Ничего не писал больше месяца.
Совсем не было времени что-то писать.
Во-первых, я действительно съездил к хозяевам собак. Даже не знаю, с какой целью, просто хотел узнать, что у них все хорошо.
Хотя нет. Начну с другого. Потому что, чтобы зафиксировать мои мысли про собак и их хозяев, нужно, чтобы эмоции утихли. Все это надо обдумать. Особенно про Марка Витальевича.
Так что пока лучше про литературу.
Сколько раз в этом месяце я был на всяких литературных встречах и других этих вот событиях писательских? Сейчас посчитаю. Восемь раз!
Ну что ж, встречи с писателями. Обычно все проходит более-менее одинаково. Чаще всего вначале писатель сообщает, что долго готовился и что он очень волнуется. Или что совсем не готовился и сейчас будет импровизация. Потом писатель некоторое время говорит – иногда о своей книге, иногда про все подряд, в редких случаях ругает что-нибудь: погоду, отечественный кинематограф, неудобный аэропорт, невкусный суп, некомфортное кресло. Был даже один писатель, который ругал звездную систему и выражал недовольство Вселенной. Как-то она там не так расширялась. Но все всегда внимательно слушают. Потом ведущий хватается за микрофон и говорит, мол, задавайте вопросы. Сперва весь зал замирает и никто не хочет ничего спрашивать. А потом тянется робкая рука. Что спрашивают – тут я ни одного вопроса не вспомню, потому что к этому моменту я уже весь извелся. Измучился незаметно поглядывать на Катю, голова моя просто кипит от мыслей о том, как бы мне с ней заговорить. А на самом деле хочу только одного – сбежать оттуда поскорее.
Еще тяжелее для меня проходят встречи с поэтами. Потому что поэты обязательно читают свои стихи. А у меня нелюбовь к чтению стихов вслух со школы. Школа вообще классное место для взращивания в себе нелюбви к чему-нибудь. К стихам, к географии, к запаху супа с капустой, к женщинам в вязаных шерстяных кофтах, к людским стаям. Ну то есть компаниям. В общем, когда кто-то вслух читает стихи, мне становится неловко. Не знаю, куда деться. Блеклая книжка по литературе с Пушкиным на обложке, белая березка на груди утеса-великана, жмемся мы к друг дружке, чтоб теплее стало. Вот где во мне задушили любовь к поэзии, тут никаких сомнений нет. Мне понравился поэтический вечер только один раз, когда на сцену вышел большой коротко стриженный мужик, который выкрикивал свои стихи, размахивая кулаком. Мне казалось, что хлипкая сцена под ним вот-вот проломится, а микрофон в руке треснет и осыплется на пол пластмассовыми осколками. Даже мат в этих стихах звучал здорово.
О чем я вчера писал? А, поэты и их поэзия. Один раз ходил на поэтический батл. Интересное название. Даже интригующее. Я думал, что, может быть, они будут драться. Но никто не дрался. Было примерно так же, как на встрече с поэтом. Только поэтов было много. Все по очереди подходили к микрофону и читали стихи. Кто-то бубнил, кто-то выкрикивал, кто-то раскачивался из стороны сторону, закрыв глаза. Мне больше запомнилось место, где все проходило, – в заброшенном особняке недалеко от Фонтанки. И я больше об этом здании думал. И о таких же домах в городе. Разбитые стекла, покрытые копотью стены, а на полу паркет, как новый. Это потому что пол перед этим самым батлом помыли. Раньше тут чуть ли не в бахилах нужно было ходить, чтобы паркет не испортить. Потом всем вдруг не стало дела до полов. Таких старых запущенных зданий в центре теперь много. Кажется, это все тянется еще с тех времен, когда начались массовые беспорядки. Ну, то есть когда эпидемия была в самом разгаре. Животные умирали, а тех, кто был еще жив, просили относить в центры для спасения и исследований, и они умирали уже там. Ну и еще много было причин, такое творилось…
Сейчас все давно утихло, а вот сгоревшие или пострадавшие здания так никто и не восстановил до сих пор. Тогда же закрылись Эрмитаж и Русский музей и некоторые другие музеи – из них вывезли почти все экспонаты куда-то, где они надежно спрятаны. Одно только интересно, каких таких времен будут ждать все эти картины и скульптуры? Может быть, сейчас наше лучшее время, а дальше будет только хуже. Или это для наших потомков? Которых, может быть, и не будет.
