да, так интересно выстроен дом. А вот Аркадий свои ключи от крыши выкинул: боится по пьяной лавочке залезть сюда и свалиться.

– Предусмотрительно.

Катя села рядом и вытянула ноги. Некоторое время они молчали, наблюдая, как тень от тучи плывет, обнимая крыши. Тема протер очки футболкой, затянулся, выдохнул дым и сказал:

– Ничего так городок. Ради такого можно и попробовать спасти человечество. Как считаешь, стоит его спасать?

– Конечно стоит.

– Ты добрая. Ну, значит, будем спасать.

– Хочешь сказать, ты там у себя мир спасешь?

– Время покажет. По крайней мере, пытаюсь.

– А что ты там вообще делаешь?

Тема глотком допил кофе и сказал:

– Пойдем, покажу.

* * *

– Этот кусок неделю назад был больше примерно на… – Тема повернулся к столу, нашел тетрадь и стал ее листать. – Сейчас… Так, где тут июль… Уже октябрь скоро, ничего себе. А, вот, вчерашняя запись. Получается, на три с половиной миллиметра.

Катя смотрела в аквариум, на дне которого лежал кусок пластикового стаканчика. Над аквариумом сияла тем самым марганцовочным светом лампа.

– А что это? – сказала Катя.

– Поедаемое.

– Кем? – этот разговор загадками Катю и увлекал, и раздражал одновременно.

– Бактериями.

– Ого. Что за бактерии?

– Специальные. Я учу их поедать, то есть разлагать пластик, превращая его в тепло.

– То есть это маленькая тепловая станция?

– Ага, типа того.

– Так это ты все придумал?

– Нет, конечно, над этим много кто в мире работает. Но я пытаюсь создать у этих бактерий зверский аппетит.

– Ого. А их не залило ночью?

– Конечно нет. Все, что важно, у меня тут надежно защищено – хоть от дождя, хоть от потопа. А что не защищено – не важно. Я просто уже терял как-то результат месяцев работы из-за похожей ситуации. Ну не совсем такой, там просто из-за моей халатности. В общем, не важно. Теперь я таких ошибок не повторяю.

Он надвинул на аквариум прозрачную крышку.

– Эта крышка еще и прочная – на случай, если что-то свалится сверху. – Тема постучал по ней пальцем.

– А что потом?

– Когда?

– Ну когда ты сделаешь бактерии очень прожорливыми.

– Надеюсь, мы сможем с их помощью очистить океаны.

Так Катя узнала про три места в квартире, которые оказались сложнее, чем можно подумать. На крыше было легче всего поймать себя в настоящем, зафиксировать упоительный момент радости, чердак отправлял в прошлое, а комната Темы, в которой бактерии грызли пластик, давала надежду на будущее. Но все это она поймет намного позже, а пока ее воображение захватила идея о том, как что-то крохотное и невидимое может спасти целую планету. Вспоминались еще руки соседа: тонкие пальцы, чернильные пятна, сигарета подрагивает, жалуется на скорую смерть, еле слышно потрескивает.

После того утра Тема снова исчез в своей комнате, и Катя подумала, что теперь увидит его не скоро. Но он стал чаще появляться на кухне, а порой даже сам стучал к девочкам в дверь и звал посидеть на крыше.

Было бледное утро, начало октября, Тема варил кофе, Катя мыла посуду. Тема посмотрел в окно и вдруг полез открывать форточку. Забравшись на подоконник, он закричал:

– Привет, бродяга!

Через пару минут входная дверь открылась, и в прихожую шагнул Ваня: высокий, загорелый, с огромным рюкзаком за спиной. И улыбка, улыбка, улыбка. Казалось, что вместе с Ваней в прихожую вплыло что-то веселое и солнечное, похожее на теплое, нежаркое лето.

– Ваня! – протянул он Кате руку.

– Катя.

Ваня повернулся к Теме:

– Квартиру еще не спалил?

– Да нет… Тут скорее наоборот.

– Затопил соседей, что ли?

– Не, нас немножко подзатопили.

– Аркадий?

– Ага. Три этажа залил. Но ничего. Мы с девчонками справились.

– Он хоть бы слово сказал.

– Ты его встретил, что ли?

– Ага. Чай будете? Я привез из Краснодара вкусный.

– Валяй.

– Я еще новость сейчас расскажу, упадете.

– Ну-ка.

– Конец эре автостопа. Гагарин полетел в космос.

– Чего?

– Я машину купил. Вон стоит.

Они выглянули в окно и увидели внизу белую «девятку».

– Ого. А права у тебя есть?

– Нет, но я сдам.

– А как ты ее пригнал без прав?

– Я не пригонял. Я сейчас у Аркадия купил.

– В смысле – сейчас?

– Ну, встретил его у подъезда, слово за слово, и купил. Она ему не нужна.

– Она хоть на ходу?

– Ну да. Аркадий говорит, она вообще «ласточка» и незаменимая подруга. О! Я же еще вон что привез. Диско-настроение из Саратова. Мне там подарили.

Ваня достал из рюкзака диско-шар размером с маленький арбуз. Тут же подвесил его под потолком. Словно обрадовавшись, шар закрутился и, поймав внезапный солнечный луч, разбил его на три десятка крохотных солнечных зайчиков, которые задвигались по буфету, холодильнику и стенам, как живые.