С некоторых пор в квартире Марка Витальевича появились жуки. Это было на кухне, жучки завелись в банке с мукой. Иногда они быстро выбегали наружу, смотреть на мир. Марк Витальевич никогда не любил насекомых, но терпел, не хотел зла. Маленькие черные жучки, у которых и лапок-то не видно, настолько крохотные и никчемные, но все-таки живые

абсолютно

бесспорно

живые.

Сначала Марк Витальевич терпел жуков. Потом терпеть стало невмоготу. Ему даже приснился сон, как вроде он, но другой Марк Витальевич позвонил и вызвал специальных людей, которые от жуков избавляют. Марк Витальевич ушел в другую комнату и тяжело зажмурился. И потом проснулся. А жуки совсем скоро, почти в тот же день, может быть, и вовсе в тот же день исчезли. Жуков не было. Ни в муке, ни снаружи.

Стало спокойнее.

Но потом прошло несколько лет, и произошло все это, собаки, коровы, козы, кошки, гепарды, рыси, слоны, жирафы, коалы, кролики, волки, поросята, собаки, собаки, собаки. Все тогда исчезло, и его, Марка Витальевича, собака тоже. Собака-друг, собака-подруга. Когда перетрясло весь мир, и когда профессор немного привык к тому, что случилось, и позже, когда он уже пожил в больнице и вернулся, вот тогда он опять увидел на кухне жука. Жук даже показался ему симпатичным. Марку Витальевичу мерещилось, что тот ему улыбается и приветливо поблескивает черными бусинками-глазами. Но все же он помнил: жук – это опасность, потому что множится и размножается очень быстро.

После больницы хотелось покоя, чтобы без мыслей и побыть без всех. А тут этот жук. Опять маленький, крохотный, несущественный. Смотрит. Марку Витальевичу казалось, что жук принес с собой страшное и теперь бесконечно будет множиться и все вокруг продолжит умирать дальше.

– Прости, брат, – сказал тогда Марк Витальевич жуку. – Но мне придется тебя убить. Ведь ты вряд ли жук-одиночка, как я. Скорее всего, есть у тебя здесь где-то неподалеку, так сказать, возлюбленная, жук-жена… жучиха? Сапогами топ, топ. Оглянуться не успеешь, как будет у тебя десять жучат. Если я тебя сейчас отпущу, через пару недель у меня в квартире будет плюс сто жуков. Никуда не годится. И так грядет, а тут еще ты.

Пока Марк Витальевич все это рассказывал, жук исчез. Профессор сел на пол и продолжил подсчет.

– Сто, сто на сто. Плюс сто. Плюс сто на сто. Плюс сто на сто на сто на сто на сто.

На сто

На сто

На сто

Так он долго считал. Мир достигал профессора лишь отчасти. Он подкатывал к нему, как морские волны в тихую погоду. Иногда касался пальцев ног и следом сразу же тактично отступал. Чудак-профессор – что может быть пошлее? Марк Витальевич поморщился. Совсем не хотелось стать стариком, над которым смеются студенты, а коллеги снисходительно шепчутся у него за спиной, думая, что с возрастом он стал глуховат: «Ну это же Якушев… Понимаем»…

Нет, не понимаем. Надо взять себя в руки. Значит, надо подготовиться ко всему. К любым бедствиям. Что делать, если завтра случится апокалипсис? Экологическая катастрофа? Эпидемия? Начнут падать мертвые птицы. Или кругом будут лежать мертвые жуки, гусеницы, пауки, муравьи, кузнечики, стрекозы, мухи, пчелы. Марк Витальевич помнил 1986-й, чернобыльский, год. Он помнил, что людям нужно было собраться за несколько минут и покинуть свой дом. Марк Витальевич пробовал так. Как сложить в десять минут всю жизнь? Не получалось.

Тогда профессор решил стать другим человеком. Этот новый человек должен быть мобилен, легок, прост, сложен в одном смысле и сложен в другом, вся сложность будет внутри, а сложенность снаружи, так будет, надо постараться, потому что какая пошлость – в панике метаться по квартире, хватать серебряные ложки, одеяла, подушки, не знать, что выбрать между подштанниками и дневником с записями подростковых страхов, бросать в сумку ненужное, забывать важное – нож, крупу, теплую куртку, аптечку.

