Сейчас, когда все уже более-менее утряслось, можно написать обо всем подробно. Хочется просто как-то упорядочить мысли, чтобы победить хаос этих дней. Только что я десять минут искал ручку. Даже предметы сошли с ума и попрятались.
Вот как было. В конце октября я поехал к Марку Витальевичу, хозяину Элли, средних размеров черной дворняги. Ну то есть к бывшему хозяину. Мы познакомились года четыре назад, когда он пригласил меня помочь с Элли. У нее была небольшая проблема, точнее, особенность. Мы быстро добились успехов, Элли была очень способная. После того как случилась эпидемия, мы с Марком Витальевичем не виделись. А в октябре он вдруг позвонил. «Приезжайте скорее, Константин!» – сказал он мне по телефону. Я приехал. Он пригласил меня на кухню, налил чая. С самого начала мне стало мерещиться что-то странное в его квартире. Я долго не мог понять, что это. Пока мы пили чай, Марк Витальевич как-то сбивчиво рассказывал о своей жизни, то говорил что-то про литературу, то про какие-то вещи, то про какой-то желудь, то про какую-то Катеньку (тут я мог бы догадаться, что это за Катенька, но не догадался). Он ронял вещи, разбил чашку. Я понял, что ему плохо, но все никак не мог понять, как предложить помощь, чтобы он не отказался. Я отправился в туалет и, когда уже мыл руки в ванной, отчетливо понял, что именно не так в квартире. В ней пахло собакой. Но это еще ерунда, собакой может пахнуть даже тогда, когда ее давно в доме нет. Было что-то другое. И там, в ванной, где было тише, чем на кухне, я отчетливо услышал звук. Звук сдувшегося мячика. Или тонко скрипящих качелей.
Так скулила Элли.
Я тихо прошел по коридору в сторону комнаты и услышал его еще громче. Я не заметил, как ко мне подошел Марк Витальевич, и вздрогнул, когда увидел его рядом. Он вздохнул и сказал:
– Позвольте, Константин, я вам кое-что покажу.
Потом открыл дверь в комнату. В комнате сидела Элли.
– Простите, Константин, что втягиваю вас в это. Но мне очень нужна помощь. Ваша помощь. Кто лучше вас может здесь помочь?
Так я стал соучастником.
Какие эмоции я должен был испытать? Прятать животных строго запрещено еще с тех времен, когда они не все вымерли. В общем, милый Марк Витальевич толкал меня в сторону лютых неприятностей. Но при этом я был страшно рад увидеть живую собаку. Как только я увидел ее, я словно вернулся к самому себе. Вернулся во времена, когда я был кинологом. Во времена, когда я знал, чем должен заниматься, и знал, что делаю это очень хорошо.
Что ж, я сам что-то там говорил про ошибки, которых не насовершал. Видимо, пришло мое время. Звездный, так сказать, час. Я согласился помочь.
Вот что рассказал Марк Витальевич.
В середине эпидемии он отвел Элли к медикам в лабораторию. Власти тогда призывали (довольно быстро это превратилось в требование) отдавать домашних животных ученым. Поскольку так у них был шанс выжить за счет вакцины, которую начали разрабатывать. Но, как и всем другим, вскоре профессору сказали, что Элли умерла.
Потеря собаки подкосила Марка Витальевича, и дальше ему месяц за месяцем становилось все хуже. Закончилось все психиатрической больницей, где ему, к счастью, смогли помочь. А через несколько недель после того, как Марк Витальевич вернулся из клиники, он обнаружил Элли сидящей у его двери. Живую! Конечно, он решил, что это галлюцинация. Но Элли привычно нырнула в квартиру, побежала к месту, где раньше была ее миска, а профессор на автомате дал ей кусок курицы из холодильника. И когда курица исчезла, он понял, что Элли не мираж. Получалось, что в лаборатории умерли не все животные. Одна собака как минимум выжила. Профессор был потрясен и не знал, что делать. Совершенно непонятно, как Элли добралась до него незамеченной и как сбежала из лаборатории. Но хочу отметить, что это очень умная собака. И не только умная, но и, как бы сказать… тактичная, вот. Она никогда не лаяла без причины, всегда слушалась, легко выполняла команды и была совершенно неагрессивной. Проблема, с которой до эпидемии ко мне обратился профессор, была в том, что иногда Элли начинала долго и тихо скулить. Мне удалось найти с ней контакт, мы поработали, и проблема скулежа была решена. Этот звук я и услышал, когда в октябре Марк Витальевич позвал меня в гости. Звук сдувшегося мячика.
