Пока Ваня вместе со всеми катал по сцене шкаф, его не покидало смутное ощущение, словно его преследует слабый, почти незаметный, но при этом навязчивый запах. Потом он понял, что шкаф этот чем-то похож на шкаф из его прихожей. Он стоял там еще со времен, когда была маленькой Ванина бабушка. Шкаф большой, тяжелый, громоздкий, с резными дверцами и потертыми эмалированными ручками. Он обитал в прихожей как реликтовое, древнее существо. Ваня помнит, что в детстве ему казалось, шкаф дышит. Когда в ночных потемках Ваня пробирался на кухню за стаканом воды, он слышал то тяжелые вздохи, то усталое поскрипывание, то еле слышное бормотание. Удивительно, но в детстве Ваню это совсем не пугало. В то время в других комнатах еще жили соседи, но Ваня был уверен, что звуки принадлежат не им. Просто в детстве ему долго казалось, что все вокруг живое, только живое в той или иной степени. Шкаф живой немножко, старый мамин медведь, набитый тяжелыми опилками, живой чуть побольше, в маминой готовальне обитают металлические инструменты, которые оживают и бродят по столу ночью.
Шкаф был бездонным как во времени, так и в пространстве. Вся соответствующая сезону одежда висела на плечиках слева. Вторая часть шкафа, справа, пряталась за намертво заевшей дверцей. Открыть ее было невозможно. Еще в глубине верхней полки стояли такие же, как шкаф, реликтовые коробки, и заглядывать в них не решались, будто не хотели тревожить древний дух.
Мама работала инженером-конструктором: чертежи на ватмане, миллиметры-расчеты, линейка под названием «рейсшина», которая гуляла по бумаге. Маленьким Ваня бывал у мамы на работе – нюхал ластик, двигал рейсшину, рассматривал темно-темно-синюю тушь в баночке, она плескалась, если взять баночку в руку. Еще Ваня знал, что работать на ватмане, а точнее, на куль-мане нужно очень аккуратно. И что исправить ошибку можно только пару раз, дальше бумага скатается и ластик не поможет. Потом, конечно, работу облегчило появление компьютера и специальных программ, которые мама легко освоила. Дома же она сохранила любовь к остро заточенному карандашу и много рисовала. Мама делала изящные маленькие зарисовки – чаще всего птиц и диких животных. Для Вани она нарисовала целую книжку о приключениях сорванца-воробья в смешной клетчатой кепочке. Слов в книжке было мало, как раз столько, чтобы книжица, соединенная нитками, стала первой Ваниной книжкой и на долгие годы – самой любимой.
«– Кто ты?
– Я воробей.
– Куда ты?
– Поищу крошек и приключений!
– А зачем?
– Чтобы было веселей».
Утро, зима, темно за окном, свет от люстры, который вечером лился мягко и тепло, включенный утром, жестоко ранит. Спать. Спать. Подушка. Одеяло. До вечера – целая жизнь. Мамы поднимают сонных, теплых детей в сад, дети сопротивляются неестественному и чуждому вставанию в такую рань, в такую темень, они клонят голову, засыпают за столом. Но надо спешить, матери покрикивают, тормошат, кофточка, еще кофточка, шарф, две шапки, теплые штаны, теплая куртка, еще шарф, не пошевелиться, пальцам ног тесно в тяжелой обуви, так хочется свободы пальцам, чтобы босиком по полу, по земле, по песку, по траве. И много спать, и много смеяться. Но – блеклый свет подъезда, сосед с помятым лицом, едко пахнущий сигаретами и чем-то кислым. Почему взрослые так плохо пахнут? Только мама пахнет хорошо – молоком или духами, но мама по утрам не улыбается и не пахнет, только держит крепко за руку, и ладонь у нее мелко дрожит. Никто не знает, что у мамы дрожит рука, а ты знаешь, неясно почему, но потом станет ясно, что от недосыпа и утренней тихой ярости.
