едленно, безмолвно и торжественно подходил Дух к Скруджу. Когда он приблизился, Скрудж преклонил колени, ибо в самом воздухе, который раздвигал призрак, казалось, висели тайна и мрак.

На духе было глухое черное облачение, скрывавшее голову, лицо, фигуру, на виду было лишь одно ободранное крыло, напоминавшее простертую лапу. Если бы не оно, силуэт и вовсе слился бы с ночью и никак не выделялся бы из окружавшей его темноты.

Когда Призрак приблизился, Скрудж понял, что он высок ростом и величав, что его загадочное присутствие внушает благоговейный ужас. А больше он не узнал ничего, ибо Дух не говорил и не двигался.

– Я имею честь видеть Призрака Грядущего Рождества? – спросил Скрудж.

Дух не ответил, лишь указал крылом вниз.

– И ты намерен показать мне тени того, что ещё не случилось, но случится в будущем, – продолжал Скрудж. – Я прав, Призрак?

Складки в верхней части одеяния слегка колыхнулись, как будто Дух склонил голову. Скрудж не дождался иного ответа.

Скрудж успел привыкнуть к обществу призраков, однако безмолвная фигура внушала ему такой страх, что лапы у него задрожали; нужно было следовать за призраком, а он и стоял-то с трудом. Призрак помедлил, будто оценивая его состояние и давая время собраться с мыслями.

Скруджу это не помогло. Невнятный ужас терзал его душу при мысли, что из-под темных покровов за ним пристально следят призрачные глаза, а он, как ни напрягай зрение, не видит ничего, кроме кончика бесплотного крыла и огромного черного пятна.

– Призрак Грядущего! – воскликнул Скрудж. – Тебя я боюсь сильнее, чем всех, кого видел раньше. Мне, однако, известно, что ты послан изменить меня к лучшему, а поскольку я надеюсь стать другим, не тем, кем был прежде, я согласен следовать за тобой, преисполнившись благодарности. Заговоришь ли ты со мной?

Ответа не последовало. Оперенное крыло указывало прямо вперед.

– Веди меня! – попросил Скрудж. – Веди! Ночь близится к исходу, и я знаю, сколь важна для меня каждая секунда. Веди меня, Призрак!

Призрак двинулся прочь точно так же, как ранее подошел к Скруджу. Тот шагал следом в тени призрачного одеяния, которое будто бы поддерживало его и продвигало вперед.

Они не столько вошли в город, сколько город сам надвинулся на них и вобрал в себя. Тем не менее они оказались в самом его центре, на Бирже, среди торгашей, которые суетились, побрякивали монетами в карманах, беседовали, поглядывали на часы, глубокомысленно поигрывали золотыми печатками; все это Скрудж очень часто видел и раньше.

Призрак остановился рядом с одной компанией дельцов. Заметив, что он указывает на нее крылом, Скрудж подошел ближе и вслушался.

– Нет, – произнес огромный кабан с чудовищной челюстью, – никаких подробностей я не знаю. Знаю лишь, что он умер.

– И давно? – поинтересовался другой делец.

– Насколько мне известно, вчера ночью.

– И что с ним такое случилось? – спросил третий, дородный хомяк, засовывая в рот полную горсть орешков. – Я думал, он не умрет никогда.

– Бог ведает, – ответил, зевнув, кабан.

– И как он распорядился своими деньгами? – поинтересовался круглолицый крот с длинным наростом на кончике носа – он покачивался, точно петушиный гребень.

– Понятия не имею, – ответил кабан с массивной челюстью и снова зевнул. – Видимо, оставил их своей фирме. Уж всяко не мне. Это я точно знаю.

Шутку встретили дружным смехом.

– Похороны, полагаю, будут самые дешевые, – продолжил тот же делец, – потому как я даже помыслить не могу, кто на них явится. Может, сходим вместе, совершим добрый поступок?

– Я не против, если на поминках будет еда, – заметил джентльмен-крот. – А если не покормят, не пойду.

Опять смех.

– Ну, я, похоже, самый из вас бескорыстный, – заметил кабан, – ибо никогда не ношу черных перчаток и никогда не обедаю. Однако на похороны схожу, если кто-то еще согласится. Если вдуматься, я ведь, по сути, был его самым близким другом: мы при встрече всегда останавливались и разговаривали. Удачного дня.