Да, много заброшенных красивых зданий в центре. Город будто немного с щербатым ртом. Ха, вот это я поэтов наслушался, сам стал сочинять. Главное, чтобы до стихов дело не дошло. Ну так вот, теперь в этих дворцах с побитыми окнами проводят балы-маскарады, рейвы и дискотеки. И поэтические батлы, да. Все потому, что до паркетов людям нет дела, а вот до стихов, книг, музыки и всего такого – есть. И даже больше. Не знаю, как это работает. Может, потому что людям в кризисе хочется отвлечься. На что-то такое, что не про конец света, подземные бункеры, мрачные прогнозы, цены на еду и товары первой необходимости. Поэтому кругом на дворцах с поникшими фасадами афиши. «Иммерсивный спектакль. Оживший сюрреализм», «Шекспир под дождем», «Большая ночь рейва», «„Три левых часа“ – 90 лет. Реконструкция концерта и кое-что еще».
Опять времени в обрез. Хорошо, что хоть что-то успел записать. Сейчас еще ехать к Марку Витальевичу.
Только сел за дневник, как затрещал звонок. Ненавижу звонки в дверь. И вообще звонки. Предпочитаю общение в переписке. Хорошо, что у меня в прихожей темнота. Сдвинул тихо металлический кружок на дверном глазке. Палец под кружком аж вспотел, сердце забилось как бешеное – полицейский. Что ему надо?
Полицейский потоптался, папку какую-то из руки в руку поперекидывал. Бутылку мятую пластиковую, которая на полу валялась, пнул. Еще на звонок нажал. Подождал. Потом развернулся и ушел.
Теперь дергайся все время. Вот спасибо, Марк Витальевич.
Только сейчас я решился записать все про собак и хозяев. Приступаю. Мой маленький отчет перед самим собой.
Семья Платоновых – мама, папа, дочка. Лабрадор Билли. Добрый, ленивый, бесхитростный. Завели черепаху и попугая.
Пара Юля и Сережа. Скотчтерьер Ватсон. Жизнерадостный сангвиник с пагубной страстью – сорваться с поводка и нестись в неизвестном направлении. Терялся четыре раза, столько же находился. Завели хамелеона.
Пара Рита и Петя. Расстались. Померанский шпиц Веня. Ненавидел голубей и домашние тапки. Тапки атаковал и пытался разорвать, на голубей лаял. Петя напоил чаем и пытался угостить вином, рассказал, что, как все это началось и Веня умер, их отношения с Ритой расстроились и разрушились. И теперь Петя много пьет.
Пенсионерка Татьяна Викторовна. Спаниель Гриша с боязнью улицы. Еще щенком отказывался гулять, цепенел при звуках машин. По ощущениям удивительно спокойно приняла не только смерть Гриши, но и всех остальных животных. Кормит птиц на балконе.
Еще одна пенсионерка, Нелли Григорьевна. Бернский зенненхунд Аврора с апатией после смерти хозяина – мужа Нелли Григорьевны. Потеря интереса к играм, еде и прогулкам. Нелли Григорьевна сама с трудом справлялась тогда – писала письма умершему мужу. Теперь пишет еще и Авроре.
Марина, актриса театра. Сенбернар Восток. Семидесятикилограммовый гигант с охранным поведением. От неуверенности и гиперответственности перестал подпускать посторонних к хозяйке, блокировал движения, прогонял гостей. Вышла замуж за своего коллегу, ждет второго ребенка.
Антон, машинист метро. Такса Бруно с агрессией к другим собакам. Поводок так же висит в прихожей, на месте миска и лежанка.