Я помог обработать Элли от паразитов, вычесал ее, залечил рану на лапе. Смог достать несколько мешков собачьего корма. Естественно, мы не выводили ее гулять, но эта умная собака все поняла и ходила в туалет в большой лоток, который мы для нее организовали. Но все равно через несколько дней Марк Витальевич предложил отвезти Элли к нему на дачу. Был уже ноябрь, и он сказал, что из соседей там зимой почти никто не живет. Профессору очень хотелось дать Элли возможность иногда гулять. Да и прятать ее было надежнее на даче, дом находится в отдалении, только несколько дач рядом, и сразу за домом лес. Ночью мы аккуратно вывели Элли и на моей машине отвезли к профессору в Комарово. После этого стали ездить к ней по очереди.
Сегодня я встретился с Катей и отдал ей ее записную книжку.
С сестрой мы тогда поссорились из-за этого. Я рассказал ей про Катю. И впервые в жизни не встретил понимания. Соня – мой самый близкий человек, с детства. Я даже не мог здесь про нее писать, так было больно.
Я рассказал Соне, что мне нравится Катя, что я знаю про нее все и что при этом мы не знакомы. Соня немного расстроилась. Но потом я рассказал про записную книжку, и она разозлилась. Я впервые в жизни видел ее такой. Она говорила, что так делать нельзя, что это подло по отношению к Кате. Что записную книжку надо вернуть, а от Кати отстать. Или все ей рассказать. Я тоже ужасно разозлился, и мы опять же в первый раз в жизни кричали друг на друга. Она ушла, а я хлопнул дверью ей вслед. Сейчас я понимаю, что больше всего злишься, когда тебя не просто обвинили, а обвинили справедливо. Разоблачили.
Нет, в тот момент я думал так: она ничего не поняла, ничего не поняла, ничего не поняла. В голове обида кусала досаду, и наоборот.
Потом я погряз в поездках к Элли и во всей этой конспирации. В какой-то момент я даже про Катю немного забыл. В середине января на даче вышел из строя газовый котел, благодаря ему дача отапливалась. Починить мы его не смогли, и нам пришлось в ночи отвезти Элли обратно к профессору домой. В эти дни профессор мне все время рассказывал про какой-то спектакль или концерт, который его студенты поставили недалеко от его дома. Но это полбеды, уже в квартире, когда мы приехали, профессор говорит:
– Знаете, Константин, в искусстве надо идти до конца. Всегда. Поэтому в концерте примет участие Элли. То есть Вера. Этот концерт запомнят навсегда. Как и «Три левых часа». Жизнь превратится в искусство. Искусство превратится в жизнь. Все неразрывно.
Какие левые часы, какая Вера. Я подумал, что профессор снова тронулся умом, это бывает, называется «рецидив». Но вел он себя очень спокойно и говорил это тоже. Будто просто был уверен в своем решении на все сто процентов. Будто в нашем мире, в котором вымерли все млекопитающие, выпустить живую собаку на сцену – рядовое событие. Я попытался его переубедить. Безуспешно.
– Вы не переживайте, – говорит. – Я сам ее отведу ночью в нужное место. Она умненькая, она там тихо посидит. А о вас я никому ни слова не скажу. С вами все будет в порядке.
Ну, думаю, совсем приехали.
На следующий день я на всякий случай пришел в этот особняк, где спектакль ставили, туда легко было пройти, за кулисы тоже. Все вокруг бегали, суетились, на меня никто внимания не обратил. Режиссер носился туда-сюда и орал что-то про чемодан. Профессора я встретил тоже за кулисами, он такой весь нарядный в костюме ходил, руки потирал. Объяснил мне, где Элли находится (в дальней маленькой комнатке), и дал ключ, чтобы я проверил, что с ней все хорошо. Я пошел туда, отпираю дверь и тут чувствую, что кто-то на меня смотрит.
