У Сони температура. Ей снятся комары, они летают над ее головой, резвятся, липнут к мокрому лбу и пищат, пищат. Крохотные пикирующие самолетики со злыми острыми носами.

– Сонечка, проснись, Сонечка, проснись. Лекарство.

Соня послушно пьет лекарство и снова проваливается в сон. Теперь ей снится мир с очень низким небом. Небо высотой пару метров. Очень удобно, в этом мире нет никаких возможностей для воздушных гимнастов. Соня довольна. Соня свободна.

Температура снижается. Температура пикирует, самолетики разлетаются, небо снова высокое. Соня поправляется, Соня одевается, Соня натягивает блестящий костюм, блестки с него осыпаются, взмывают вверх и вниз крохотными разноцветными вихрями, игрушечными ураганами.

Соня смотрит на родителей, у них растерянный вид, но мама все-таки протягивает руку к тумбочке с зеркалом, берет расческу, берет лак для волос, берет шпильки и делает Соне прическу. Не бывает растрепанных гимнасток, тем более тех, что работают под куполом.

Работают. Да, именно это слово. Это важное слово, с детства все вокруг произносили его как волшебство, заклинание, как молитву. Это другие дети ходят в детский сад и на кружки, что-то там рисуют, лепят, как-то там танцуют. Соня работает, Соня тренируется, Соня делает растяжку, Соня сильная, ловкая, выносливая. Соня давно уже взрослая в двенадцать лет.

Соня выходит на арену, Соня уже и не помнит, что еще час назад она болела, Соня не помнит и про мир с небом в два метра. Сонино сердце стучит, и она мельком замечает в первом ряду мальчика, очень похожего на ее брата. У мальчика яркая – белая-красная-белая-красная горизонтальная полоска – футболка, открытый рот (нос вечно не дышит) и тающее беленькое мороженое в руке. Все это мгновения, быстрые секунды, но внимание обострено внезапным выздоровлением, чудом, она как дочь Иаира, как дочь Иаира.

Соня видела лежащую дочь этого Иаира в книге с репродукциями, которая стояла у бабушки в книжном шкафу. Соня бы не запомнила эту картину, все они уже к середине книги смешались в дымчатое, бледно-желтое пятно, но имя этого Иаира впечатлило ее столпотворением гласных в начале, и она запомнила. Сейчас Соня как дочь Иаира, только вряд ли дочь Иаира сразу вскочила и бросилась на сцену, а Соня да, она сразу.

На арене опускается кольцо, обманчиво замолкает и вновь рокочет музыка – оркестр витает где-то наверху, – Соня бросается к кольцу и взмывает вверх.

Это лучшее Сонино выступление.

Соня кланяется, улыбается, осанка, ножка чуть вперед, зал взрывается и взрывается аплодисментами, Соня ловит букет мятых гвоздик в хрустящем целлофане, Соня снова кланяется, Соня снова видит мальчика-брата, но уже словно не узнает его. Почему? Кажется, она потеряла его среди пестрых зрителей первого ряда. Соня ищет взглядом красные полоски, но не находит. Она поворачивается, чтобы покинуть арену, красные полосы мелькают перед глазами, то растут, то съеживаются. Соня бежит за кулисы, там медведи в клетках страшно пахнут зверем, угрозой, тоской, концом света, Соня бежит дальше и рядом с клеткой дикобраза теряет сознание.

* * *

– Мне просто непонятно, вы вообще нормальные люди?

Бабушка аккуратно раскладывает чайные ложки рядом с блюдцами для торта. Соня знает, что бабушка делает все это точными движениями и все на столе разложено симметрично и ровно. Это значит, что бабушка в гневе, и пальцы ее в тяжелых серебряных кольцах подрагивают.

Маму с папой не слышно. Папа кашляет, все время щелкает зажигалкой, зачем – непонятно, курить в квартире нельзя. Да и вообще курить ему нельзя, но его душе посчастливилось достаться настолько выносливому телу, что ко всяким правилам эта душа неизменно остается равнодушной. Впрочем, как позже выяснится, зря.

– Понимаете, Светлана Илларионовна, мы же не знали.

– А что вы вообще знаете хоть когда-нибудь?

Соня это тоже легко представляет, она словно смотрит сквозь стену, и ее это смешит. Соня видит бабушкины ставшие почти черными глаза, маленький нос с горбинкой и белую блузку с брошью-птичкой, чувствует даже запахи: бабушкиной пудры, маминых духов «Ландыш», папиной мятной жвачки «Стиморол». Мятная жвачка злит бабушку больше всего, потому что в комплекте к этому запаху всегда идет запах перегара. Папа, конечно же, не решился идти к бабушке, не опрокинув рюмку коньяка, а потом еще одну и еще.

