крудж проснулся от собственного храпа, сел в постели, чтобы собраться с мыслями, – и на сей раз не было нужды напоминать ему, что часы вот-вот пробьют час. Он сам понял, что его вырвали из сна именно в тот момент, когда должен явиться второй из вестников, отправленных к нему вмешательством Джейкоба Марли. Потом же, обнаружив, что он сильно озяб, пока гадал, какую именно часть полога поднимет новый призрак, Скрудж полностью откинул полог самолично; после чего снова лег, но теперь имея полный обзор окрестностей своей кровати. К этому Призраку он решил обратиться в самый момент его появления, чтобы на сей раз его не застали врасплох и не заставили нервничать.

Джентльмены с беспокойным нравом, которые утверждают, что им семь миль не крюк и море по колено, частенько заявляют, описывая свою предрасположенность ко всякого рода приключениям, что готовы на все, от игры в ножички до вооруженного ограбления; безусловно, между двумя этими противоположными полюсами располагается достаточно обширный спектр иных, куда более достойных действий. Вот и я хочу вам сообщить, что Скрудж был готов к появлению широкого спектра самых невероятных явлений, и предстань ему хоть младенец, хоть носорог, он не слишком бы удивился.

Однако, приготовившись почти ко всему, Скрудж оказался не готов ни к чему; и когда колокол пробил час, а ему так никто и не явился, его вдруг охватила безудержная дрожь. Прошло пять минут, десять, четверть часа – никого. Все это время Скрудж лежал в кровати, в самой середине яркого снопа багряного света, который хлынул на него с ударом часов; свет был просто светом, а потому пугал сильнее, чем дюжина призраков, ибо Скрудж не в силах был постичь, что он означает или для чего предназначен; а еще его несколько смущало, что он в любой момент может стать жертвой самовозгорания, а потом даже не узнает, что с ним случилось. Некоторое время спустя он все-таки принялся размышлять – мы бы с вами наверняка сделали это с самого начала; впрочем, как раз тот, кто сам не попал в передрягу, лучше других знает, как из нее выбраться, и наверняка бы и выбрался – короче говоря, наконец Скрудж принялся размышлять о том, что источник этого таинственного призрачного света может находиться в соседней комнате, откуда (это Скрудж понял, проследив) и исходит свечение. Когда мысль эта овладела его разумом, он тихонько поднялся и сунул лапы в домашние туфли.

Едва пальцы Скруджа коснулись замка, странный голос окликнул его по имени и пригласил войти. Скрудж повиновался.

То была его собственная комната. В этом он даже не усомнился. Вот только в ней произошли неожиданные перемены. Стены и потолок были завешены зеленью, так что казалось, что ты в роще; повсюду поблескивали яркие ягоды. Свежие листья омелы, остролиста и плюща отражали свет, как будто повсюду были разбросаны осколки зеркала, а в трубе ревело пламя, да такое, какого в заброшенном устье камина никогда не видели ни при Скрудже, ни при Марли, то есть уже много, много зим. На полу, образуя некое подобие трона, были свалены гуси, индюшки, огромные круги сыра, длинные связки сосисок, пироги, сливовые пудинги, банки с устрицами, горячие каштаны, краснобокие яблочки, сочные апельсины, спелые груши, огромные пирожные и пузырящиеся чаши с пуншем – от них, затмевая комнату, поднимался душистый пар. На возвышении сидел в непринужденной позе развеселый гигант, громадный молодой лев, который держал в лапе зажженный факел, формой своей напоминающий рог изобилия, причем поднимал его все выше и выше, чтобы получше осветить выглядывающего из-за двери Скруджа.

– Заходи! – пригласил Призрак. – Заходи! Познакомимся поближе!

Скрудж робко переступил порог и склонил перед Призраком голову. Он уже не был прежним самоуверенным Скруджем, и хотя ясные глаза Призрака светились добротой, смотреть в них ему не хотелось.

– Я Призрак Нынешнего Рождества, – представился Призрак. – Взгляни на меня!