Анжелика, фотограф. Бордер-колли Джесси. Жила с хозяйкой в загородном доме и рыла огромные ямы по всему участку. Сгрызала все на свете. Кусты, пластиковые горшки, садовый инвентарь. Теперь по дому летают попугаи и канарейки. Еще до шести человек не смог дозвониться.
Вообще практически все, кто ко мне обращался, были более-менее приятными людьми. Если человек вообще осознает, что собаке нужна дрессировка или хотя бы некоторый инструктаж, перед тем как ты эту собаку заводишь, в нем уже есть искра адекватности. Большинство же как – купил щенка, и пусть этот щенок растет как сорняк. Как-нибудь сам. Одна надежда, что эти люди смотрели какие-нибудь полезные ролики или книги читали. Хотя опыт показывает, что и этого часто нет. Не было. Еще часто ко мне обращались те, кто уже накосячил, и у собаки теперь агрессия, или грызет мебель и обувь, или лает без остановки. Или те, кто забрал собаку с улицы или из приюта, и немудрено, что у нее, как у спаниеля Гриши, невроз и боязнь громких звуков.
Я все думал, что я могу теперь им предложить. Как поддержать? Если я и себе-то не особо помог. Кроме того, мне казалось, что для многих я сейчас как болезненное напоминание. А вот Нелли Григорьевне действительно не помешает помощь. Предложил привозить продукты, чтобы ей не таскать тяжелые сумки. Она согласилась.
Ну и еще Марк Витальевич. Тут-то я напомогаюсь.
Вспомнил еще кое-что о Марке Витальевиче. Вот что в сентябре получилось: я оказался прямо рядом с Катей. По правую руку от нее сидела какая-то ее подруга, даже не помню точно, как она выглядела. Кажется, какая-то высокая, угловатая, Катя намного изящнее и тоньше. А слева сидел я. Это совершенно случайно вышло, я пришел раньше и сел в верхнем ряду аудитории, а она с подругой появилась почти перед самым началом, быстро поднялась по ступенькам и приземлилась прямо рядом со мной. У меня от волнения сердце стало прыгать так, что отдавало куда-то в горло, прямо до боли, клянусь. В голове зашумело, и руки вспотели, не знал, куда их деть. А была это не встреча с писателем, а лекция о литературе, в университете. Из-за того, что Катя сидела так близко, я все никак не мог вспомнить тему лекции и кто ее читает. Да я и имя свое в тот момент вспомнил бы с трудом.
Но постепенно я как-то справился с собой, успокоился, и даже родилась внутри меня самонадеянная мысль, что-то вроде паршивенькой иллюзии-самообмана. Что именно сегодня я смогу с Катей заговорить. Сел поудобнее, откинулся назад как можно непринужденнее. Уставился на лектора, в такт киваю. А сердце скачет, прыгает, не утихает. Водички бы попить, думаю. О чем лектор этот говорит, вообще не пойму, но делаю вид, что заинтересован его бормотанием невероятно. И тут до меня дошло, что лектора-то я знаю. Хотя вообще это было вполне логично, я же знал, что он преподает. Но мозг у меня отказал тогда. Минут сорок прошло, он ходил себе взад-вперед, но вдруг резко остановился, в лице весь изменился и стал махать рукой в сторону двери. А потом закричал: «Уберите собаку, уберите собаку». Все зашевелились, смотрят удивленно, куда он показывает. А там просто открытая дверь. Жутковато. Потом он упал. Все тут же вскочили, Катя побежала к нему. Появились еще какие-то люди, преподаватели, кричавшие, чтобы все вышли. Я поднялся и тут увидел, что Катя оставила на стуле рядом записную книжку.
Я в тот момент растерялся, уставился на эту записную книжку и стою, если бы я тоже собаку увидел, это меня бы меньше потрясло. С одной стороны, книжку можно было взять, Катю догнать и отдать, а там, может, и разговор завязался бы. Но внутри закорябало привычно, мол, какой разговор ты завяжешь, лучше книжку себе возьми, а там решим. Я и взял. Быстро в карман себе ее засунул и вышел вместе со всеми.
