Ехал и свистел. Ехал и пел. Ехал и ехал. Еще и туман. Вновь потеплело, дождь крупными каплями бил в лобовое окно, а в низинах машина погружалась в совсем непроглядно-белое. Был четвертый час дня, и все вокруг стремительно синело. В зимние сумерки, переходное, призрачное время, Ваня обычно вопреки всему ощущал подъем духа, какое-то согревающее чувство из детства просыпалось в нем в эти минуты. Но сегодня чувство это не смогло пробиться сквозь физическое недомогание – Ваню то тошнило, то лихорадило, сильно болело горло. Зачем-то он согласился ехать, хотя очевидно, что ехать не стоило, а надо было остаться дома, напиться горячего чая с лимоном и медом и хорошо выспаться.

Замелькали низкие деревянные домики: резные ставни, темное дерево, провалившиеся крыши. В некоторых местах по пять в ряд стояли домики-близнецы, один к одному, когда-то, видимо, строили сериями, готовили для жизни целые поселки. Но теперь домики умирают, проседают в сырую землю, кажется, что хотят обняться с плодородной чернотой, змеящимися корнями и червями. Пролетали дорожные знаки, красные точки-огоньки отбойников, иногда гроздья фонарей, светящих бледно-желтым. Ване показалось, что дорога похожа на спину холодного и длинного животного и спину эту мелко потряхивает. В детской книжке была такая огромная рыба-кит, на спине которой крохотные людишки разбили целый город с крепостными стенами, башнями и колокольнями. Бум-бом. Бом. Бим. Бам. Бам. Голова отозвалась тяжелой болью в затылке и висках. Надо остановиться и найти в багажнике аптечку.

Но вместо этого Ваня нажал на газ, решив, что полдела уже сделано, лучше скорее уже отвезти куда нужно чертов чемодан и быстрее попасть домой. Сумерки растворились в темноте. Обычно Ваня любил ездить один, особенно по ночам, но сегодня мрак вокруг казался зловещим и враждебным. Череда поселков, едва освещенных блеклыми фонарями, закончилась, и с двух сторон замелькал тяжелый, свинцовый лес. На минуту из-за туч выглянула круглая луна, и лес засветился, верхушки елей стали пастельно-зелеными, Ваня вспомнил врубелевского пана, и это воспоминание на несколько минут унесло его в детство. Когда ему было шесть, они с мамой поехали в деревню, к дальним родственникам. Отчего-то это случилось лишь однажды. Пробыли они там всего неделю. Но эту неделю Ваня, до и после совершенно городской ребенок, запомнил навсегда. Деревня была маленькая, северная, вологодская. Ваня ходил с мамой в лес, лес был густым, сырым, с высокими деревьями, которые медленно покачивались наверху, и мхом на крупных округлых камнях. Мама любила собирать грибы и отлично в них разбиралась. В вологодском лесу ей было хорошо. Ваня это понял, потому что, когда маме было хорошо, она рассказывала разные истории. Например, как она ездила в Москву и там в музее почти час стояла напротив картины с паном, потому что тот ее загипнотизировал. Пальцы у пана были узловатые, глаза голубые, а рожки помятые. Еще мама сказала, что художник, нарисовавший пана, был сумасшедшим, гениальным и несчастным.

Холодное северное лето, лес, сосновые иголки хрустят под ногами, маленький Ваня то убегает вперед, то возвращается и крепко хватает маму за руку. Мама говорит «смотри», они вместе присаживаются на корточки, мама двигает зеленые, сочные, мокрые листья, и они видят коричневую, круглую, желанную грибью крышку, жирно блестящую. И снова сосновые иголки хрустят под ногами, снова Ваня бежит, и ему кажется, что лес бесконечный, лес страшный и добрый одновременно, что пан вот-вот выглянет из-за дерева. Так они ходили в лес каждый день, целую неделю.

Как-то в листве промелькнула лиса. Как-то нашли мертвую собаку. Как-то встретили мужика в бледно-зеленом плаще, в очках с толстыми стеклами. Мужик пристально смотрел на маму и Ваню, крутя в руке длинную сучковатую палку, а потом спросил хриплым голосом:

– Нашли чего-то?

Мама кивнула, схватила Ваню за руку и потащила по тропинке в сторону деревни.