Скрудж почтительно поднял глаза. Призрак был облачен в простое темно-зеленое одеяние, напоминавшее мантию и отороченное белым мехом. Одеяние висело просторно, так что широкая грудь призрака оставалась обнаженной – он как бы презрительно отказывался скрывать ее под чем бы то ни было. Лапы, скрытые широкими складками одеяния, были босы, а на голове у него лежал венок из остролиста, напоминавший корону. Длинная рыжая грива ниспадала свободно, и та же свобода читалась в улыбчивом рте, в блестящих глазах, в протянутой лапе, в жизнерадостном голосе, в непосредственности манер и в исходившей от него радости. На поясе у него висели старинные ножны, но в них не было меча и сами ножны сильно проржавели.

– Никогда ты не видел мне подобного! – воскликнул Призрак.

– Никогда, – тут же подтвердил Скрудж.

– Никогда не ходил ты на прогулку с младшими членами моей семьи; я имею в виду (сам-то я уж совсем молод) своих старших братьев, родившихся в последние годы, – продолжил расспросы дух.

– Пожалуй, нет, – согласился Скрудж. – Боюсь, что не ходил. А много ли у тебя братьев, дух?

– Более двух тысяч, – похвастался Призрак.

– Каково обеспечивать такое огромное семейство! – пробормотал Скрудж.

Призрак Нынешнего Рождества поднялся с места.

– Дух, – произнес Скрудж смиренно, – веди меня, куда пожелаешь. Вчера я отправился в путь по принуждению, но я усвоил преподанный мне урок. И если тебе есть чему меня сегодня научить, пусть это пойдет мне на пользу.

– Дотронься до моей мантии!

Скрудж не только дотронулся, но и вцепился в нее.

И тут же омела, остролист, красные ягоды, плющ, гуси, индейки, круги сыра, сосиски, устрицы, пироги, пудинги, фрукты и пунш разом пропали. Пропала и комната, камин, багряный свет, ночной час. Стояло рождественское утро, они оказались на улицах города, которые (мороз крепчал) жители оглашали грубоватой, но вполне приятной музыкой: соскребали снег с тротуаров перед своими домами и с крыш. Мальчишки шалели от счастья, видя, как комья плюхаются на дорогу, поднимая небольшую искусственную вьюгу.

Фасады домов казались довольно темными, окна еще темнее, по контрасту с гладкими белыми снеговыми пластами на крыше и с перепачканным снегом на земле; тот, что на земле, уже успели расчертить глубокие борозды от колес повозок и экипажей, борозды эти сотни раз перекрещивались и пересекались там, где встречались друг с другом широкие улицы, и превращались в извилистые каналы, которые, поди отследи, в желтоватой грязи и ледяной воде. Небо глядело мрачно, узкие улочки застлала мутная дымка, то ли смерзшаяся, то ли оттаявшая – ее частички потяжелее падали на землю подобно золе, как будто во всех трубах Большого Города разом случился пожар и они пошли полыхать в полную силу. Погода стояла довольно хмурая, и все же на городских улицах царил дух веселья, какой не всегда способны породить даже самый чистый летний воздух и самое яркое летнее солнце.

А все дело в том, что горожане, сбрасывавшие с крыш снег, пребывали в бодром, жизнерадостном настроении; они перекликались друг с другом и время от времени из озорства кидались снежками – шутка куда более добродушная, чем большинство словесных, – заливисто хохотали, попав в цель, да и промазав, хохотали тоже. Двери пекарен были приоткрыты, фруктовые лавки ломились от изобилия. В них внутри, у самого порога, стояли огромные круглые, пузатые корзины с каштанами, напоминая жилетки дородных пожилых джентльменов, выпирая от избытка тучности на улицу. Тут же лежали налитые смуглые луковицы, сияя круглыми тучными боками, они задорно подмигивали проходившим мимо девушкам и искоса поглядывали на подвешенные ветки омелы. Были тут груши и яблоки, сложенные в высокие блестящие пирамиды, были гроздья винограда, волею лавочника повешенные на прочные крюки, – пусть прохожие бесплатно пускают слюни; были груды фундука в шершавой коричневой скорлупе, аромат которых заставлял вспомнить давние прогулки по лесу, где можно весело шаркать ногами в толстом слое опавших листьев; были яблоки, темные, наливные, подчеркивавшие яркую желтизну апельсинов и лимонов и всей своей сочной компактной сущностью взывавшие: унеси меня домой в бумажном пакете и съешь после ужина. А золотые и серебристые рыбки, плававшие среди самых лакомых плодов в аквариуме, пусть и не отличались особой остротой ума, но, похоже, понимали, что вокруг что-то происходит, и все до последней кружили и кружили в своем тесном мирке в бесстрастно-восторженном хороводе.