Да, конечно, плохо читать чужие записные книжки. И я читать ее не собирался. Но все-таки один раз заглянул, потом второй. Потом я подумал, что если я ее почитаю, то смогу узнать что-то о Кате и так мне потом будет легче с ней заговорить. Мне стыдно, честно. Но любопытство сильнее. Нет, любопытство – какое-то слишком легкомысленное слово. Я хочу узнать Катю ближе. Я хочу все понять. Я хочу ее понять.
В книжке много записей о литературе, какие-то обрывки фраз, почерк то мелкий, то очень размашистый, местами написано на полях, местами и вовсе вверх ногами, буквы будто бегают по потолку. В общем, я долго листал, пытался разобрать почерк, в итоге вычитал какие-то обрывки фраз, из которых понял, что Катя пишет научную работу. Даже вроде понял о ком – о поэте Александре Введенском. Это из двадцатых годов прошлого века. В записях у нее все время встречается ОБЭРИУ и Хармс (ну этого-то всякий знает). Поискал в интернете и скачал себе этого Введенского. Никогда не читал. Выбрал «Елку у Ивановых».
Люди много горюют из-за того, что мы остались без млекопитающих. Точнее, что из млекопитающих остались только мы, люди. Лондонцы вздыхают горестно – раньше у них лисы бегали в центре города.
Зато и крыс нет.
И мышей.
Ну!
Все же всегда гонялись за этими крысами-мышами, травили их и так далее. Па-ра-зит-ты. А теперь что же – если человек встретит крысу, он запищит от радости.
Вроде бы млекопитающие вымерли, но множество экспедиций по всему миру пытаются их найти. Удивительные дела, конечно. Сначала люди всячески донимают и мучают животных, едят их и делают из них шубы. В общем, стремятся доказать, что животные – так, тьфу. А потом бегают как ошалелые по всей планете, чтобы найти хотя бы крохотную землеройку.
Ау, землеройка, ты где?
Вообще мир сошел с ума, это неудивительно. Жили себе люди, жили спокойно: все у них было – и киты в океане, и ягуары в джунглях, и собачки на поводке, и котики дома на диванчике. Конечно, где-то там, далеко, вымирали какие-то носороги, какие-то редкие виды медуз переставали существовать, какой-то Мировой океан загрязнялся, какие-то озоновые дыры росли. Да кого и когда это волновало, это слишком далеко и слишком абстрактно. Когда я рассказывал знакомым про то, что доначу организациям, спасающим тигров, или езжу с волонтерами помогать ладожским нерпам, знакомые обычно только вежливо кивали. Мол, да-да, тигры, да-да, эти, как ты говоришь… морские котики? Таким людям без разницы – что морской котик, что нерпа. Гепарда от леопарда не отличают. В общем, явно ощущалось, насколько им было по барабану.
А потом вдруг все, почти в один миг (наверное, можно назвать мигом восемь месяцев в сравнении с временем пребывания человека на Земле) от неизвестного вируса в агонии эпидемии вымирают все млекопитающие. Гепарды, леопарды, нерпы, морские котики. Котики на диванчиках у людей дома тоже. Неприятно получилось.
Интересно, кто-то до сих пор считает, что эпидемия началась с нас? Тогда ведь такая версия была основной. Город хоть и изменился, но все же сейчас все чуть спокойнее, чем раньше, когда Ленобласть и вовсе была на карантине, нельзя было въезжать и выезжать. Штормило сильно: забастовки, акции, требования, петиции, столкновения. Во время эпидемии, точнее, когда вообще и спасать уже оказалось некого, внутри волонтерских сообществ тоже бурлили споры. Одни говорили, что надо продолжать активность, надо протестовать и отстаивать, другие говорили, искусство спасет мир, и двинули в какой-то арт-активизм. Ну да, мир спасется оттого, что вы водите хороводы вокруг Летнего сада или ходите наряженными в медведей, львов и зайцев. Еще часть логично говорила, что надо спасать, что осталось, – птиц, рептилий, насекомых. Сперва все это все обсуждали, потом зачем-то переругались. Ну это на нервах, понятно.