Ваня рос, мама и бабушка не требовали никаких достижений. Просто говорили: «Главное, чтобы ты был здоров. И счастлив». Поэтому он много думал о счастье и мало о математике и физике, получал по ним еле живые тройки, которые должны были расстраивать точно-научно устроенную маму, но мама оставалась верна тому, во что верила: здоров, счастлив.
Остальное не важно.
С гуманитарными науками все было хорошо, Ваня легко успевал заниматься и русским, и литературой, и языками, которых к окончанию школы учил сразу четыре: английский, французский, испанский, в последний год в школе организовали кружок по японскому, и Ваню прибило и к нему. У Вани не было ни одной идеи, куда поступать, поэтому он подал документы в несколько вузов, прошел в Герцена. Тогда же он начал путешествовать автостопом, ездить с друзьями на музыкальные фестивали в калужских лесах, сперва на пару дней, просто потусоваться, позже – на несколько месяцев, чтобы помогать в организации. Каждый год, чтобы подготовить фестиваль, нужно было возвести на поляне в лесу целый город: построить сцены и мосты, башни, кухни, провести освещение и сделать многое другое, чтобы в июне сюда могли приехать тысячи людей. Фестиваль создавался волонтерами, и Ваня был одним из них. Он чувствовал себя особенно спокойно и счастливо в такой походной жизни, месяц жил на фестивальной стройке, потом ехал куда-то автостопом, потом заезжал еще на какой-нибудь фестиваль, дальше снова ехал, ехал и ехал. Когда он добирался до границы с Монголией или Китаем, он понимал, что можно уже поворачивать назад. И снова дорога.
Иногда он сверялся сам с собой.
Здоров. Счастлив.
Всякий раз, когда Ваня возвращался обратно в Питер, его уже собирались отчислять, но не успевали, он быстро что-то сдавал, опять уезжал, снова приезжал и сдавал, но еще через год его все-таки отчислили, он что-то досдал, поступил на другой факультет. Идея высшего образования по-прежнему казалась ему несущественной, но для чего-то необходимой, а дорога, леса, калужский утренний сырой туман по утрам и музыка, музыка, музыка, везде музыка – это и было жизнью. Он научился играть на флейте и укулеле, участвовал в квартирниках, выступал с уличными музыкантами, опять ехал и опять слушал, слушал, слушал. Постепенно он понял, что почти все его накопленные впечатления хранятся в звуках. Он снова отчислился, перепоступил, но впервые туда, куда ему действительно хотелось, и теперь учился на звукорежиссера.
Очередным маем Ваня снова отправился строить фестиваль, который с каждым годом становился все больше и масштабнее. Связи в этих местах не было, и, чтобы отправить или получить сообщение, нужно было подняться на высокий холм или забраться на дерево. В тот день сеть внезапно поймалась, и Ваня случайно увидел значок с конвертиком в телефоне. И еще двенадцать пропущенных звонков. Где-то поблизости запел зяблик, кто-то крикнул: «Ну! Тащи быстрей!», и за миллисекунду до того, как Ваня нажал на конвертик, он уже все понял.
Проводницы в синих жилетках проверяли билеты. Ваня зашел в вагон и стал пробираться к своему месту. Верхняя полка плацкарта. Вагон был полон жизни, пах дешевой лапшой, жирной колбасой, мокрой одеждой (на улице накрапывал дождь), по́том, сном, усталостью, уютом временного пристанища.
– Позвольте? – Ваня наконец добрался до своего места.
Напротив сидели седой мужчина в очках, полная женщина с девочкой и мальчик лет семи. Ваня закинул рюкзак на свое место и уселся с краю.
– Вы кушать будете? – спросила женщина. – Мы подвинемся, если вы кушать будете.
– Нет, спасибо, я сразу наверх.
