Кто-то говорил: трудно принять, что твой друг – гений. Это было для Вани совсем несложно. Намного тяжелее оказалось принять, что твой друг – порядочная скотина. Не просто друг, а ближайший, с начальной школы, почти брат, не друг, а судьба. Что твой друг мечтает спасти мир и имеет все шансы это сделать. Но при этом тяжело ранит самых близких. Что в нем живет парадоксальная любовь к человечеству и пренебрежение к людям, отдельно взятым (кроме тех, конечно, кто, как и он, спасает мир). Что энергия у него бешеная, что он неутомим в работе и достижении целей. Что он совершенно беспомощен в быту и с трудом сможет вспомнить, где в доме хранится его зимняя одежда или хотя бы запасная футболка.

Лед Обводного канала лежал гладко, ровно, тускло. Ни одного следа не было на этом льду, никто не бродил по нему, как по льду Фонтанки или Мойки, никто шагами-следами не выкладывал слов, или сердец, или котов с длинными усами. Только столбы тянули через канал свои тонкие тени. Но Ваня любил гулять именно здесь, точнее, здесь начинать свои одиночные прогулки, которые случались редко. Чаще долгие хождения по городу были с кем-то – с Ариной, с Катей и Темой, с приятелями, гостями, кому-то он показывал Петербург, порой, наоборот, ему показывали что-то, потому что Петербург бесконечно рассказывает истории, даже когда не просишь. Но прогулки в одиночестве Ваня всегда начинал здесь, ему нравилось смотреть на силуэт еле живого Варшавского вокзала или брести дальше, преодолеть пару мостиков и уткнуться в реку Екатерингофку, пройти мимо маленького, похожего на резную шкатулку старого храмика, бордового, словно глиняного, а дальше бродить по малонаселенному промышленному островку и дойти до моста с названием Резвый. С Резвого он когда-то придумал вести подсчет скромных тихих мостиков, и эту коллекцию он любил зачем-то тайно, хотя причин на это не было совсем.

Гутуевский,

Бумажный,

Сутугин,

Граапский,

Банный,

Матисов,

Молвинский,

Таракановский,

Балканский

и другие.

Теперь горькие чувства смешивались в Ване с ромом и колой, он брел вдоль Обводного, и что-то мешало ему стыковаться с реальностью, с этой мостовой, с морозом, с дрожанием неоновых огоньков в подтаявших от реагентов лужах.

Соня не отвечает.

В перестрелке с браконьерами в тайге Камчатки погибли пять человек из пятнадцати участников экспедиции. Имена погибших не сообщаются. Напомним, что экспедиция в составе ученых из трех стран была отправлена на Камчатку с миссией найти уцелевшие виды животных. Связь с экспедицией удалось наладить, но потом она снова прервалась.

Однажды во втором классе, когда Тема и Ваня только подружились, они бегали в ожидании продленки, бросаясь пеналами и учебниками, и сбили со стола учительницы вазу с цветами. Ваза разбилась, и ее кусочки разлетелись по полу, вода залила стол и пол. Девятилетний Тема, не моргнув, пошел к шкафу, нашел тряпку, веник и совок и сказал:

– Ты чего застыл? Помогать будешь?

Они вытерли воду, собрали осколки в совок, и Ваня спросил:

– И что теперь? Спрячем?

– Зачем? – сказал Тема. – Она сейчас придет – скажем ей все как есть.

– Нам попадет от нее.

– Мы же дети. Кто не ронял ваз в детстве?

Тема смотрел на него ясными голубыми, какими-то слишком светлыми глазами, обрамленными прямыми ресницами, и именно тогда, как потом казалось, Ваня впервые заметил этот взгляд. Немигающий, немного даже пугающий своим непреклонным спокойствием и бледно-голубой прозрачностью. Взгляд, который редко встретишь у ребенка. Ваня же тогда реагировал, как реагировал бы любой ребенок, тем более что он был тревожным и впечатлительным. Поэтому разлетевшаяся на осколки ваза в его сознании смахивала на нехилых размеров катастрофу, схожую с упавшим самолетом, о котором в те дни говорили по телевизору.

Когда пришла учительница, Тема встретил ее словами:

– Светлана Михайловна, мы случайно уронили вазу. Извините, если надо, я завтра принесу другую из дома.