Бабушка не переносит запаха алкоголя и еще больше – Сониного папу.

Соня не видит всего этого, она лежит в комнате под теплым одеялом и дочитывает уже третий учебник. Сейчас она читает «Биологию» за седьмой класс и пребывает в упоении. «Биология» за седьмой класс посвящена животным, и Соня уже прочитала про разных плоских, круглых и кольчатых червей, моллюсков и членистоногих, добралась до хордовых, прочитала про рыб, земноводных и пресмыкающихся и, наконец, читает про птиц и млекопитающих. Она уже поправилась, и температура у нее совсем маленькая, и воспаление легких почти прошло, но проводить целые дни в кровати с книгами разрешено и даже рекомендовано.

«Особенности внешнего строения птиц на примере сизого голубя»

Ее посещает странное чувство: на кухне вот-вот взорвется тикающая бомба, и все начнут кричать друг на друга, но у Сони почему-то тепло на сердце. Ведь пока бомба не взорвалась, они почти нормальная семья, вот они будто бы просто собираются пить чай с тортом, так делают нормальные, веселые, хорошенькие семьи, в которых родители с внуками навещают бабушек. А бомбы имеют свойство тикать, так, по крайней мере, показывают в фильмах. И Соня снова видит через стену – она знает, что тикают на кухне только бабушкины серебряные часики на руке, старые, советские, по утрам беспомощные – их нужно каждый день заводить.

Но Соня закрывает глаза и продолжает мечтать. Сейчас их с братом позовут пить чай, брат придет из дальней комнаты, Соня выпрыгнет из кровати, все такая же почти здоровая, они посидят все вместе на кухне, обсудят какие-нибудь простые, скучные вещи – какие оценки приносят они с братом из школы, как подорожало все на рынке, особенно мясо и овощи, что в четвертом подъезде на прошлой неделе умер совсем еще молодой, по словам бабушки пятьдесят четыре года (древний старик, думает Соня), сосед и как его хоронили с настоящим оркестром. Соня слышала, как играл этот оркестр, и смотрела из окна. Громко и тревожно били в барабан. Падал мокрый снег – бом! – люди стояли в лужах – бом! – заднюю дверь в пазике заклинило – бом! – и ее долго не могли открыть. Гроб поставили на скамейку у подъезда, на которой в другое время сидели соседки-старушки и смотрели на всех, осуждающе кивая, но сейчас аккуратно стоял гроб.

Бом, пауза, бом, пауза, бом!

Соня открывает глаза, отодвигает штору и смотрит на ту скамейку. Теперь валит снег, но не мокрый, а уверенный, быстрый, вьюжный, и ветер почти замел маленького снеговика, слепленного кем-то утром на скамейке, на которой позавчера стоял гроб.

«Особенности внутреннего строения птиц. Органы чувств»

– Почему у вас больной ребенок пошел выступать?

– Мама…

– Вы ей родители или кто?

– Светлана Илларионовна…

– Я вас просто не понимаю.

– Мама, да мы же не знали! Мы думали, у нее легкая простуда.

«Нервная система, органы чувств и поведение млекопитающих»

А потом они поедут домой, все вчетвером, сядут в обычный автобус, автобус довезет их без пересадки до дома, там они выйдут, зайдут в магазин за кефиром, хлебом и чем-нибудь важным для дома, например за губками для посуды или стиральным порошком, ввалятся в квартиру с ледяными от мороза носами, станут толкаться в прихожей, отряхивая снег, а потом будет ужин, чай с конфетами «Ласточка», «Поле чудес», а-а-а-автомобиль, черный ящик или деньги, деньги или эта шалава, потом «Даша, ты дурррра, что ли, мы просто зашли отдохнуть к дрессировщикам в гримерку», пахнет железом и мокрой шерстью, папа отдыхает, папа пьет рюмку за рюмкой, но завтра работать, завтра репетиция, и вот семья гимнастов на сцене, и вот овации, пол пружинит, блестки осыпаются, медведь ревет, обезьяна свешивает лапу из клетки, и пальцы у нее длинные, папа, мама, брат, папа, мама, брат, автобус довезет их без пересадки до дома, которого, конечно, нет. Нет никакого дурацкого дома, есть только съемная однокомнатная квартира с соседями-циркачами, и в квартире на кухне есть только две табуретки, а третьей нет, и они никогда не сидят за столом втроем, только по очереди вдвоем, а брат живет у бабушки и родителей, похоже, боится. Еще есть Таганрог, Саратов, Самара, Тольятти, тебе на «и», – каким будет следующий город?