Говорившие и слушавшие разбрелись в разные стороны, смешались с другими группами. Скрудж был знаком с этими дельцами и посмотрел на Призрака, ожидая пояснений.

Дух лишь выскользнул на улицу. Указал крылом на двух приветствовавших друг друга зверей. Скрудж снова прислушался, в надежде разобраться, что к чему.

Этих двоих он тоже прекрасно знал. Деловые люди, очень богатые, очень влиятельные. Скрудж всегда старался снискать их уважение, чисто в интересах дела; только в интересах дела.

– Здравствуйте, – сказал один.

– Здравствуйте, – откликнулся другой.

– Слыхали? – подхватил первый. – Старина Скрипун наконец-то окочурился!

– Слыхал, – ответил второй. – Холодно нынче, верно?

– Как положено в Рождество. Вы, полагаю, на коньках не катаетесь?

– Нет-нет. Мне и без того есть чем заняться. Честь имею!

И больше ни слова. Встретились, поговорили и разошлись.

Скрудж в первый момент недоумевал, что такого интересного увидел Призрак в столь малозначительном разговоре, однако поскольку у него не было сомнений в том, что эта беседа таит некий скрытый смысл, он стал над ней размышлять. Вряд ли речь шла о смерти Джейкоба, его бывшего партнера, он же умер уже давно, а этот Призрак ведает только будущим. Да и к самому Скруджу разговор вряд ли имел касательство. Одно он знал твердо: о ком бы ни шла речь, все это имело прямую связь с его будущим нравственным обновлением, а потому он пообещал себе запомнить каждое слово, каждую подробность, а также очень внимательно следить за собой будущим, когда тот появится. Скрудж предвидел, что поведение этого двойника даст ему важный ключ к разгадке всех загадок.

Он стал оглядываться в поисках себя, ведь раньше бывал здесь часто, однако в его привычном уголке стоял другой, и хотя если верить стрелкам часов, время было то самое, когда он обычно приходил на биржу, в толпе, вливавшейся внутрь, он себя не заметил. Его это, впрочем, не удивило, ибо он прямо сейчас всерьез думал о том, как начать новую жизнь, и надеялся, что сдержит данное себе слово.

Мрачно и неподвижно стоял рядом с ним Призрак с простертым крылом. Очнувшись от дум, Скрудж, по положению крыла и направлению, куда оно указывало, понял, что незримые глаза обращены на него. Он содрогнулся, по телу прошел холодок.

Выбравшись из сутолоки, они направились в глухой район города, где Скрудж никогда раньше не бывал, хотя и представлял, где этот район находится: он пользовался дурной репутацией. Улицы были узкими и неопрятными, дома и лавки обшарпанными; обитатели полуголыми, пьяными, вороватыми, убогими. Из проулков и переулков на извилистые улочки, точно из сточных канав, выплескивалось зловоние, повсюду стоял запах беззакония, грязи и горя.

В самой глубине этого малопочтенного района притулилась низколобая лавка старьевщика под односкатной крышей, в ней торговали железом, тряпьем, бутылками, костями и замызганными лохмотьями. На полу кучами лежали ржавые ключи, гвозди, цепи, дверные петли, пилки, весы, гири и всевозможный железный хлам. В грудах отвратительного тряпья, шматах прогорклого сала и склепах из костей скрывались тайны, каких лучше не знать. А у печурки, сложенной из старых кирпичей, сидел, в окружении своего товара, старый прожженный выхухоль лет семидесяти, защитившийся от холодных сквозняков драными тряпками, развешанными на веревке; он пыхтел трубкой, наслаждаясь тишиной и покоем.

Едва Скрудж с Призраком успели разглядеть этого старого мошенника, в лавку крадучись вошла горничная-ондатра с тяжелым узлом на спине. За ней тут же последовала прачка-крыса, тоже с тяжелой ношей; вслед за ними явился драный кот в черных обносках, который, увидев посетительниц, опешил не меньше, чем они при виде друг дружки. Оправившись от испуга – за это время к ним успел подойти выхухоль, – все трое разразились хохотом.

– Пусть уж горничная показывает первой! – воскликнула одна из вошедших. – А второй прачка! А помощник гробовщика третьим. Да уж, старина Джо, ну и история! Вот уж не ожидали мы трое здесь встретиться!