– Тут и лось водится… – прохрипел вслед мужик, и Ваня оглянулся, попытался разглядеть мужика, но мама шла непривычно быстро. Он так и не понял, почему она не захотела поговорить с ним про грибы и лося.

Уже дома, в Петербурге, Ваня нашел альбом Врубеля и тоже долго рассматривал его, но больше всего его впечатлил месяц позади пана, похожий на мандариновую дольку и тонувший в косом горизонте. С тех пор, даже будучи взрослым, в любом лесу, в котором оказывался, Ваня вспоминал голубые глаза, когтистую лапу, могучее плечо и далекий мандариновый месяц.

Под капотом застучало, приборная панель показала «чек», двигатель заглох на ходу. От неожиданности Ваня чуть не вылетел с дороги, но смог аккуратно сползти на обочину. Салон наполнился запахом бензина. Ваня отдышался, достал фонарик, вышел, глотнул холодного воздуха, открыл капот. Никаких видимых повреждений. Бензиновое пятно медленно растекалось под правым колесом. Попробовал завестись еще раз – безрезультатно.

Ваня огляделся. Машина решила умереть в глухом промежутке между поселками. За спиной черное поле, над головой тучи быстро бегут, то открывая, то пряча звезды. Телефон показал «вне сети». «Кеды, конечно, не зимняя обувь. Даже в оттепель», – подумал Ваня и, словно в доказательство себе, потоптался по мокрой траве. Холод отозвался в больших пальцах, растянулся до пяток. Отчего-то стало смешно. Ваня вернулся в машину, вытащил из-под сиденья бутылку коньяка: десятилетний «Арарат», кем-то забытый в салоне. Бутылка была наполовину полной. Небо вдруг расчистилось, редкие звезды замигали ярче и добрее. Показалась, мягко мигая, Кассиопея. Скромная звездная ниточка. Без размаха, но изящно. Он вгляделся в темноту. Далеко впереди угадывался домик, желтея окошками. Ваня попробовал прикинуть, сколько идти до него. Решив вернуть на место пробку, не нашел ее. Наклонился, посветил фонариком под колеса.

– Потерял чего-то, братик? – раздалось за спиной.

Ваня резко поднялся, и на него обрушилась темнота.

* * *

Теплая вода омывала ноги. Спину согревал горячий песок. Где-то позади, в двухминутном, пятиминутном, получасовом прошлом он осторожно падал в этот песок, жгло, пекло, но потом тело привыкало, и блаженное тепло окутывало, укутывало, укачивало. Какое странное сегодня море. Вода то почти горячая, то холодная, колючая, злая. Это все Черное море, холодные течения бродят по нему туда-сюда и кусают за пятки. Еще и медузы. Прозрачные кляксы, жгучие слезы, волна за волной.

– Мама, а медуза соленая?

– Не знаю, детка.

– Надо попробовать.

– Не надо пробовать, детка.

– Пойду вытащу одну и попробую.

– Нет, не нужно.

– Лизну.

– Не разрешаю. Ушел.

– Кто ушел?

– Ушел.

– Куда ушел?

– Ушел, ушел, уш-ш-ш-ш-ел. Ш-ш-ш-ш-ш-е-е-е-л. Ш-ш-ш-ш-ш-е-е-е-л. Ш-ш-ш-ш-ш. Ш-ш-ш-ш-ш.

Ш-ш-ш-ш-ш. Ш-ш-ш-ш-ш. Ш-ш-ш-ш-ш.

Снова вода теплая, теперь Катя купается в белой футболке, а Арина уплыла далеко, волна за волной, снова пятки омывает вода, вода проникает в тело, вода проникает в каждую клетку, а клетки – Темина вотчина, волна за волной, клетки делятся, клетки делятся, вода льется и омывает, волна за волной, а вотчина Вани – пустота и покой, пустота льется, только льется, пустота в каждой клетке, пустота делится, как и клетки, до бесконечности, поэтому можно делить на ноль, никто не запретит, если ты свободен, а я свободен, мы вчетвером свободны на той крыше во веки веков чердак-чердачок.

Очень холодно ногам, да и руки ледяные. Ваня почувствовал, что спина его мокрая, что воздух вокруг вязкий и кто-то говорит: повернись на бок. Дурацкая ситуация: оса укусила в ягодицу. Эти хохочут. Черти и клоуны. Кто Арлекин? Есть одна награда – снег.