«Внутреннее строение млекопитающих на примере домашней собаки»

– Легкая простуда с температурой тридцать девять?

– Ну, дети болеют… И после лекарства она стала такой веселой.

– Прямо как ты, Даша.

Бабушка любит мрачно пошутить.

– Понимаете, Светлана Илларионовна, мы же… Просто…

– Мама, так получилось!

Бабушка ничего не отвечает, и Соня слышит ее шаги по коридору.

С детства Соня наблюдала, как ее родители рискуют жизнью. Она не помнит, чтобы когда-то ей было за них страшно. Бесстрашные родители, одержимые сценой, были в ее глазах неуязвимы. Пока Соня не заболела и не пролежала месяц в постели, она была уверена, что ей нравится ее жизнь. С детства ей внушали – ее талант надо беречь и взращивать, а необычной жизни нужно радоваться. Но талант легко поднимал ее под купол, а в остальное время давил на нее с небывалой тяжестью. Талант вообще был капризным диктатором, не переносил не только лени, но и обычного отдыха, был прожорливым и требовал постоянных тренировок, ненавидел простое человеческое: привязанности, игры, учебу, пирожные и жареную картошку.

Еще талант постоянно требовал каких-нибудь жертв, поэтому Соня сменила за пять лет девять школ в разных городах, не имела ни одной подруги и, несмотря на то что Соня любила учиться, в голове у нее был хаос из правил орфографии, уравнений, названий рек и озер, unfortunately I didn’t have opportunity и «острова невезения в океане есть».

«Млекопитающие, их значение, охрана и общие черты»

«Талант и покладистый характер – вот что настоящее невезение», – внезапно думает Соня, рассматривая лошадь в разрезе. Брат – болезненный, тихий, неуклюжий – совсем не вписался в цирковую жизнь, а вот Соня да. Поэтому у Кости есть детство, а у нее есть только работа.

Бабушка приоткрывает дверь в комнату и заглядывает:

– Сонечка, можно тебя к нам на кухню на минутку, детка?

Соня скидывает одеяло, вытягивает длинные натренированные ноги и находит любимые потертые тапочки. Закутавшись в махровый халат, она идет по узкому коридору, вдоль которого тянется шкаф с прогнувшимися полками – длинные ряды книг, с них давно не вытирали пыль.

– Сонечка, детка, скажи, пожалуйста, сколько будет шесть умножить на семь?

Соня смеется такому странному вопросу, а потом на ее лице застывает растерянность.

Мамины глаза округляются.

– Хорошо, Сонечка, а кто написал «Повести Белкина»?

Соня точно знает ответ. Или знала когда-то. Да и вообще – если «Повести Белкина», то почему их написал кто-то другой? Она задумчиво смотрит на торт, у которого вырезали бок, но он жизнерадостно сияет оставшимися розочками. Островский!

– Мама, она просто устала и все позабывала от болезни.

Бабушка бросает на маму взгляд, от которого хочется обратиться в прах на месте.

– Ну ладно, детка, а сколько букв в алфавите?

Соня уверенно отвечает:

– Тридцать две.

Мама картонно смеется и говорит:

– Сонька, как смешно. – Она поворачивается к бабушке. – Это у нее такие шутки, да, Сонька?

Соня смотрит на нее удивленно, но потом видит, что на лице у ее веселой и уверенной в себе мамы тревога, а в глазах, кажется, слезы.

– Конечно, шутка такая. – Ей становится жалко маму. Потом Соня смотрит на папу, на его выбритый подбородок (после бритья он всегда льет на ладони одеколон и шлепает себя по щекам со звуком «а-а-а»), воротничок аккуратно выглаженной клетчатой рубашки, и почему-то эта его страстная любовь к выглаженным рубашкам и одеколонный запах тоже вызывают в Соне острое чувство жалости.

– Иди в комнату, Сонечка, – говорит бабушка. – Тортик тебе принести?

Соня кивает и убегает в комнату.

– Девочке двенадцать лет, она не знает, сколько букв в алфавите.

В шутку никто не поверил.

Соня забирается на кровать, открывает учебник, но вернуть мысли к млекопитающим никак не может. Какое-то горькое чувство поселилось в груди и принялось шириться, расползаться, занимать каждую клеточку тела, проникать сквозь клеточную мембрану, а потом в каждую рибосому, в каждую митохондрию, и так до клеточного ядра.