Но сперва надо разобраться и посчитать, сколько у него вообще вещей. Должно быть, не много. Он жил довольно аскетично, как ему казалось. Но что-то, конечно, накопилось за долгую жизнь. Профессор встал с пола, нашел на столе тетрадь и ручку и начал пересчет вещей. Другой человек, другой Марк Витальевич знает: если не можешь укротить большой мир – собери, упорядочи, успокой маленький мир вокруг себя. Он принялся считать.

Первое время вещи и предметы были простыми и ясными.

Альбом с гербарием – сохранился с детства. Энциклопедия Брокгауза и Ефрона, хорошее издание в роскошной обложке. Деревянная флейта. Маленькая чашечка для кофе. Вторая маленькая чашечка для кофе. Блюдце для чашечки для кофе (второе разбилось и исчезло давно). Настольная лампа с поцарапанной основой. Первый футляр для очков, черный бархатный, подаренный дамой. Второй футляр для очков, купил в поездке на конференцию в Самаре. Часы «Слава». Театральный бинокль, вспомнилась блистательная «Иоланта». Коробка засохших стержней для шариковой ручки. Поздравительная открытка «Марик, с днем рождения. Мы – все! 1997». Третий футляр для очков. Жестяная коробка для мелочей, не открывается, гремит. Кружка с надписью «Любимому преподавателю». Сахарница в рыжий горошек. Чучело чайки на подставке, подписанное снизу: «Театральный фестиваль – стерлось – 1987», нелепый символичный подарок от друзей-актеров. Акварель с видом Казанского собора. Картонная коробка с крохотными, короткими, сточенными карандашами и почему-то там же – гора обмылков, тонких и тоже замысловато сточенных. Мама много шила и, когда делала выкройки, проводила по ткани этими обмылками вместо мела или карандаша. Почему-то сохранились. Мелкие монеты – советские, матово-пыльные: две, десять, пятнадцать, пятьдесят. Коробка с прозрачными стеклышками. Синими и зелеными. Марк Витальевич не помнит, для чего они. Может быть, это что-то для проявки фотографий? Несколько коробков спичек. Китайский золоченый котик, машущий лапкой.

Вещи не заканчивались, а только начинались и начинались. Марк Витальевич не сдавался и продолжал считать.

Блокнот. Фонарик. Лупа. Пепельница. Карта Европы. Набор открыток. Бюст Блока. Таблетница. Тетрадь. Очки. Диплом в рамке. Корзинка. Искусственный цветок. Ваза. Елочная игрушка. Подушка-думочка. Зеркало. Стакан. Зонт. Ручка. Фломастер. Блокнот. Блокнот. Тетрадь. Запонки. Лейка. Кактус в горшке. Папье-маше. Совок. Ручная пила. Клубок проводов. Статуэтка. Статуэтка. Статуэтка. Гном. Синяя изолента. Отвертка крестовая. Отвертка обычная.

Вещей оказалось слишком много. Кто-то говорил, что никогда не узнаешь, как много у тебя вещей, пока не начнешь переезжать. Марк Витальевич никогда не переезжал.

Деревянная линей… Четыре рюмоч. Марки набор «Деревья Ро..». Чернила чернильница засохли. Отрывной календар. 1993. Четвфертый футлярокок. Уносил сон младых. Катушки ниток синий красный белый серый серый сер. СломанЗонт. Ручнаякоффффемолка. Жжжжжурнл. Перецница. Хлебоницца. Соленка. Резатьчтобывешчь. Катушкиещекатушки, коробка цветных мммелкв.

Вещи смотрели на Марка Витальевича, смотрели и смотрели со всех сторон, что-то вопрошали, спорили, толпились, сбивчиво бормотали, очень хотели сообщить о себе, рассказать, убедить. Шелест, шум и сип.