А бакалейная лавка! О, бакалейная лавка! Почти закрылась, не навешены всего две ставни, а то и одна; и чего только за ними ни увидишь! Весы, покачиваясь на прилавке, издают веселый звук, бечевка с особым проворством отматывается от рулона, бидоны позвякивают, как будто в лапах у жонглера, смесь запахов чая и кофе удивительным образом нежит обоняние, изюм редких сортов имеется в особом изобилии, миндаль белее белого, палочки корицы поражают прямизной, а иные пряности – восхитительным ароматом, засахаренные фрукты упоительно усыпаны пудрой, так что даже самые замерзшие зеваки слабеют и чувствуют бурчание в животах. Влажные фиги изумляют своей мясистостью, а сливы заливаются стыдливым и озорным румянцем в своих расписных коробках – все товары, приукрашенные к Рождеству, так и просятся в рот. А покупатели так спешат, так предвкушают грядущие события этого дня, что постоянно сталкиваются в дверях, цепляются друг за друга корзинами, забывают купленное на прилавке. А потом бегут обратно и совершают тысячи других подобных ошибок, но ни на миг не утрачивают добродушия. Бакалейщик и его приказчики настолько доброжелательны, что начищенные сердечки, которыми она застегивают сзади свои фартуки, могли бы быть их собственными сердцами, выставленными всем напоказ, – будет что поклевать рождественским галкам.

Но вот колокола призвали всех добрых людей в церкви, и они вереницами потянулись по улицам, принарядившись, с радостью на лицах. И в то же самое время из самых разных боковых улочек, проулков и безымянных тупиков появились во множестве те, что несли свой ужин в пекарни. Духа, судя по всему, сильно заинтересовал вид этих бедняков, потому что он вместе со Скруджем остановился у входа и, снимая крышку с каждой кастрюли, стал окроплять содержимое маслом своего факела. Факел явно был необычный, потому что раз или два, когда между владельцами кастрюль, пытавшимися друг друга опередить, дело доходило до небольшой перебранки, дух капнул на каждого несколько капель воды со своего факела, и к ним сразу вернулось прежнее благодушие. Они сами признали, что ссориться в день Рождества – позор. Право же, так и есть! Так, Господи, твоя воля, и есть!

Но вот колокола затихли, пекарни закрылись; однако еда все еще доходила в теплой печи, потому что возле труб появились проталины, а камни тротуаров дымились, будто тоже участвуя в готовке.

– Ты окропил еду, чтобы придать ей особый вкус? – поинтересовался Скрудж.

– Безусловно. Мой собственный.

– И в этот день он меняет вкус каждого блюда? – уточнил Скрудж.

– Каждого, что подано на стол от чистого сердца. Особенно на столы бедняков.

– А почему особенно бедняков? – удивился Скрудж.

– Потому что они особенно в этом нуждаются.

– Призрак, – произнес Скрудж, поразмыслив, – я не понимаю, почему именно ты, из всех обитателей многих надземных миров, лишаешь этих несчастных невинного удовольствия.

– Я! – изумленно вскричал Призрак.

– Это из-за тебя они каждый седьмой день остаются без обеда, а это часто единственный день, когда они вообще могут толком поесть, – пояснил Скрудж. – Или нет?

– Я! – вновь вскричал призрак.

– Ведь это твоей волей все эти места закрываются в День Седьмой, – напомнил Скрудж. – А значит, они сидят без еды.

– Моей волей! – возмутился Призрак.

– Прости, если заблуждаюсь. Но это делается от твоего имени – или, как минимум, от имени твоего семейства, – пояснил Скрудж.

– Тут у вас на земле есть такие, что кичатся знакомством с нами, – откликнулся Призрак, – и, прикрываясь нашим именем, потворствуют своей гордыне, злокозненности, ненависти, завистливости, двуличию; но они чужие и нам, и всей нашей родне – их для нас будто и не существует. Помни это и возлагай вину за их дурные дела на них, не на нас.