– Самое подходящее место для встречи, – заметил старина Джо, вытаскивая трубку из пасти. – Проходите в гостиную. Сама знаешь, что тебе туда давно путь открыт, да и двое других мне не чужие. Обождите, пока я запру лавку. Ух ты, как скрипит! Из всего металла, что здесь лежит, петли наверняка самые ржавые! Да и костей постарше моих тут не сыщешь! Ха-ха! Все мы тут друг друга стоим. Прошу в гостиную. Прошу в гостиную.

Гостиной называлась часть помещения за лохмотьями на веревке. Старый выхухоль подвеселил огонь старым железным прутом и, почистив фитиль коптившей лампы (дело было ночью) мундштуком трубки, снова засунул ее в рот.

Тем временем горничная бросила на пол свой узел и уселась на колченогую табуретку; перекрестив локти на коленях, она с вызовом посмотрела на других гостей.

– И что такого? Что такого, миссис Дилбер? – обратилась она к прачке. – Всякий грызун вправе о себе позаботиться. Уж он-то только так и поступал!

– Верно! – согласилась прачка. – Тут ему не было равных.

– Ну так и не надо на меня таращиться, как будто вам страшно, мадам; комар носу не подточит! Мы же не станем доносить друг на друга.

– Ни за что! – хором откликнулись миссис Дилбер и выхухоль. – Точно не будем.

– Вот и славно! – воскликнула горничная. – Этого довольно. Подумаешь – пропало несколько вещичек! Уж покойнику-то всяко без разницы.

– Это точно, – подтвердила со смехом миссис Дилбер.

– Ежели бы этот старый шельмец хотел их оставить себе после смерти, так позаботился бы об этом еще при жизни, – продолжала горничная. – И тогда уж кто-то бы да оказался с ним рядом, когда его настигла смерть, а так он лежал там и задыхался один-одинешенек!

– Правду истинную говорите! – поддакнула миссис Дилбер. – Это ему расплата за грехи.

– Узелок, конечно, мог бы быть и потяжелее, – продолжила горничная, – и был бы, уж вы мне поверьте, если бы я успела еще чем поживиться. Развязывай узел, старина Джо, и говори, сколько за это дашь. Да не юли. Я не боюсь быть первой, не боюсь им показать, что там внутри. Мы и до того, как здесь встретиться, прекрасно знали, что лапа лапу моет. И нет в том никакого греха. Развязывай узел, Джо.

Однако друзья ее, в силу своей исключительной порядочности, не могли этого допустить, так что кот в черных обносках вышел вперед и предъявил свою добычу. Она оказалась невелика. Пара печаток, пенал, две запонки и дешевенькая брошка. Старина Джо пристально их рассмотрел и оценил, записав мелом на стене, сколько готов дать за каждый предмет, а потом, поняв, что ничего больше не последует, сложил цифры и предъявил итоговую сумму.

– Вот сколько тебе причитается, – сказал Джо. – И больше не дам и шестипенсовика, даже если меня за это поджарят. Кто следующий?

Следующей оказалась миссис Дилбер. Простыни и полотенца, кое-что из одежды, две старинные серебряные ложечки, щипцы для сахара, несколько башмаков. На стене появилась причитающаяся ей сумма.

– Я дамам всегда переплачиваю. Такая уж у меня слабость, верный путь к финансовому краху, – посетовал Джо. – Вот сколько тебе причитается. Попросишь еще пенни и станешь настаивать, я пожалею о собственной доброте и вычту полкроны.

– Теперь развязывай мой узел, Джо, – попросила горничная.

Джо встал на колени, ибо так было удобнее, распутал множество узлов, и вытащил большой рулон какой-то тяжелой темной ткани.

– Это еще что такое? – осведомился Джо. – Полог от кровати?

– Верно! – откликнулась ондатра и со смехом подалась вперед, опираясь на скрещенные лапы. – Полог от кровати!

– Ты хочешь сказать, что сняла его вместе с кольцами, пока он еще там лежал? – уточнил Джо.

– Сняла, – подтвердила ондатра. – А что в этом такого?

– Да уж, быть тебе богатой, – заметил Джон. – Ты, подруга, на верном пути.

– Я всяко не стану ради такого скряги удерживать лапу, если ей можно схватить что-то ценное, уж ты мне поверь, Джо, – хладнокровно отозвалась горничная. – Смотри, не пролей масло на одеяло.

– Это его одеяло? – уточнил Джо.