Забрался. Поезд тронулся. Ваня зачем-то вытащил книгу. Спрятал книгу. Колыбельная качка, с волны на волну, чунга-чанга, катерок «Чижик». Ваня лежал, уставившись в гладкий потолок. Ехал и ехал, три года ездил, мало виделся с мамой. Что-то заставляло его уезжать. Не хотел чего-то замечать дома. Что делала мама все это время? От чего он бежал? В вагоне быстро стало душно, соседи приоткрыли окно, и с улицы проникали запахи: угольный дым, запах костра и сушеных яблок, сухой травы и ночной сырости. Колыбельная качка, может быть, так и будешь всю жизнь бултыхаться у буйка, между безграничной печалью и упоительным восторгом от мира. Деление клетки, фотосинтез, птица китоглав, закат над Рускеалой, обезьянка размером с палец, Гук и Левенгук, крик выпи в вечернем лесу. Маленький Ваня открывает мамину готовальню, рассматривает блестящие инструменты, мама дует ему в затылок, потом тянется к ножику и показывает, как она точит простой карандаш.
Внизу разговор.
– Деда, давай сыграем в слова.
– Она может подъехать и нас встретить.
– Она сказала, что не может.
– Почему?
– Деда, давай сыграем в слова.
– Ей неудобно.
– Если бы она приезжала, мы бы ее встретили.
– Деда, давай сыграем в слова?
– Что сложного – взять и встретить.
– Она не может.
– Тогда мы доедем сами.
– Деда, давай сыграем в слова!
– Возьмем такси и доедем.
– Да.
– Что, сложно доехать, что ли?
– Нет, не сложно.
– Деда, давай сыграем в слова!
– Какая проблема. Тем более что можно доехать на маршрутке.
– Завелся.
– Деда, у тебя кровь из носа!
– Возьмем и доедем. Сложно, что ли?
– Не сложно. Доедем.
Мама всегда молодая. «Ктотыяворобейкудатыпоищукрошекиприключений,
А зачем,
А зачем,
А зачем,
А зачем,
Чтобы было веселей».
Доедем.
Поезд равномерно раскачивался, Ваня падал и рушился, рассыпался. Снова и снова погружался в самое первое воспоминание. Мамины руки, желтый полумрак, уткнулся в мягкое плечо, мама укачивает, качка, волны, волны. На несколько минут, перед самым нырком в сон, он почувствовал успокоение. Будто смерть мамы – нелепая шутка.
«А в слова играть так и не стали», – подумал Ваня и отключился.
Проснулся от толчка. Ненавистная минута – поезд останавливается, резко прерывая сон. Голова казалась ясной, словно окатили ледяной водой, хотя в вагоне по-прежнему было душно.
Спустившись вниз, он пошел сквозь вагон. Спрыгнул со ступенек в ночную прохладу. На перроне стояла проводница. Без единого движения, не дыша, она смотрела перед собой. Ваня засомневался, живая ли она: ни моргания, ни пара из носа. Вдруг, не поворачивая головы, проводница заговорила:
– Курить вышли?
– Не курю.
– А я думала – курить. Все курить выходят.
Ваня не знал, что ответить. Посмотрел на луну, мимо которой тянулась длинная темная туча. Он решил возвращаться, повернулся, занес ногу на ступеньку. Проводница схватила за рукав.
– Нельзя внутрь.
– Почему? – удивился Ваня.
– Потому что проветривание.
Он вдруг заметил, что в вагоне нет стекол и из каждого окна смотрит черная бездна. Холод пробежал по спине. Ваня оглянулся на проводницу и увидел, что лицо ее худое, с заостренным носом и впалыми щеками. В черных глазах блеснула луна.
– А ты здесь останься, – сказала проводница, расчесывая себе лицо ногтями. На бетонный пол упала красная шляпка-берет.
Ваня проснулся. Сердце бешено стучало, воздуха не хватало. Он с трудом повернулся, зачем-то посмотрел на окно. Стекло было на месте. За стеной кто-то бормотал во сне: «Ботинки… Ботинки сними…» Поезд несся на полной скорости.