Это просто нечестно.

Соне захотелось отмотать жизнь на восемь лет назад, когда родители начали тренировать ее как акробатку, вернуться в тот день, когда они придумали первый номер с ней и Соня впервые вышла на арену. И вот там, в новом еще для нее свете софитов, ей нужно было выкинуть что-нибудь эдакое: показать всем язык, устроить истерику, или пройтись колесом, или исчезнуть за кулисами и выпустить всех голубей из коробки фокусника Олега. Чтобы стало понятно, что для сцены она непригодна. И тогда Соня отправилась бы к бабушке, училась бы в одной школе много лет, вместо того чтобы бесчисленное количество раз повторять номер за номером и тянуться, тянуться, тянуться, и, конечно, она знала бы, кто написал за чертова Белкина эти его повести.

Почти месяц Соня смотрела в окно и видела, как утром в школу бредут сонные дети, а потом, в обед, они, намного более веселые, шагают обратно – она представляла, как будет ходить так же. Соня мечтала даже о столовской резиновой котлете на прямоугольном куске серого хлеба. Все это ей казалось бесконечно заманчивым и, главное, очень простым, земным, ежедневным, как у всех. Как у всех. Сонина «не-как-у-всешность» ей осточертела.

Потом в дверь поскреблись, Соня крикнула «заходи», и в комнату робко заглянул брат. В руках он держал книгу: «Юпигыт унипагытыт – эскимосские сказки». На обложке восьмилапое зубастое чудище гналось за длинноухим зайцем, держащим в руках луну.

– Забирайся, – сказала Соня, Костя залез на кровать и положил книгу ей на колени. Соня открыла на нужной странице.

– «Так рассказывают. Муха – главная среди всех букашек. Собрала как-то муха козявок, блох, гусениц, пауков, жуков и говорит: „Будут сегодня праздничные состязания. Кто быстрее всех пробежит, получит от меня подарки!“»

– Юпигыт унипагытыт, – тихо произносит брат. Ему очень нравятся непонятные слова.

А Соня продолжает читать:

– «Перебрались через холм гусеницы, обползли его кругом и с другой стороны явились к мухе. Уставшими притворились, дышат тяжело. Похвалила их муха».

– Уставшимипритворились, – бормочет брат.

Часы тикают, время стоит. За окном синеет и темнеет.

– «Только жуку муха никаких подарков не дала, медленно ты бежал, говорит. Стал жук у своих ног спрашивать, отчего они плохо двигаются? С тех пор ходит он с опущенной головой, все ответа от ног ждет».

Костя ничего не говорит, он заснул на подушке у Сони под боком. Соня думает, что у нее есть родной человек и она будет о нем заботиться. Потом думает о мухе и жуке, смотрит в окно на падающий снег и мечтает остаться в этой тихой зиме надолго.

* * *

Старая привычка – когда Соня нервничает или находится в смятенном, растерянном состоянии, она раскладывает пасьянс. Само слово это смахивает на что-то пыльное, устаревшее, но все-таки довольно благородное. Пасьянс раскладывается любимыми старыми, потертыми бабушкиными картами.

Брат давно живет отдельно, и они видятся реже. Он возмужал, оброс мрачным чувством юмора, давно ничего не боится, но, как и в детстве, остался замкнутым и неразговорчивым. Хотя Соня знает, что между ними по-прежнему есть особая связь. Иногда он говорит, что Соня – самое доброе существо на свете. И только благодаря ей он еще капельку верит в человечество.

«Юпигыт унипагытыт» – пишут они друг другу иногда. Вместо приветствия. Вместо «как дела?». В качестве напоминания: «Я здесь, я с тобой». Два слова из детства, перевод которых они давно забыли, но ставшие их паролем, секретной фразой, невидимой ниточкой.

Сложится, не сложится. Соня раскладывает пасьянс, пытается отвлечься, но сегодня у валетов неприятные лица, а у королей еще хуже, надменные, и это не дает сосредоточиться. Мысли бродят. Соня любит эту свою свободную жизнь и даже почти не томится одиночеством. По крайней мере, так она себе говорит. Карты ложатся одна на другую, прячутся за своими клетчатыми спинками. В детстве Соня часами разглядывала карточные картинки – у каждой был свой характер: хитрый сердцеед пиковый валет, слащавый червовый, бородатый зануда бубновый король. Всегда словно кого-то не хватало. Теперь понятно, что не хватало Сониной карты – клоуна. Но в бабушкиной колоде нет джокеров.