– А чье еще-то? – ответила ондатра. – Он туда его с собой всяко не заберет.

– Надеюсь, он не от какой-то заразы умер? – уточнил старина Джо, перестав рыться в тряпье и подняв глаза.

– Этого не бойся, – успокоила его ондатра. – Не так я спешу за ним последовать, чтобы стала копаться в заразных вещах. Вот еще! На эту сорочку можешь глядеть, пока глаза не заболят, и все равно не найдешь в ней ни дырочки, ни потертости. Лучшая его сорочка, из добротной ткани. А ведь пропала бы с концами, если бы я не подсуетилась!

– В каком смысле пропала? – поинтересовался старина Джо.

– Так они бы его в ней и похоронили, – усмехнулась горничная. – Какой-то глупец так и задумал сделать, а я раз – и сняла ее с тела. Для похорон и коленкор сойдет, он прочный. На мертвом ничуть не хуже смотрится. Да такому и вообще ничего не поможет.

Скрудж с ужасом вслушивался в этот разговор. На злоумышленников, сгрудившихся над своей поживой в тусклом свете масляной лампы, он смотрел с отвращением, с каким бы смотрел на нечестивых демонов, торгующих самим телом покойного.

– Ха-ха! – рассмеялась горничная, когда Джо, достав фланелевый мешочек с деньгами, отсчитал каждому его долю. – Ну, вот и конец! Он при жизни всех от себя отвадил, вот мы и поживились после его смерти! Ха-ха-ха!

– Призрак, – произнес Скрудж, содрогнувшись от лап и до хвоста. – Я все вижу. На месте этого несчастного мог быть и я. Именно к этому клонится моя жизнь. Благие небеса, а это что такое?

Он в ужасе отшатнулся, потому что картина опять переменилась, он стоял почти вплотную к кровати – голой, без полога, на которой лежало нечто, накрытое драным лоскутом: при своей немоте оно возвещало о собственной сущности на страшном языке.

В комнате было очень темно, так темно, что толком ничего было не разглядеть, хотя Скрудж и озирался по некоему тайному наитию, пытаясь понять, где находится. Бледный свет, падавший снаружи, выхватывал из мрака только кровать; на этой кровати, одинокой и разоренной, неоплаканной, никому не нужной, лежало мертвое тело.

Скрудж бросил взгляд на Призрака. Кончик крыла неумолимо указывал на голову покойного. Она была прикрыта столь небрежно, что стоило ее чуть приподнять, стоило Скруджу двинуть пальцем – и показалось бы лицо. Он подумал об этом, понял, насколько просто его обнажить, захотел это сделать; однако отодвинуть покров оказалось столь же невозможно, как и прогнать стоявшего рядом с ним духа.

О хладная, хладная, стылая Смерть, возведи здесь свой алтарь, в обрамлении всех подвластных тебе ужасов, ибо здесь царство твое! Вот только ни волоска с головы того, кого любили, уважали и почитали, не достанется тебе для твоих страшных замыслов, как и ни единого перышка. И не в том суть, что лапа отяжелела и упадет, едва ее отпустят; не в том, что уж не бьется ни сердце, ни пульс; а в том, что лапа была щедрой, благой и бескорыстной, а сердце горячим, отважным и нежным. Нанеси, Тень, свой удар! Ты увидишь, как из разверстой раны вырвутся его добрые дела, дабы заселить мир жизнью бесконечной!

Неведом голос, что произнес эти слова у Скруджа в ушах, и все же он их услышал, пока рассматривал кровать. Подумал: если бы этот несчастный ожил, какие мысли посетили бы его прежде всего? Мысли о корысти, наживе, мирских заботах? Вот только они не даровали ему доброго конца!

Тот, что лежал в пустом темном доме, был не из тех, кому хоть одно существо на свете могло бы сказать: ты так-то и так-то проявил ко мне доброту, и в память об одном-единственном добром слове и я буду добр к тебе. Под дверь проскользнул таракан, за каменной кладкой камина шуршали муравьи. Что им понадобилось в этой юдоли смерти, почему они так суетились и спешили? Скрудж не решался об этом думать.

– Призрак, мы попали в ужасное место, – сказал он. – Покинув эту комнату, я не забуду преподанный мне урок. Пошли!

Но Призрак все так же указывал кончиком крыла в изголовье.