Учительница оглянулась на мусорное ведро, в котором блестели осколки вазы, с вопросительным «но» повернулась обратно к ним. Теперь Тема смотрел уже на нее этими стекольно-голубыми глазами, он не улыбался, но и не боялся. Не оправдывался, не отводил взгляд, а просто поставил перед фактом: «Так и так, случилось, получилось, надо исправить – исправим». Это потрясло учительницу, и она только пробормотала: «Да ладно, мальчики, не надо ничего приносить, вы что. С кем не бывает».

Позже Ваня иногда размышлял, не было ли это на самом деле хитрым ходом Темы, ведь после того случая за ним закрепилась репутация честного мальчика, и учительница даже рассказывала историю на родительском собрании. Но потом Ваня понял, что все так сложилось лишь потому, что Тема считал, что все всегда делает правильно. Ваня называл это словом «дар» и считал, что каждому в жизни дается какой-нибудь такой. Например, у Кати был дар оживлять любые вещи, делать все значимым и важным. У Арины был дар коммуникации, она могла найти общий язык с любым человеком, от пьяного забулдыги до чиновника в обтягивающей пузо белой рубашке. Дар, который был отведен Теме, – безграничная уверенность в себе. Он любил себя спокойно, без лишнего эгоцентризма, просто знал, что все, что он делает, – верно. Это редкий дар, и Ваня наблюдал, как Тема несет его через всю жизнь без лишних усилий. Теме ничего не стоило оставаться самим собой, тогда как большинство людей мучительно рефлексируют в попытках найти и зафиксировать самого себя – в сознании, в обществе, в жизни. Тем более что у Темы были все шансы вырасти нервным и неуверенным, поскольку отец его был деспотичным и не терпящим малейшего непослушания. Тема спокойно вытерпел отца до окончания школы, а потом навсегда прекратил с ним общение. Никаких мук выбора и лишних слов. Тема считал, что он достаточно натерпелся, миссию быть отцом его отец провалил и возвращаться к этой теме нет смысла.

Еще Тема хотел заниматься чем-то большим и глобальным, чтобы никаких полутонов и компромиссов, и выбрал дело, оспорить значимость которого было сложно. Он действительно собирался спасти планету и говорил об этом без иронии, с которой не расставался, когда рассуждал о вещах менее существенных. К людям с простыми человеческими профессиями он относился снисходительно, немножко сверху вниз, и вся эта глупая заносчивость от такого умного человека страшно раздражала Ваню, который никогда и никого не судил по профессии, а ценил только характер, доброту, вкус, в конце концов. В общем, с Темой было непросто. Но в нем любили блестящее чувство юмора, честность, смелость и умение дружить. Несколько раз Тема приезжал помочь Ване, то застрявшему в какой-то глуши за тысячу километров от Питера без денег, то заболевшему и попавшему в больницу в Томске, то сломавшему ногу в Петрозаводске. Никогда при этом не задавая вопросов, не предпринимая попыток отчитать. Достаточно было просто позвонить и сказать: «Братан, выручай».

Правда была и в том, что Катя смогла немного смягчить радикальную Темину сущность. В этом и было чудо их отношений. Поэтому непрогибаемый прагматик Тема принял и даже немного полюбил Катино, по его собственным меркам, не самое значительное занятие – филологию. Возможно, потому, что ему нравилось делать Катю счастливой. Он научился внимательно слушать ее рассказы о литературе, иногда читал книги, которые она советовала. Например, неожиданно полюбил Хармса и даже стал собирать его произведения в разных изданиях. Впрочем, все это не мешало Теме называть русскую классическую литературу невыносимо нравоучительной, а зарубежную – скучной. Споры обо всем этом тоже составляли значительную часть их, Вани, Темы, Кати и Арины, жизни.

Ваня еще раз написал Соне. Нет ответа.

Как нет и ответа на вопрос, какой дар был у Вани.

Еще Тема спасал Ваню каждый год в день смерти Ваниной мамы, отвлекая, забивая ему голову какими-то заботами, или, наоборот, говорил с ним о ней в этот день так, как умел говорить о болезненных вещах только Тема – ненавязчиво, коротко, аккуратно, и Ване на некоторое время удавалось потерять, забыть бесконечное чувство вины.