Я тогда просто ушел. Вышел из всех чатов. Страшно захотелось исчезнуть вместе с млекопитающими, и я исчез. Я и раньше-то избегал лишнего общения. Я любил дело. Столько-то мешков корма, фруктов, овощей, сена (бывало и такое) отвез-привез. По стольким-то точкам волонтеров развез. Столько-то приютских собак и кошек пристроил. Я и машину купил, и научился водить, чтобы было удобнее помогать.
Работа моя с собаками тоже закончилась.
Я мог бы, конечно, уйти в помощь тем, кто пока жив, но я абсолютно не почувствовал в себе на это сил. Во мне снова все заморозилось будто. Как тогда, когда картонный глобус по школьному коридору мои одноклассники пинали. Ну, это уже совсем другая история. Может быть, потом запишу.
Сегодня рядом с переполненной урной нашел зонтик. На улицах грязно, помойных голубей развелось несметное количество. Раньше никто особо не задумывался, что голуби – это по сути те же крысы, только с крыльями. И вот оказалось, что обычные дворовые кошки влияли на популяцию голубей тем, что на них охотились. Правда, орнитологи говорят, что они и ценных редких птиц убивали, кошке же все равно, она Красную книгу не читает. Не читала.
Не сказать что за три года в экологии ничего не сдвинулось, многое в природе медленно, но верно катится в тартарары. Все хорошо понимают, что это начало конца. Мы сидим на самом краешке. Слишком много вариантов того, что может случиться. Поэтому и сирены регулярные. Теперь уже никто и не вспомнит, из-за чего их стали включать два года назад.
При этом удивительно, но многое в жизни почти не изменилось. Так уж он устроен, человек, умеет приспосабливаться и отодвигать главные неприятности на потом. Почти все так же работают кафе и магазины, ездят машины, на входе в метро раздают бесплатные газеты. На обложках газет по-прежнему всякие нелепые вещи типа «В Петербурге пчелы облюбовали фонарный столб».
Правда (об этом тоже много говорят), если начнут вымирать птицы или насекомые, вот тогда нам крышка. Я это буквально вчера слушал в интервью какого-то очередного эксперта. В экосистеме произойдут необратимые изменения, говорил он. Как будто сейчас они обратимые.
Сегодня рядом с «Владимирской» мне в голову чуть не прилетел ботинок. Это такой привет от Стерегущего.
За два года каждую мало-мальскую площадь, каждый свободный пятачок у метро облюбовали эти персонажи. Постэпидемное явление Петербурга: юродивые и кликуши. Никто толком не знает, откуда их столько взялось. Они стоят, шатаются, машут руками, трясутся и громко рассказывают, что конец света близко, и перечисляют все его подробности. По мне, так это совсем не оригинально, такие мысли сейчас у каждого в голове. Иногда они падают, гнутся всем телом и корчатся на земле. На это вообще смотреть невозможно. Правда, тот, что на «Владимирской» тусуется, мне нравится. Настоящий громила, выше двух метров ростом, огромный, широкий, как шкаф. Этот по земле кататься не будет. Одет он во что-то неприметное и мятое – какие-то грязные брюки со следами былого великолепия стрелок, рубашка неопределенного цвета. На голове старая шапка-петушок. Но зато он всегда обут в черные лакированные, до блеска начищенные туфли. Большую часть дня он просто стоит и смотрит в сторону церкви. Иногда поднимает пудовый кулак и грозит кому-то. Каждый час оглашает что-то на их кликушечьем. И иногда внимательно всматривается в ограду церкви, снимает одну туфлю и швыряет туда. Я это случайно заметил, а потом пару раз специально приходил наблюдать. Местные кликуши и уличные музыканты, которые там ошиваются, прозвали его Стерегущим. Они же ему эту туфлю приносят обратно.