– Я понял тебя, – откликнулся Скрудж. – И поднял бы покров, если бы мог. Но это не в моей власти, Призрак. Не в моей власти.

Призрак вновь вроде как взглянул на него.

– Если есть в этом городе хоть кто-то, у кого эта смерть вызвала хоть какие-то чувства, – корчась в муках, забормотал Скрудж, – покажи мне его, о Призрак! Умоляю!

Призрак простер перед ним свои черные одежды, вытянул крыло; а когда отдернул его обратно, за ним оказалась комната, освещенная светом дня, в которой находились мама-белка и ее бельчата.

Белка кого-то ждала с явственным нетерпением; она мерила комнату шагами и вздрагивала от каждого звука, выглядывала в окно, посматривала на часы, пыталась – безуспешно – отвлечься шитьем; ее явно раздражали голоса играющих детей.

Наконец раздался долгожданный стук. Белка бросилась к двери, навстречу мужу; лицо у отца семейства было мрачным, озабоченным, хотя был он еще молод. Однако сейчас на нем читалось очень странное выражение: своего рода радостное смятение, которое он, явно стыдясь, пытался скрыть.

Он сел за ужин, дожидавшийся у очага, а когда жена негромко спросила, есть ли новости (этому предшествовало долгое молчание), он явно смешался.

– Дурные или хорошие? – попыталась она ему помочь.

– Дурные, – ответил он.

– Мы окончательно разорены?

– Нет. Еще есть надежда, Каролина.

– Есть, если он смягчится, – ответила она. – Вот только глупо надеяться на такое чудо.

– Уже не смягчится, – ответил ее муж. – Он умер.

Белка, судя по ее лицу, была существом добросердечным и великодушным, однако в глубине души обрадовалась этой смерти, и даже сказала это вслух, стиснув передние лапки. В следующий же миг она пожалела о своем поступке и попросила Бога ее простить; и все же первые ее чувства были самыми искренними.

– То, что мне сказала эта убогая женщина, о которой я вчера рассказывал, когда попытался с ним увидеться и попросить отсрочки на неделю, – я еще принял ее слова за отговорку – оказалось чистой правдой. Он не просто был очень болен, а лежал при смерти.

– И к кому перейдут наши долги?

– Не знаю. Но до тех пор мы успеем собрать денег, а если даже и нет, вряд ли новый кредитор будет столь же немилосерден, как и его предшественник. Мы нынче ляжем спать со спокойной душой, Каролина!

Да. Пусть они и стыдились собственной радости, у них отлегло от сердца. Детишки притихли и сгрудились вокруг родителей, вслушиваясь в плохо им понятные слова, но и их личики просветлели: чужая смерть внесла толику счастья в этот дом! Да, Призрак показал Скруджу вызванное ею чувство, и чувством этим было отнюдь не горе.

– Покажи мне, Призрак, что смерть способна породить и более светлые чувства, – взмолился Скрудж. – Иначе у меня перед глазами навеки останется эта мрачная комната.

Призрак провел Скруджа по нескольким хорошо знакомым ему улицам; Скрудж озирался в надежде увидеть самого себя, но не увидел. Они вошли в убогое жилище Боба Крэтчита, где Скрудж уже побывал раньше; маму-бурундучиху и ее детей они застали у камина.

Тихо. Очень тихо. Шумные юные Крэтчиты застыли как изваяния, и все как один смотрели на Питера – у него на коленях лежала раскрытая книга. Мать с дочерями занимались рукоделием. Но как же они притихли!

– И, взяв дитя, поставил его посреди них.

Где Скрудж раньше слышал эти слова? Они же ему не приснились! Мальчик, видимо, прочитал их в тот миг, когда они с Призраком переступили порог. Но почему он не продолжил?

Мать опустила рукоделье на стол, поднесла лапку к лицу.

– Глаза болят от этого цвета, – пожаловалась она.

От этого цвета? Бедный Крошка Тим!

– Впрочем, сейчас уже лучше, – продолжила жена Крэтчита. – Они в свете свечи совсем слабеют, а я совсем не хочу, чтобы ваш папа, придя домой, увидел, что я почти ослепла. Кстати, ему бы уже пора вернуться.

– Давно пора, – заметил Питер, закрывая книгу. – Но я заметил, мама, что в последние дни он ходит немножко медленнее обычного.