На девятой сотне он сбился со счета. Марк Витальевич смертельно устал, но не внутренне, а от шевеления предметов вокруг и от своей квартиры. Надо было выйти на улицу, и он пошел.

Он долго брел по Инженерной, потом по Белинского, потом по Литейному и ходил так под дождем и снегом несколько часов, пока не встретил Катю, любимую студентку, а потом аспирантку, добрую, рыженькую и какую-то всю прозрачную, в мешковатых всегда кофтах-платьях, хотя сейчас такая, может быть, мода. Вместо того чтобы вежливо поговорить о чем-то несущественном, Марк Витальевич посмотрел в тревожные Катины глаза и рассказал ей все: и про собаку-подругу, и про жука с жучихой, и про подсчет вещей, и про вторую чашечку для кофе, и про футлярокок. Катя внимательно выслушала профессора и вызвалась помочь.

Катя стала приходить к Марку Витальевичу, и они разбирали вместе. Вещей оказалось намного больше, чем профессор думал. Он даже представить не мог, что у него столько вещей.

Профессор задумал попрощаться с большей их частью. Сам он смог что-то раздать друзьям и знакомым, с прочим взялась помогать Катя. Оказалось, что она знает почти все антикварные и комиссионные магазины города, а еще все блошиные рынки, знает, куда лучше нести какую вещь.

Марк Витальевич обозначил для себя число триста.

Труднее всего было с книгами и блокнотами-тетрадками с записями. Большая библиотека и заваленный бумагами письменный стол. Среди накопленных за жизнь документов встречались очень ценные, их, правда, профессор хранил в надежном шкафу: несколько рукописей Александра Введенского и Якова Друскина. Марк Витальевич сложил все это в картонную папочку и решил засчитать за один предмет. Куда бы ни пришлось идти – спускаться под землю, прятаться в подвале или забираться на гору, он будет нести с собой эту папочку как самое драгоценное. Дай бог, детские саночки не понадобятся.

Главное, что остальные записи можно было отсканировать, зацифровать для вечности и тоже носить в маленькой коробочке-штучке всегда с собой. Добрая Катенька добыла где-то сканер, принесла его к профессору домой.

Марк Витальевич ставил чайник, доставал из буфета любимое печенье, которое, впрочем, Катя не ела, да и ела ли вообще она – тонкая, легкая. У нее, этой доброй девочки, было свое отношение к вещам, каждую она брала бережно, рассматривала и словно жалела. Так она укачивала каждую вещь, будто укачивала весь человеческий мир с его трещинками, слабостями и привязанностями к каким-то шкатулочкам, статуэточкам, карандашикам, сумочкам, картиночкам, фотокарточкам, кружечкам, мятым бумажечкам.

Теперь Марк Витальевич понемногу успокаивался, Катя дала ему надежду справиться с вещным хаосом, и ему казалось, что, разбирая и разбирая, внося какой-то предмет в свой список, он снова возвращает себе контроль над жизнью. Открывая шкаф за шкафом, выгребая полку за полкой, он то вспоминал что-то острое и яркое, то погружался в глубокое раздумье. Профессор думал о том, как плотно человек увязает в вещах и как легко они превращаются во что-то бессмысленное после его смерти, словно вместе с душой хозяина их тоже покидает душа. Если, конечно, не найдется новый чуткий владелец, который разглядит в этих вещах суть. А ты попробуй разгляди. Кому будет нужен весь этот хлам после того, как он умрет. Марк Витальевич одинок. Скорее всего, приедет его двоюродная племянница и со вздохами будет перебирать эти стопки журналов, газет, станет чихать от пыли, снова тяжело вздыхать, а порой и ругаться. Профессор снова представил, как приличная, спокойная, для него еще почти молодая, около пятидесяти, племянница берет в руки очередное руководство по использованию приемника «Spidola» модели 1960 года или связку номеров «Иностранной литературы» за 1991 год и говорит что-то вроде:

– Хо-о-осподи, это-то он зачем хранил. Хлами-и-ина ве-е-е-едь, хосп-ди.

И души вещей улетают, меркнут, испаряются.