Мама прячет бутылку сладкой настойки в уголке за креслом, между стеной и тяжелой шторой. Мама наливает себе бокал вина каждый вечер. Мама прячет бутылку коньяка в ящике с постельным бельем. Веселая, сильная мама, рисовавшая маленькие нежные книжки и чертившая когда-то сложнейшие чертежи, выпивает каждый день, потому что, потому что, потому что, потому что.

Ваня до сих пор не знает почему. И даже у Темы он этого никогда не спрашивал, хотя знал, что тот найдет нужный ответ.

* * *

Соня не отвечает.

В баре темно, и только неоновые полоски лиловым намекают на свет. В углу бара – столик с двойным дном. Под прозрачным стеклом песок, на песке ракушки, кораллы и утонувший корабль.

Они с Соней виделись часто-часто, словно мимолетом, словно по делу, между делом, книга, пластинка, выставка, репетиция, книга, репетиция.

– Выйду позвонить, – говорит Соня и выбирается из-за стола. Шарф сползает с ее плеча и некоторое время тянется хвостом. Потом устало плюхается на пол. Шарф лежит на полу фиолетовый и уставший, будто спит. Ваня видит через оконное стекло, как снаружи у бара стоят Арина и Катя. Соня выходит, становится справа от входа и набирает номер. Соня говорит, Арина курит, Катя смотрит на Соню, но та ее не видит. Он ничего не рассказал Соне про Арину. Конечно, нужно было. Но ведь уже все это не имело значения. Он нашел то, чего не искал. И теперь все стало на свои места. Ваня прокручивал время назад. Могли ли они с Соней встретиться раньше? Он представлял, сколько раз они ездили рядом в метро, в трамвае, проходили мимо друг друга по мостовым, мимо, мимо, мимо, лишь беглый взгляд, и снова в разные стороны.

Соня не отвечает.

Все просто: надо бросить все и уехать вдвоем, Ваня и Соня, Соня и Ваня, никогда больше не дышать этим промозглым воздухом, не смотреть на чугунные цепи и обманчиво мягкие мраморные лапы, пышные гривы, а растить яблоки, груши, огурцы, помидоры. Сидеть на вечерней веранде, скрипящий дощатый пол, рассматривать крылышки мотыльков и златоглазок, вдыхать пар над вареной картошкой, обжигать пальцы о матовый алюминиевый бок кастрюльки, где-нибудь на юге, где до моря дорога вниз с горы, домики теснятся, под голубым высоким небом деревянные столбы с клубками черных проводов, двести пятьдесят солнечных дней в году, а сколько в Питере, где телефон, чтобы уехать, Соня должна ответить, какой пароль, ну, Соня не отвечает, прочитала, прочитала, не отвечает, ласт син рисентли, ласт син рисентли, ласт син рисентли, прочитала, не отвечает, прошло десять минут, двадцать минут, час, два, три, четыре, что хотел посмотреть, «склько солнчных днейвгоду в питере», реклама говорящие попугаи, реклама средств от паразитов, шестьдесят пять солнечных дней году, а будет еще меньше, пишут комментаторы, ну уж нет, засуньте себе в жопу свои редкие солнечные дни, теперь точно растить яблоки, груши, огурцы, помидоры, удивительные белые патиссоны, похожие на летающие тарелки, но дома у Вани не растут даже комнатные цветы, цветы нужно поливать, а про них все забывают, оба они глупые городские дети, девочка Соня, мальчик Ваня, дети большого холодного, заносчивого города, без этого болотного воздуха им будет некомфортно, от загара они перестанут чувствовать себя собой, их быстро начнет раздражать этот прилипчивый к рукам и щекам благодушный, щедрый дурачок-загар, их снова потянет к родному болоту, и вот уже лица их теряют золотистую загарность, привычно бледнеют, кожа снова прозрачная и чувствительная, они в блаженстве оборачиваются шарфами, выползают из дома в сырой воздух ноября, покупают фрукты, вкус которых не поймешь, где-то между яблоком и апельсином, не отличить, гуляя, заходят на Лютеранское кладбище или отправляются в Гавань, идут и говорят, что отправят будущих своих детей в школу имени Ива Кусто, или бредут вдоль Пряжки, или по Гатчинской с поворотом на Малый проспект, идут, идут, идут, снег, снег, люди ныряют в прорубь в Неве, и каждое утро приходит человек с ломом, чтобы прорубать им дыру во льду.