Все снова затихли. А потом бурундучиха произнесла ровным и бодрым голосом – дрогнул он лишь единожды:

– Помню, как он ходил… помню, как быстро он ходил, посадив на плечо Крошку Тима.

– И я помню! – воскликнул Питер. – Такое часто бывало!

– Я тоже помню! – подтвердил один из малышей. Ему стали вторить остальные.

– Но Тим был совсем легонький, – продолжила миссис Крэтчит, вновь принявшись за работу. – А папа так его любил, что ему было не тяжело, совсем не тяжело. А, вот и ваш папа вернулся!

Она поспешила навстречу мужу; вошел Боб в своем шарфе – который ему, бедняге, был сейчас очень нужен. На конфорке его дожидался чай, и все принялись, как могли, его потчевать. Два юных Крэтчита забрались к нему на колени, каждый прижался щекой к его лицу, будто пытаясь сказать: «Не грусти, папа. Не надо так горевать!»

Боб держался бодро и оживленно болтал с домочадцами. Посмотрел на лежавшее на столе шитье, похвалил миссис Крэтчит и дочерей за проворство и усердие. Нужно все успеть доделать к воскресенью, сказал он.

– К воскресенью! Так ты там был сегодня, Роберт? – спросила его жена.

– Да, душенька, – ответил Роберт. – Жаль, что не с тобой вместе. Ты бы порадовалась, увидев, как там зелено. Впрочем, ты будешь часто там его навещать. Я пообещал приходить к нему каждое воскресенье. Сын мой, сынок! – воскликнул Боб. – Сынок мой милый!

Он не выдержал. Не сдержался. Потому что уж очень близким и родным был ему его милый мальчик.

Боб вышел и поднялся наверх, в ярко освещенную комнату, украшенную к Рождеству. Рядом с детским гробиком стоял стул, и было видно, что на нем совсем недавно сидели. Присел и Боб, немного подумал, собрался с силами, поцеловал неподвижное личико. Смирившись с тем, что случилось, он в просветленном настроении вернулся вниз.

Все уселись у камина, заговорили; мать с девочками продолжали шить. Боб рассказал им про нежданную доброту племянника мистера Скруджа, с которым он раньше и виделся-то всего один раз, но тот, встретив его нынче на улице и заметив, что Боб «немного расстроен, сами понимаете», осведомился, какая беда его постигла.

– Ну, я ему все и рассказал, – продолжил Боб, – потому что он оказался приятнейшим джентльменом.

– «Я вам от всей души сочувствую, мистер Крэтчит, – сказал мне племянник, – и вам, и вашей прекрасной супруге». Кстати, ума не приложу, откуда он это узнал.

– Что узнал, сердце мое?

– Ну, что ты прекрасная супруга, – ответил Боб.

– Так это все знают! – возмутился Питер.

– Верно подмечено, сын! – воскликнул Боб. – Надеюсь, что знают. «От души сочувствую вашей прекрасной супруге, – сказал он. – И если я чем могу быть вам полезен, – добавил он, вручая мне свою карточку, – вот мой адрес. Пожалуйста, не стесняйтесь». И согрела меня, – продолжил Боб, – не его готовность нам чем-то помочь, а его доброта. Можно было подумать, что он знал нашего Крошку Тима и скорбит вместе с нами.

– Уверена, у него очень добрая душа, – подтвердила миссис Крэтчит.

– Ты бы еще сильнее в этом уверилась, если бы сама с ним поговорила, душенька, – ответил Боб. – И я, представьте себе, совсем не удивлюсь, если он найдет Питеру местечко получше.

– Ты только послушай, Питер! – ахнула миссис Крэтчит.

– И тогда Питер быстренько обзаведется невестой и заживет своим домом! – съязвила одна из дочерей.

– Да ну тебя! – ответил Питер с ухмылкой.

– А почему и нет? – спросил Боб. – Впрочем, душенька, вряд ли это случится совсем скоро. Но даже если судьба нас и разлучит, уверен, никто из вас не забудет бедного нашего Крошку Тима. Так ведь? Потому что с ним мы разлучились с первым…

– Мы его никогда не забудем, папа! – воскликнули все хором.

– И я точно знаю, дорогие мои, – продолжал Боб, – что мы всегда будем вспоминать его кротость и смирение, хотя был он совсем, совсем дитя! – и никогда не будем ссориться, ведь в ссоре недолго забыть бедного Крошку Тима.