Я оглянулся и увидел Катю. Я так и застыл с открытым ртом как дурак.
– Слушай, я все знаю про собаку. Ее надо отсюда уводить срочно. Причем незаметно.
– Куда?
– Не важно. Ты же на машине, верно?
Не так я представлял наш первый разговор.
– Снимай куртку, – сказала Катя. – Мы Элли в нее завернем. И вынесем отсюда.
Я кивнул, снял куртку, повернул ключ и открыл дверь.
Увидев нас, Элли побежала нам навстречу, а потом проскользнула мимо и понеслась по коридору в сторону сцены.
Мы побежали за ней.
Когда нас всех отвезли в отделение, я подумал, что больше оттуда не выйду. Но оказалось, что нас туда привезли не из-за собаки, а из-за драки. О собаке никто даже не спрашивал. Поэтому-то я и удивился, когда через пару часов нас выпустили. Сказали, что пригласят еще, если что. Полицейский, который нас выпускал, без остановки потягивался, зевал и хрустел пальцами.
В очередной раз я убедился, что жизнь состоит из мелочей. По дороге на концерт я увидел в урне зонтик. У меня такого не было: зонтик-трость, но маленький, наверное детский. У зонтика почти ничего не было сломано, только несколько ниток разошлось. Я, конечно, его забрал. Шел и думал, как буду его чинить. А через два часа я этот зонтик собственноручно сломал. Ваня (я тогда не знал, конечно, как его зовут) боролся со здоровенным мужиком, который размахивал ружьем, и силы их были явно неравны. Дальше я как-то смутно помню. Кажется, я подскочил к ним и ткнул зонтиком мужика в шею. Он обмяк, выронил ружье, перевалился через ограждение вместе с Ваней, и они упали вниз. Им дико повезло, потому что внизу стоял вмерзший в лед катер и расстояние, которое они пролетели, оказалось совсем маленьким. Оба почти не пострадали, отделались легкими ушибами.
Потом мы сидели в отделении. Здоровенный мужик оказался Стерегущим, которого я много раз видел у «Владимирской». Его отправили в другую камеру.
Вот что пишут в новостях.
«Девять живых собак в Петербурге
Петербургские власти сделали официальное заявление: в городе находится девять собак.
Невероятная новость потрясла весь мир. Группа российских ученых из Института сохранения популяции млекопитающих сообщила, что в их лаборатории находятся девять собак. Животные являются потомством нескольких особей, которым удалось выжить два года назад в разгар эпидемии. Выжившие животные были вакцинированы с помощью сыворотки, разработанной институтом. Уникальность препарата заключается в его способности формировать устойчивый иммунный ответ против вируса, уничтожившего большую часть млекопитающих.
В настоящий момент животные вакцинированы препаратом и имеют все шансы выжить, произвести потомство, а значит, мы можем надеяться на то, что в дальнейшем собаки будут существовать, как и раньше.
Напомним, что неделю назад общество всколыхнула новость: в Петербурге были найдены две живые собаки. Обе оказались сбежавшими из лаборатории института. Как и при каких обстоятельствах это произошло – не уточняется. УВД города сообщает, что по данному делу ведется расследование».
Девять собак. Вместе с монстроподобной Лапочкой, так «остроумно» назвали ту, от которой мы бежали. Все слухи про бегающую по городу собаку были не слухами. Дело в том, что вакцина на одном из щенков сработала, вызвав мутацию. Животное выжило и превратилось в огромное существо, довольно агрессивное, но при этом с высоким интеллектом. Зверь перемещался по городу ночью, прятался в здании заброшенного цирка, как-то добывал себе пищу и был неуловим. Поймать его удалось через день после нашей с ним знаменательной встречи.
Через короткое время появилась другая новость.
«Новые выжившие животные – по всему миру
В белый четверг, как теперь называют этот день, власти сразу пятнадцати стран заявили о сохранении популяции ряда животных. Как сообщается, работа велась в секретных лабораториях и каждая страна выступала ответственной за определенный вид. Также говорится, что выживаемость определялась способностью организма особи положительно реагировать на введенную сыворотку. Большая часть животных, которым вводилась сыворотка, не выжили. Однако некоторых удалось спасти. Не называя конкретно, в какой стране была сохранена жизнь какого животного, сообщается, что были спасены и находятся в количестве, способном возродить популяцию, следующие животные: корова, лама, коза, шимпанзе, белка, заяц, рысь, норка, бурундук, утконос, лемур, броненосец, тапир, домашняя кошка, домашняя собака.