Спустя полгода после смерти мамы умерла бабушка. Ване было невыносимо оставаться в четырехкомнатной квартире одному, он позвал к себе пожить Тему, друга-биолога. Через месяц не выдержал и снова отправился в путь, оставив Тему следить за квартирой и разрешив ему сделать в одной из комнат биологическую лабораторию. Тема выращивал каких-то прожорливых бактерий.
А когда спустя полгода Ваня вернулся, еще в одной комнате уже поселились Арина и Катя. Перед отъездом Ваня попросил мамину подругу найти квартирантов. Он тогда еще с горькой усмешкой подумал, что за десятки лет пребывания коммуналкой квартира так привыкла к этому своему статусу, что продолжает притягивать в свои комнаты не родственников, а соседей. Но так или иначе, квартира, которая, по сути, была единственной Ваниной родственницей, притянула к себе тех, кто стал Ваниной семьей.
Ване всегда казалось, что люди находят друг друга совершенно случайно. Так ненароком прилипает кусочек ламинарии к какому-нибудь кораллу, и они остаются вместе навеки. Мир виделся Ване как огромный бездонный хаос. Как можно в этом хаосе найти кого-то специально? Он никогда не пытался кого-то искать. И течением к нему вынесло своих. Ваня верил в счастье случайностей.
Ваня говорит: все время теряю деньги и ключи.
Арина говорит: я их нахожу.
Ваня говорит: Арина гениально взяла интервью.
Арина говорит: Ваня гениально поставил звук.
Ваня говорит: Бримбориум, Залив.
Арина говорит: Терминал, Продукты.
Ваня говорит: Катя мне как сестра.
Арина говорит: Тема мне как брат.
Ваня говорит: звуки.
Арина говорит: слова.
Ваня говорит: у Арины злые шутки.
Арина говорит: у Вани красивый смех.
Ваня говорит: Тема теперь исследует вирусы.
Арина говорит: Катя изучает обэриутов.
Ваня говорит: идем в «Родину»?
Арина говорит: идем в Дом кино?
Ваня говорит: в Прагу на выходные.
Арина говорит: в Хельсинки на каникулы.
Арина говорит: Тема стал заведующим лабораторией.
Ваня говорит: Катя когда-нибудь допишет свою кандидатскую.
Ваня говорит: Арина убирает.
Арина говорит: Ваня гладит одежду.
Ваня говорит: лесные озера.
Арина говорит: Финский залив.
Арина говорит: гречка.
Ваня говорит: греча.
Ваня говорит: Русский музей.
Арина говорит: Эрмитаж.
Ваня говорит: Академия художеств.
Арина говорит: Штиглица.
Арина говорит: Таврический сад.
Ваня говорит: Коломна.
Ваня говорит: Малевич.
Арина говорит: Шагал.
Арина говорит: у нас есть Катя и Тема.
Ваня говорит: у нас есть Катя и Тема.
Арина говорит: хожу на рынок.
Ваня говорит: готовлю.
Арина говорит: сосны, песок, море, дорога, природа, крыши, бары, книги, прогулки, волны, искусство, рассветы.
Ваня говорит: сосны, песок, море, дорога, природа, крыши, бары, книги, прогулки, волны, искусство, закаты.
Арина говорит: мы почти десять лет вместе.
Ваня говорит: мы никогда не ссоримся.
Арина говорит: глупо расставаться, когда весь мир вот-вот закончится.
Ваня говорит: да, наверное, глупо.
Арина говорит: у нас есть Катя и Тема.
Ваня говорит: у нас есть Катя и Тема.
Арина говорит: где ты?
Ваня говорит: я здесь.
Арина говорит: ты как будто не со мной.
Ваня говорит: я здесь.
Арина говорит: у нас есть Катя и Тема.
Ваня говорит: у нас есть Катя и Тема.
Арина говорит: идет снег.
Ваня говорит: заметает.
Арина говорит: заметает.
Ваня говорит: заметает.
Арина говорит: я тебя не вижу.
Арина говорит: я тебя не вижу.
Арина говорит: я тебя не вижу.