Желудь.

Марк Витальевич держит его на ладони, слегка отдаляется, чтобы лучше рассмотреть, но все равно видит плохо, а очки куда-то запропастились, желудь расплывается вместе с ладонью. Тогда Марк Витальевич гладит желудь пальцем, ощущает его гладкость и легкость, а шершавость крышечки напоминает корку черствого хлеба. Отчего-то становится жалко этот маленький кусочек природы, и профессор, обещавший себе быть суровым и непреклонным, почти с воровской страстью кладет его в карман рубашки.

Двести третий предмет. Неучтенный.

Тяжелый, упоительный преддождевой июньский воздух. Высокие ровные столбы сосен, сухая, усыпанная иглами тропинка. Легкая пыль поднимается от шагов. Позади турбаза, смех, крики и что-то еще как будто стыдно сказанное в его сторону. Какая-то легковесная пошлость, не стоит и капли внимания. Воздух все тяжелеет, вдали, за стеной леса, слышится гром. А они идут искупаться к речке. Как ее звали? Теплое имя. Теплое имя с фамильярной крышечкой-суффиксом. Аня? Маша? Наташа?

Оля. Ольчик?

Нет. Олюнчик.

Так ее звали.

Марк Витальевич хмурится, пытаясь вспомнить. Какие-то точные науки мелькают. То ли математика, то ли инженерия тяжелых машин, некие станки с жуткими циклопическими названиями, гремит устрашающее «автоматизация машиностроительных производств»,

то ли еще какие-то расчеты и методы,

методы расчета строительных конструкций,

расчеты методов автодорожных мостов

и даже

загадочная теория стержней.

Все это пустые звуки для Марка Витальевича, но он помнит, что Олюнчик впечатлила его тем, как легко она говорила обо всех этих зубодробительных автоматизациях и вообще о мире от Марка Витальевича, а тогда просто Марика, далеком, и даже что-то смогла ему доходчиво объяснить. У Олюнчика были тонкие лодыжки, она быстро и легко плавала и переплыла тоненькую речку туда и обратно, пока неуклюжий, плохо плавающий Марик стоял по пояс в воде у берега и разглядывал беспокойных мелких лягушек.

– Марк Витальевич, тут нераспечатанное письмо.

Катя протягивает ему письмо, тонкое, неприметное, и дата на штемпеле – 1986. Письмо и правда запечатано.

Куда исчезла Олюнчик? Марк Витальевич находит в альбоме фотографию – на снимке он в какой-то летний день в далеком году. Снимок сделан намного раньше, чем когда случилась Олюнчик. Прошло уже больше сорока лет, и Марку Витальевичу этот паренек с робкой улыбкой на губах кажется совершенно незнакомым человеком. Профессор пытается отойти в сторону, посмотреть на прошлого себя или, точнее, на этого незнакомца со стороны.

Кажется, со стороны все было так. Неуклюжий, полноватый Марик был очень даже любим студентами и коллегами-преподавателями. За что же его все так любили? Марк Витальевич пытается вспомнить. Да, кажется, вот так ему потом кто-то рассказывал: за тактичность, внимательность, чувство юмора и, главное, за талант, жгучий, сильный, небывалый, – и к преподаванию, и вообще к литературному делу. А вот еще, где-то здесь в каком-то научном журнале его бывший студент пишет о нем, используя жуткую напыщенную лексику:

«Марк Витальевич трепетно хранит в памяти сотни стихов и легко вплетает это в ткань любой речи или лекции, благодаря своему искусному таланту оратора ему удается легко и непринужденно сближать поэтов и прозаиков – и между собой, и внутри времен. Каждое имя, произнесенное на его лекции, обретает вторую жизнь. Он легко делает заключения, к которым другие приходят годами. Известно, что уже на третьем курсе он написал десяток статей. А еще был вхож в квартиру легендарного старца Друскина, хранителя обэриутов, где в те годы только-только начали тайно читать, зачитывать какие-то отрывки из чудом сохранившихся сочинений, другими словами – открывать обэриутов».