Также стало известно, что успешно завершено шесть экспедиций в отдаленные территории планеты. Исследователям удалось ввести сыворотку обнаруженным там редким животным-эндемикам. Виды животных не называются».
Таким образом, у человека появился шанс частично восстановить утерянный животный мир.
«Конечно, на восстановление популяций потребуются десятилетия, – комментирует доктор биологических наук Алексей Курбатов, – а в некоторых случаях даже больше. Так или иначе, человеку важно переосмыслить свое отношение к животному миру и наконец осознать его ценность».
Вчера мне действительно позвонили. Но не из полиции, а из Института сохранения популяции млекопитающих. Они предложили мне работать с собаками. Оказалось, что сразу несколько человек порекомендовали им меня в качестве кинолога. Сначала Марк Витальевич, я так и не понял – то ли он нашел там какого-то знакомого, то ли еще что-то. Следом им обо мне сообщила Нелли Григорьевна, бывшая хозяйка бернского зенненхунда Авроры, та, которой я помогал продукты приносить и по дому всякое чинил. Аврора оказалась еще одной выжившей собакой, и Нелли Григорьевна, не помня себя от счастья, рассказывала ученым обо мне, мол, у Авроры со мной был прекрасный контакт. А еще в центре оказался один из моих знакомых по зооволонтерству и тоже обо мне хорошо отозвался. Не знаю уж, как это все вместе сработало, но специалистов в центре моя кандидатура почему-то заинтересовала. Я к ним съездил, и они взяли меня на работу.
С ума сойти.
Мы помирились с Соней. В тот вечер мы долго с ней говорили.
Последний год я думал, что просто много знаю про Катю. Ну да, знаю то, то и то, знаю, что она любит, чего не любит, куда ходит, где работает. Я думал, что когда так наблюдаешь за человеком и он ничего не знает, то не делаешь ему ничего плохого. Но это не так. Это самообман. Я ругал людей за эгоизм в отношении животного мира, но потонул в эгоизме своем собственном. Находиться под наблюдением неприятно. Как под увеличительным стеклом, так сказала Катя, и в этот момент мне стало больно. Я никогда не желал ей зла. Очень надеюсь, что она меня простила.
Все, что я делал все это время, было неправильно. Просто я остался без опоры. Был сам не свой. Теперь так не будет. Если уж человечество смогло немного исправить жуткие последствия своего существования, то и у меня должно получиться.
Окончательно потерять Катю – очень больно. Но кажется, теперь мне все же легче. Я вернулся к себе самому
Сегодня вечером мы с Соней открыли папку с фотографиями Микки, моего джека-рассела. Я не смотрел их с того дня, как Микки умер. Мы долго их листали, я вспоминал, каким он был иногда дурачком (как истинный джек-рассел, иногда не мог соотносить собственные размеры со своими бесстрашными поступками) и каким веселым и преданным был.
– Как ты считаешь, – спросила Соня, – чему люди могли бы поучиться у собак?
Я задумался.
– Не затаивать обид, не застревать в обидах и раздражении. И еще получать чистую радость от простых дел, отдаваться им всем своим существом.
– Тогда попробуем быть как Микки, – сказала Соня.
– Попробуем, – ответил я.
Вечером я сел чинить зонтик, которым ранил Стерегущего. И вспомнил тот самый первый зонтик. Его принес на прогулке Микки. Он так ему понравился, что мы забрали его домой. С тех пор он страстно полюбил находить выброшенные зонтики. И каждый нужно было непременно нести домой. Сначала я думал их тайком выбрасывать. А потом решил для интереса починить – тот, самый первый. Это меня увлекло. Потом Микки умер, а я продолжил их собирать.
Я включил подкаст и высыпал из коробочки заготовки для зонтика.
«Будем как Микки, – подумал я. – Попробуем».