* * *

До эпидемии их семье, а именно так они себя называли, – Ване, Теме, Кате и Арине – мир казался гармоничным, и каждый вносил в эту гармонию что-то свое. Эпидемия все разрушила. Вот в чем было дело. Каждый из них потерял веру в гармоничный мир. Все пошло вкривь и вкось. Как сошедшая с ума швейная машинка, принявшаяся бешено пробивать пузыристые неровные строчки, сминать ткань, попадать по пальцам, жалить иглой. Жить стало больно и колюче. Но никто в этом не признавался. И еще никто не признавался, что и раньше все было неидеально.

– Тогда зачем тебе Катя вообще?

– Катю я люблю.

– А остальных?

– Остальных – нет.

Темно-синее небо. Мосты. Бледный месяц, ни одной звезды.

и еще эта

идиотская нежность

бесконечная нежность

К Соне.

К Кате.

К Теме.

Все потому, что, когда они вчетвером встретились, каждому не хватало чего-то и вместе они стали целым. Они с Катей – без отцов, а Ваня и потерявший недавно маму, Тема – решивший забыть отца, Арина… У нее, единственной, было все в порядке с семьей. Арина просто любила их троих, поддерживала, согревала, вдохновляла. Они вчетвером ездили к Арининым родителям, были у них на даче, отогревались вкусной домашней едой, заботой, вниманием и пониманием. Аринины родители безусловно любили ее и так же безоговорочно принимали всех, кого она любила.

К Арине.

Щедрая, мудрая, великодушная, добрая Арина.

Прийти, целовать руки и попрощаться.

* * *

Ваня добрел до дома, с трудом поднялся на свой этаж, мучительно вспоминал, в какую сторону поворачивать ключ в замке, еще и мир ополчился на Ваню, все вокруг расплывалось, вещи нападали на него, и он устало отбрасывал их в сторону. Так, размахивая невидимой булавой, раскидывая неприятелей, сшибая рамки со стены, он дошагал до кухни, нащупал выключатель, притянул табуретку. Тут же воспоминания набросились на него и принялись атаковать посильнее неугомонных предметов. Ваня не мог вспомнить, они были тогда пьяны, или теперь ему все мерещится в пыльном пьяном тумане, ночной желтый свет, все в дыму, то ли сигареты, то ли взбесившаяся ароматическая палочка, бэгэшечка, как они называли такие палочки, то ли они среди ночи решили запекать в духовке какую-то огромную рыбину, Ваня тогда еще курил, а Тема курил, только когда пил, значит все-таки они тогда пили, и точно, рыбина была, откуда-то взялся здоровый карп с печальными глазами навыкате, но что был за разговор, слишком похож на остальные похожие, такие же бесполезные. Снова и снова.

– Тогда зачем тебе Катя вообще?

– Катю я люблю.

– А остальных?

– Остальных – нет. Надо его в фольгу завернуть. У нас есть фольга?

– Какая на хрен фольга? Я не знаю.

– У меня в комнате есть. Я накопил от шоколадок. Думал, для экспериментов пригодится.

– Я устал врать из-за тебя.

– Давай его обернем. Да блин, Ванек, ты мне будешь помогать?

Ваня налил себе портвейна в кружку и сделал глоток. Тема начал облеплять карпа фольгой.

– К тому же половина из них непроходимые дуры. – Ваня сделал еще глоток.

– Согласен.

– Не находишь, что при всем этом оставаться с Катей – лицемерно и жестоко?

– А-а, мы же его не посолили. Где у нас соль? – Тема принялся отлеплять фольгу от карпа.

– Да плевать мне на соль, на вопрос мой ответь.

– Что ты от меня хочешь?

– Да ничего! Я задолбался тебя прикрывать, но еще больше задолбался врать Кате.

– Хватит орать. Подай лучше прихватку.

– С чего бы у нас должна быть прихватка? Ты что, в программе «Смак»?