Соне кажется, что кто-то легкий и пушистый вот-вот прыгнет сверху, отчего карты пружинисто подскочат и перемешаются. Два года прошло, как кошки по имени Кошка нет, а Соне все еще слышится цоканье коготков по паркету, бесшумное пребывание Кошки рядом. Хорошо, когда рядом кто-то есть. Но не заводить же попугая? Нет, он точно не выдержит в ее холодной квартире (плюс 17 зимой и летом) и откинет лапки. А Соня так устала от потерь.

* * *

Мама с папой пытались уговорить Соню, но она решила жить у бабушки. Соне слишком опротивел цирк, переезды, а главное, опротивел этот ее талант, который только портил жизнь. Она хотела школу, одноклассников и дочитать учебник биологии.

Класс встретил Соню настороженно. Была середина марта. За окном бессильно шевелили ветками голые деревья. Бледные, обезвитаминенные лица проводили ее хмурыми взглядами. Соню посадили за предпоследнюю парту рядом с пухлым мальчишкой с испугом в глазах, который все же показался ей очаровательным: какие кудри, прямо купидон. На третьей перемене Соне разбили нос. Не специально, просто нужно было знать, когда лучше не ходить по коридору (когда мальчишки играют в игру «догони меня, портфель»).

Но класс быстро подобрел и полюбил Соню. Потому что, лишенная акробатики, она открыла в себе другой цирковой талант. За год до этого Соня сидела на бортике с клоуном Геннадием Семеновичем и смотрела на репетицию жонглеров. За пределами сцены Геннадий Семенович был довольно мрачным человеком и к тому же страдал алкоголизмом. На арене он хохотал и бил себя по голове мягким молотком, а сразу после, еще не заходя в гримерку, опрокидывал сто грамм. Чекушку и ириски он предусмотрительно прятал в красном ящике с огнетушителем (замки на таких ящиках во всех городах были одинаково хлипкими). В тот день Геннадий Семенович был с похмелья, и настроение у него было философское. Он глубоко вздохнул и сказал: «Одному я научился у этой херовой профессии. Если над тобой смеются – смейся вместе с ними. Так не пропадешь, Сонька».

Соня не боялась смеяться над собой и не боялась насмешек других. Соня была прирожденный клоун. Мир ей казался добрым, люди вокруг симпатичными, мел, лежавший на бортике доски, аппетитно белым. А еще у Сони плохо получалось ненавидеть или просто не любить. Она не могла раскопать в душе ненависть даже к объективно неприятным людям, таким, каким оказался, например, кудрявый толстячок-сосед – стукач и жадина. Соня смешила учителей и учительниц, смешила одноклассников, потом в школе устроили очередной КВН, и она насмешила целый зал зрителей, а потом еще и зал побольше, когда команда поехала выступать на областной конкурс. При этом Соня успевала учиться, хотя с упоением зачитываться учебниками уже перестала. Смех работал как антитревожное и обезболивающее, и, когда Соня болела и не приходила, одноклассники чувствовали себя осиротевшими и незащищенными.

Соне надоело быть клоуном в одиннадцатом классе, когда она внезапно влюбилась в Лешу Жукова – симпатичного двоечника с кудрявым чубом.

* * *

Был декабрь, день дискотеки, на улице начали синеть сумерки. Жуков и еще двое ребят позвали Соню идти за водкой, и Соня конечно же пошла. Они шагали через лужи и мокрый снег, перемешанный с грязью, в сторону киоска, стоящего на пустыре между кирпичными пятиэтажками. Соня плыла в облаке влюбленности и состояла не из материи, костей и мышц, а только лишь из молекул пара. Жуков шел рядом, конечно же без шапки и шарфа, в куртке нараспашку, и Соня видела, как на его шее созвездием столпились четыре родинки. Все в этом мальчике было восхитительно: родинки, русые волосы, клетчатая рубашка, немного мятая, а еще насмешливость, смелость и даже лихость. Соня сама не замечала, как прокрадывалась мысленно к нему домой, смотрела, как он встает утром по будильнику или его будит недовольная, спешащая на работу мама и как он идет на кухню, Соня видела мельчайшие детали, как отражается в металлическом с узорами подносе красный чайник в горох, стоящий на плите, слышала, как гудит его свисток, такой свисток был у Сони дома, и она думала, что молчаливых чайников не существует. А еще почему-то ее мысли часто отправлялись совсем в далекое прошлое: она видела, как Жуков рождается у его еще совсем молодой мамы, как она держит в руках плотный кулек, из которого виднеется только нос-кнопка, и как внутри у нее прячется смесь счастья, боли и тяжелой свинцовой усталости. Позже Соня увидела маму Жукова, и та ее разочаровала: мама была широкой, плотной, низкой, но главное, очень громкой и грубоватой, она называла Жукова Алешей и раздавала подзатыльники двум его младшим братьям.