Что вообще такая негуманитарная Олюнчик делала в их компании? Кажется, чья-то сестра-кузина или племянница. Случайная девочка-вспышка.

Их крохотный роман почти не отложился в памяти, одни только сложные конструкции слов, грубая ткань купальника, размах рук в проплыве через прохладную речку и исколотая сосновыми иголками спина.

Нет, еще желудь. Неужели с тех времен? Как не рассыпался, не истлел. Окаменел. Так что там? Коричневый купальник. Тонкие лодыжки. Еще – всполох-воспоминание – сарафан в мелкий горошек. Как-то это еще называется… Полька-дот.

Больше ничего.

Он держит в руке письмо и не может понять, что было сначала: письмо или желудь. Шляпка-крышечка, крышечка-домик, суффикс-прикрытие. Чик-чирик.

Может быть, вообще оставить квартиру девочке Кате? Нет, вряд ли возьмет. Да и дальняя племянница вряд ли допустит такое. Морока – возиться со всем этим, пошлость, еще хуже, чем перебирать вещи. А вот если отдать Кате рукописи Друскина и Введенского? Всего четыре страницы. Кому еще, если не ей? Наука, музеи, хранилища. Выдвигаются плоские ящики, там под стеклом, в папках – пожелтевшие листки. Как братская могила. Нет, все-таки некоторые вещи должны быть согреваемыми человеческими руками. Должны быть у тех, кто способен сохранить хрупкую вещную душу.

Как он не заметил письмо? Почему не прочитал его?

Катя, в очередной раз набрав два пакета вещей, давно ушла, а Марк Витальевич все сидит за столом и смотрит на конверт. Он пытается вернуть мысли к делу, к упорядочению своего мира. Готовы вещи в списке с первой по двухсотую.

Чашка. Ложка. Вилка. Салатник. Кастрюля. Две простыни. Две наволочки. Два пододеяльника. Одно одеяло.

Что-то смущает Марка Витальевича в этом конверте, что-то страшит и притягивает одновременно.

С одеждой проще всего. Черные брюки, черная водолазка. Черная футболка. Почему все черное? Практично. Трусы. Носки. Теплая куртка. Плащ-дождевик. Шапка. Шарф. Термобелье. Пусть будет еще вот эта старая любимая клетчатая рубашка. Замена запасной авторучки (номер 98) на рубашку.

Конверт белеет на столе.

На глаза попадается словарь, и всполох-воспоминание снова оживает.

С мягким знаком у кого-то в воспоминаниях беда: где надо, не ставит: «не плач», где не надо – ставит: «мячь».

Ни к чему наряжаться. Замена клетчатой рубашки (номер 98) на запасную авторучку.

Марк Витальевич одинок. Нет, множество коллег, друзья, студенты, ученики. Всеобщая любовь – и все-таки одинок. Но не может Марк Витальевич сказать, что он тяготится этим одиночеством. Нет. Он с молодости любил уединение и не стремился к моногамной слитности, в горе и в радости, в горе и в радости, до самой смерти.

Конверт.

Мыло. Зубная щетка. Антисептик. Нож, как это называется… мульти… нож-мультитул. Зажигалка. Скотч. Паспорт. Блокнот. Фонарик. Спички. Веревка. Изолента. Ножницы. Зеркальце.

Потому-то он и избежал тогда этого письма. Сбежал. И заставил себя забыть. И будто бы забыл. Забыл. Будто бы. И потом – слишком яркая шумная жизнь, интересная, захватывающая, в поэзии столько ответов, есть ответы на все вопросы, а брак, быт – это скука конверт конверт конверт.

Конверт.

Что делать с библиотекой? Разбирать и перебирать, нужно еще много-много дней конверт, часть можно подарить, часть отдать в библиотеки конверт, хотя там-то им быть зачем конверт, если только все каким-то образом выровняется, конверт, пустые надежды конверт, что-то останется здесь, в этих шкафах конверт, навсегда останется здесь конверт, и никакая племянница уже не приедет конверт, не успеет конверт, никто уже не успеет конверт.

Конверт надо открыть.

И он открывает.