– Мы никогда не будем ссориться, папа! – воскликнули все снова.

– Как я счастлив, – произнес Боб. – Как же я счастлив.

Миссис Крэтчит его поцеловала, вслед за ней дочери, потом два юных Крэтчита, а с Питером Боб обменялся рукопожатием. Дух Крошки Тима был им послан самим Господом!

– Призрак, – сказал Скрудж, – сдается мне, что миг нашего расставания близок. Я знаю, что мы расстанемся, но не знаю как. Поведай, кто же этот покойник?

Призрак Грядущего Рождества повлек Скруджа дальше, на сей раз, судя по всему, в другое время. Собственно говоря, во всех этих видениях не было стройного порядка, вот разве что все они были из будущего; они оказались в деловом районе, где Скрудж опять же не увидел самого себя. Призрак нигде не останавливался, он шагал вперед, как будто стремясь к некой цели, и лишь однажды позволил Скруджу чуть помедлить.

– В этом дворе, который мы так поспешно пересекаем, находится моя контора, причем довольно давно, – заметил Скрудж. – Я вижу знакомое здание. Позволь мне взглянуть, где я окажусь в грядущие дни.

Дух остановился, но не на контору указывало его крыло.

– Нужный дом там, – возразил Скрудж. – Почему ты указываешь в другое место?

Указующее крыло никуда не сместилось.

Скрудж поспешно подошел к окну своей конторы и заглянул внутрь. По-прежнему контора, но уже не его. Другая мебель, другая фигура в кресле. А Призрак продолжал указывать вдаль.

Скрудж вновь присоединился к нему, гадая, куда тот направляется, – и вот они оказались у железных ворот. Прежде чем войти, Скрудж огляделся.

Кладбище. Здесь погребен этот несчастный, чье имя он сейчас наконец узнает. Да уж, место достойное. Окруженное домами, заросшее сорняками и травой, напитавшимися соками не жизни, но смерти; могилам было тесно: смерть собрала богатый урожай. Воистину достойное место!

Встав между надгробьями, Призрак указал на одно из них. Скрудж приблизился, трепеща. Дух ничуть не переменился обликом, но Скрудж в ужасе осознал, что усматривает в его величественности новый смысл.

– Прежде чем мне приблизиться к надгробью, на которое ты указуешь, ответь на один вопрос, – попросил Скрудж. – Это все тени того, что случится, или того, что либо случится, либо нет?

Дух все так же указывал на могилу, рядом с которой они стояли.

– Всякий жизненный путь предвещает определенный конец, если с упорством следовать по избранной стезе, – заметил Скрудж. – Но если сбиться с пути, конец будет иным. Продемонстрируй мне это тем, что сейчас покажешь!

Призрак не шелохнулся.

Скрудж, трепеща, приблизился к могиле; повинуясь указующему крылу, он прочитал на заброшенном надгробии собственное имя: ЭБЕНИЗЕР СКРУДЖ.

– Так это я лежал на той кровати?! – воскликнул он, падая на колени.

Призрак указал на него, потом вновь на могилу.

– О нет, Призрак! Только не это!

Крыло не дрогнуло.

– Призрак! – вскричал Скрудж, вцепившись в темное одеяние. – Выслушай меня! Я более не тот, кем был раньше. Я никогда уже не буду тем, кем был до нашей встречи. Зачем же убеждать меня, что надежды нет?

Перья дрогнули – похоже, в первый раз.

– Почтенный Призрак, – продолжал Скрудж, так и не поднявшись с земли, – я вижу, что ты мой заступник, тебе меня жаль. Заверь меня в том, что в моих силах изменить свою жизнь и полностью изменить судьбу этих теней!

Кончик крыла снова дрогнул.

– Я справлю Рождество в своем сердце и оставлю его там на весь год. Я буду жить в прошлом, настоящем и будущем. В моей душе будут соседствовать все три Призрака. Я не забуду ни единого из преподанных мне уроков. Скажи же, что еще не поздно стереть надпись на этом камне!

Корчась в муках, он уцепился за призрачное крыло. Дух попытался вырваться, но Скрудж в своем исступлении смог ему помешать. Но потом Призрак, будучи сильнее, оттолкнул Скруджа.

Сложив лапы в последней молитве о том, чтобы изменить свою участь, Скрудж увидел, что облик Призрака изменился. Он съежился, скорчился и превратился в столбик кровати.