Но все это было потом, а пока они добрались до киоска, сверху донизу зарешеченного, выкрашенной белой краской, и Жуков смело постучал костяшками пальцев в маленькое окошко и басом спросил бутылку водки. Отказа он не получил.

В школе водку разлили по белым мягким пластиковым стаканчикам, добавили сок и вместе с одноклассниками, которые сбежались на добытое, быстро выпили в школьном туалете. Вкус у сока был какой-то синтетический, порошковый. Сонина бабушка покупала только хороший сок или вовсе выжимала его сама старой советской соковыжималкой. Но влюбленной Соне выпитое показалось волшебно вкусным. Из спортивного зала уже доносились то глухие, то звонкие звуки музыки, и Соне почудилось, что от этого кафельный пол и грязные стекла окна туалета немного потрясывает.

В кабинете физики девочки доделывали себе прически с начесами, Соня не успела вымыть руки, и теперь они приторно пахли лаком для волос «Прелесть» и были липкими. Она зашла в зал, на мгновение провалилась в темноту и снова почувствовала, что она только пар, легкий, теплый, невесомый, счастливый.

«Пар участвует в круговороте воды: испаряясь с поверхности океанов и рек, он поднимается вверх, образует облака и выпадает в виде осадков».

Соня была одновременно здесь и под куполом неба, растворялась облаком и превращалась в слово «обнимает» из глупенькой, с неизменным «тыц-тыц» песни, которая звучала из слегка дребезжащей колонки. Цветные огни светомузыки то ощупывали стены, то мигали тут и там. Шведские стенки, баскетбольные кольца, козлы, через которые перепрыгивали на физкультуре, учительница географии с физруком у дверей, футбольные ворота, облепленные шариками, – все то появлялось, то исчезало. На шее физрука блестела мишура, и Соне показалось, что ее шее становится колко.

Танцевали немногие, и только девочки – они образовали в зале два небольших круга и двигались сдержанно-сурово. Таня Печугина, в обтягивающей белой футболке со стразами и в голубых джинсах с низкой-пренизкой талией, еле переставляла ноги: она надела мамины высокие каблуки, которые были ей слегка велики. Но голову она держала высоко, осанка у нее была как у танцорши. Печугина выглядела невероятно, настоящая Барби – пышные светлые волосы Соня сама помогла ей уложить. Соня-пар, Соня-легкое-облако любовалась Печугиной и немного грустила, что такой у нее не получится быть никогда. Что бы она ни надевала, сидело на ней то спадая, то свисая, то съеживаясь в какие-то складки. Даже самая выглаженная вещь становилась мятой через минуту. И еще к Соне словно магнитом прилипали пятна мела, краски, любой самой мимолетной грязи. «Такой талант», – медленно думала Соня, почти любя красавицу Печугину, двигаясь как в тумане и с трудом вспоминая, точнее, еле-еле догадывалась, что прически она сделала всем, кроме себя.

Мальчики подпирали шведские стенки, кивали в такт музыке, иногда переговариваясь и толкая друг друга локтями. Жуков сначала тоже стоял и кивал, а потом пригласил Соню на медленный танец. Она обняла Жукова за шею, почувствовала запах алкоголя, смешанный с запахами дезодоранта и пота. Под самый конец песни Жуков сказал: «Пойдем выйдем, я покурю?»

Они выбрались из зала, в коридоре удачно успев пробежать за спиной охранника, и оказались на улице. Было холодно, но они забыли про куртки. Пробежали по примятому на дорожке снегу, Сонины ноги в сменочных туфлях слегка разъезжались и не слушались. Завернули за угол, где обычно курили старшеклассники. Жуков выбил сигарету из пачки, щелкнул зажигалкой, повернулся спиной к ветру.

– Хорошая ты, Сонька. – сказал Жуков.

– Ты тоже, – прошептала Соня, потому что от волнения, потому что она была пар, потому что от мороза леденели ноги и говорить было холодно.