– Ну как-то же вы готовите.

– В том-то и дело, что «вы». Ты хоть раз бы что приготовил, кроме кофе своего.

– Кофе, между прочим, ты хвалишь всегда.

– С чего ты вообще решил готовить? Откуда у тебя этот вонючий карп?

– Коллега с рыбалки принес и подарил.

– Коллега мужского пола?

– Ну да.

– Хорошо, что не женщина, ты бы и ее…

– Хорош кипятиться. Может быть, у нас еще есть прованские травы?

– Какие на хрен травы?

– Прованские. Или смесь трав. Розмарин, там, шалфей, орегано.

– Орегано ему захотелось, посмотрите на этого сэра.

– Ладно, пусть так. – Тема засунул противень с карпом в духовку, сел на стул, вытащил сигарету из пачки и закурил.

– Куришь как мудак. Ты же не умеешь нормально курить.

– Ну научи.

– Не буду.

Тема затянулся, посмотрел на потолок, а потом на Ваню теми самыми прозрачно-голубыми глазами.

– Я тебе больше скажу, мы с Катей поженимся.

– Зачем?

– Затем что я ее люблю, зачем еще.

– Беспринципный ты урод.

* * *

Кажется, после этого они даже подрались. Точнее, как-то глупо попытались ударить друг друга, но оба совсем не умели драться, Ваня двинул ладонью Тему по уху, тот в ответ попал по дверце буфета, стекло в ней треснуло, осыпалось и порезало Теме руку. Потом они искали чистое полотенце, бинт, аптечку, включали и выключали холодную воду, кровь капала и лилась, снова включали воду, заваривали кофе, чтобы протрезветь, потому что кровь не останавливалась и надо было ехать в травматологию, не могли найти во дворе приехавшее такси, падали в снег, потому что так и не протрезвели, ехали в травматологию, сидели в очереди, сидели в очереди, сидели в очереди, длинная прямоугольная лампа на потолке беспокойно трепетала белым, хотя свет вокруг отливал синим, в такси обратно они уснули, и таксист будил их словами «приехали, пионеры», карп, облепленный фольгой от шоколада, поджарился, ароматно запах и потом отчаянно превратился в уголь.

* * *

В двери поворачивается ключ, Ваня неуверенно выходит в коридор и видит Арину и Катю. Он делает порывистое движение вперед, хватает Арину за руку, целует указательный палец и говорит:

– Тихо! Карп!

– Вань, ты чего такой пьяный? – спрашивает Арина.

Ваня смотрит на Катю. Катя говорит:

– Ты не читал новости?

– Какие? – Ваня не может понять, что написано на Катином лице, тем более что коридорный шкаф-аксакал начинает плыть и отъезжать от стены, что-то больно ударяется о пальцы ног (упала тяжелая металлическая ложка для обуви), предметы снова бросаются на него, Ване становится так страшно, как никогда не было, секунда растягивается, а сердце его ошарашенно бьется о грудную стенку.

– Все хорошо. Он жив, – говорит Катя.

Ваня хочет обнять девочек, но вместо этого падает на них, все вместе они рушатся на пол и возятся и барахтаются там среди груды обуви, пытаясь подняться, они смеются, и у них текут слезы, они снова пытаются подняться, пытаются поднять друг друга, но не могут встать, потому что смеются и плачут. Потом они просто лежат на полу среди обуви, шарфов и шапок и, опустошенные, смотрят на стену, из рамок на них смотрят в ответ: военный улыбающийся мужчина, девочка на цилиндре, женщина со взбитой прической, девочки в купальниках. Они смотрят на них, лежащих на полу, и спрашивают: «Ну как вы там?»

Пищит телефон. Ваня с трудом поднимается, идет на кухню, видит сообщение от Сони, радость начинает шипеть и искриться внутри, Ваня снова может дышать.

«Привет. Я завтра не смогу поехать, извини».

Семь слов мечутся у Вани в голове, переворачиваются и скачут, сверкают серебряным и сизым, превращаются в ледышки и навсегда застывают.

Воздух снова отобрали. Остается только голос Темы:

– Ты думаешь, Катя ничего не знает? Ох, Ванек, какой же ты наивный.