– Веселая! Свой человек. – Жуков протянул руку к Сониному лицу, и она доверчиво не стала отстраняться. Ей казалось, что он хотел погладить ее по щеке. Но Жуков ущипнул Соню за нос и сказал:

– Саечку за испуг!

Соня вздрогнула и удивленно на него посмотрела.

– Слушай. – Жуков затянулся и выбросил сигарету, не докурив и до середины. – Ты же всех знаешь. Печугина гоняет с кем-то?

– Я не знаю… – растерянно сказала Соня, и сердце у нее начало медленно падать куда-то вниз.

– Эх, ну жаль. Классная она. Нравится. Только не говори никому, лады?

Соня машинально кивнула.

– Ну пошли, а то я уже околел на фиг.

Соня хорошо запомнила то ощущение упавшего до оледеневших пяток сердца, потому что потом много лет ей придется испытывать его раз за разом. Дальше каждая Сонина влюбленность заканчивалась чем-то таким – нелепым, почти комичным, но от этого не менее болезненным. Всегда что-то кривое и косолапое. Снова пахнет цирком.

Арена, круглый луч на пружинящем полу. Выступающие сменяют друг друга. Вот Дима, в которого она влюблена, говорит, что доверяет ей, как себе, что она лучше психотерапевта. И между строк приглашает ее на собственную свадьбу с какой-то Ирой. Вот Сергей, учитель литературы, мечтающий стать режиссером. Они вместе ставят школьный спектакль, и Соня случайно падает вместе с задником сцены во время кульминационного монолога. Зрители смеются, а Сергей говорит: «Ты всегда все превращаешь в шутку» – и бросает Соню. Вот Андрей, внезапно ушедший в монастырь. Луч света еще много раз вспыхивает и затухает, меняются лица, но с каждым разом Соне хочется смеяться все меньше.

* * *

Соня смахивает карты на пол, потом ложится на кровать, включает маленький светильник, дотягивается до тумбочки, берет фонарик и направляет его на люстру. Она произносит кусочек своей роли: «Мы – детали хрустальной люстры, называемся „подвески“. Среди нас встречаются: призмы – вытянутые многогранные стеклянные элементы; капли – каплевидные подвески; листочки – плоские элементы в виде листьев; бусины – шарообразные элементы, которые иногда нанизывают в цепочку; маятники – удлиненные свисающие детали, часто с заостренным концом; кристаллы – общее название для стеклянных или хрустальных подвесок, имитирующих драгоценности».

Масштабные роли ей достаются в последнее время – то муха, то хрусталик от люстры. Нет, конечно, все чуть сложнее: она – капля, каплевидная подвеска, может быть, самый красивый хрусталик.

А муха так и вовсе «главная среди всех букашек».

На руке – посветлевшая уже печать. Они с Ваней хотели забежать в бар, совсем на чуть-чуть, но в баре оказался какой-то крохотный концерт, вход был платный, Ваня, не глядя, купил билеты, и на запястья им шлепнули печати. Печать исчезает, уже послезавтра от нее не останется и следа, а если Соня примет душ сейчас, то и сегодня. Хорошо, если бы и Ваня так же стерся из памяти, стерся с кожи и запах геля для душа с ароматом красного апельсина и малины вытеснил Ванин запах.

В баре темно, и только неоновые полоски лиловым намекают на свет. В углу бара – столик с двойным дном. Под прозрачным стеклом песок, на песке ракушки, кораллы и утонувший корабль. Палец проводит по стеклу. Ваня говорит, что в детстве мечтал стать капитаном, а еще считал, что в прихожей у них дома стоит живой шкаф, который тихо дышит.

Соне не хочется ждать развязки нового сюжета, она заранее знает, что будет дальше. Публика хохочет, клоун хохочет. Публика расходится, клоун плачет. Круглый луч света становится все меньше, превращается в точку. Темно. Просто в прожекторе перегорели все лампочки.

* * *

Соне четырнадцать, и у них в квартире, на кухне, завелись мыши. Большой рыжий холеный домашний кот Барбарис не растерял охотничьей удали, поэтому за ночь наловил целый выводок крохотных мышек. Каждую он приносил в зубах и складывал Соне в тапочек. Все мышата были не убиты, а только слегка придушены. Кот с довольным видом уходил охотиться дальше, а Соня брала мышонка в руки, мгновение чувствовала капиллярное, беглое, но остро живущее сердечное биение. Потом аккуратно опускала мышонка в трехлитровую банку. За ночь, пока бабушка и брат спали, мышат набралось восемь штук.

У мышат была мягкая, какая-то несущественная шерстка. И все мышата были несущественные, почти несуществующие. Соня думала – зачем их жизнь и почему. В тот год в ее голове причудливо смешивались знания и идеи, и мысль о переселении душ нравилась ей больше всего. Как и то, что чем хуже живешь в настоящей жизни, тем хуже проявит тебя, как пленку, мироздание в следующей. Соня представляла дальше и видела человека неприятного, мерзко, плохо живущего и, главное, упивающегося властью. Равновесие восстанавливалось просто: чем больше человек упивался, тем меньшим и беззащитным созданием перерождался. Соня держала в руках банку с душами восьми подлецов и думала, что с ними делать. Если бы она рассказала про мышат бабушке, та бы просто спустила их в унитаз. Соня так не могла. Даже зная, что мышата – бывшие подлецы.

Утром, в холодных сумерках Соня вышла с банкой на улицу, обошла дом и выпустила мышат в подвал. Обеспечив круговорот природы.

Потом она вернулась в квартиру, зашла на кухню, чиркнула последней спичкой о коробок – вспышка, синее-желтое, сладенький запах газа. Открыла кран, наполнила пахнущей хлоркой водой (Соне почему-то казалось, что так пахнет здоровье) чайник, поставила на плиту. Потом она сидела у окна и смотрела, как двор просыпался, снег светлел, голубел, бледнел, сонные люди потянулись из подъездов и обреченно шли к остановке. Снег падал всю ночь, и людям пришлось протаптывать заново привычную тропинку, которая лежала по диагонали двора. Делать это тем, кто шел самым первым, было трудно, но они не хотели обходить, а хотели привычно сократить путь, поэтому выглядели решительными смельчаками.

Снег повалил снова.

Люди шли сквозь снег, шли и шли.

Один человек остановился посередине тропинки, отвернулся от ветра, прикрыл раковиной-ладонью огонек. Следом за ним брела женщина в высокой меховой шапке. Ее толстенькие ножки сияли капроновыми колготками с лайкрой. Женщина несла в руке сумку и пакет. Она остановилась и устало посмотрела мужчине в спину. Мужчина бросил спичку в сугроб, и спичка утонула.

Соня разглядывала глупый снежный утренний мир и неожиданно почувствовала нежность к этому холодному, невыносимому утру, к этим бредущим людям и к утонувшей спичке. Снизу раздалось вкрадчивое «мррмя». Барбарис принес нового мышонка.

* * *

В комнате стало совсем темно. Соня включила верхний свет. Привычно игриво запрыгали бесчисленные лучики от хрустальных подвесок. «Призмы, капли, бусины, кристаллы». Она вытащила из шкафа мушиные крылья, примерила. Надела антеннки-рожки. Посмотрела в зеркало. Роль простая, почти без слов. Но что-то в ней есть тревожное и безутешно трагичное. Соня смотрела на себя в зеркало и думала, что это ее первая некомическая роль. Хорошо это или плохо – быть в плену одного типажа? Смешная девчонка, неуклюжая хохотушка, причина смеха. Почему только с каждым годом Соне становится все грустнее? Не лучше ли было остаться акробаткой, крутиться под куполом, вызывая трепетное восхищение, ничего смешного, совсем ничего. Все очень серьезно, особенно когда без страховки. Может быть, и жизнь прошла бы по-другому. Нужно ли вообще было становиться актрисой? Неизвестно. Соне вспомнились снова зимние сумерки, маленькая комната, дремлющий брат под боком, сказка и юпигыт унипагытыт. Через месяц после того, как Соня стала жить с ними, Костя впервые громко рассмеялся, отчего бабушка прибежала из другой комнаты и глядела испуганно, не веря своим глазам. Ее мрачный маленький внук всегда был угрюм и насторожен. Соня никак не может вспомнить, о чем она тогда пошутила.

Какие-то ученые выяснили, что мухам нравится кататься на карусели. Соня представила, как мухи приходят в парк, идут к старой карусели с сиденьями на цепочках, держат билетики в лапках, рассаживаются и летают по кругу. Без цели, счастливо и забыв про все. Каждому хочется три минуты беззаботного счастья.

Соня вспомнила окончание роли. Муха и человек с санками смотрят друг на друга. Муха заключает человека в объятия. И прячет от всего. От зимы, лютого холода, страха, голода, усталости и от бесконечной белой метели, которая укутывает и укутывает мертвеющий город. Спи в объятиях, маленький человек с санками. Ты будешь спасен, потому что тебе есть что спасать.