Скрудж пообещал в будущем именно так и поступать, и они, по-прежнему оставаясь невидимыми, отправились на городскую окраину. Призрак обладал удивительным свойством (Скрудж это заметил еще в пекарне): несмотря на свои огромные размеры, лев умещался в любое помещение; под низкой крышей он стоял столь же величественно и достойно, как и в любом просторном зале.

То ли стремление доброго Призрака продемонстрировать свою силу, то ли свойства его светлой, щедрой, сердечной натуры и сострадания ко всем обделенным привели их прямиком к порогу дома, где обитал клерк Скруджа; как бы то ни было, направился Призрак именно туда, прихватив Скруджа, все державшегося за его мантию; встав на пороге, дух улыбнулся и благословил обиталище Боба Крэтчита, окропив все вокруг из факела. Вы только подумайте! Боб зарабатывал всего пятнадцать «бобов», то есть шиллингов в неделю; в субботу в кармане у него оказывалось всего лишь пятнадцать его тезок; и тем не менее Дух Нынешнего Рождества благословил его жилье в четыре комнатушки!

Тут со своего места поднялась миссис Крэтчит, супруга Боба, одетая в бедненькое, дважды перелицованное платье, изобиловавшее, однако, ленточками, которые дешевы и способны многое приукрасить всего за шесть пенсов; она расстелила скатерть, а помогала ей в этом Белинда Крэтчит, ее вторая дочь, тоже в изобилии украшенная ленточками; тут же Питер Крэтчит ткнул вилкой в полную кастрюлю картофеля и, прикусив при этом краешки огромного воротника (собственности Боба, пожертвованной сыну и наследнику в честь праздника), почувствовал себя таким щеголем, какому впору прогуливаться, выхваляясь своим нарядом, в одном из модных парков. Потом вбежали двое младших Крэтчитов, мальчик и девочка, громко крича, что учуяли запах гуся перед пекарней и сразу поняли, что это их гусь; юные Крэтчиты, овеваемые роскошными мыслями о начинке из лука и шалфея, заплясали у стола, размахивая хвостиками и до небес превознося Питера Крэтчита за то, что он (не возгордившись, хотя воротничок его едва не придушил) раздул огонь, и вот вода в котелке наконец закипела, громко дребезжа крышкой и требуя, чтобы картофелины достали и почистили.

– Где это задерживается ваш драгоценный папенька? – недоумевала миссис Крэтчит. – И где ваш братишка Крошка Тим? Да и Марта в прошлое Рождество не запаздывала на целых полчаса!

– Марта на месте, маменька! – сообщила, входя, девушка.

– Марта на месте, маменька! – хором повторили юные Крэтчиты. – Ура! У нас будет такой гусь, Марта!

– Господи-боже, как же ты поздно, доченька, – запричитала миссис Крэтчит, оделив Марту десятком поцелуев и с материнской заботливостью сняв с нее капор и шаль.

– Нам вчера пришлось доделать много работы, маменька, – ответила девушка, – а сегодня с утра все прибрать!

– Что ж! Главное, ты здесь, – сказала миссис Крэтчит. – Садись поближе к огню и погрейся, доченька, да благословит тебя Господь!

– Нет, нет! Сейчас папа придет! – воскликнули юные Крэтчиты, которые, казалось, умели находиться сразу повсюду. – Прячься, Марта, прячься!

Марта спряталась, и тут вошел Боб, отец семейства, причем шарф свисал у него спереди фута на три, и это не считая бахромы; его потрепанный сюртук был заштопан и вычищен к празднику, а на плече у него сидел Крошка Тим. Бедняжка опирался на костыль, а на задних лапах у него были металлические скобочки.

– Как, а где же наша Марта?! – воскликнул, озираясь, Боб Крэтчит.

– Она не придет, – вздохнула миссис Крэтчит.

– Не придет! – огорчился Боб, мгновенно падая духом, хотя вообще-то всю дорогу из церкви исполнял роль лошадки Тима и сильно от этого развеселился. – Не придет праздновать Рождество?

Хотя речь шла всего лишь о шутке, Марте больно было видеть огорченного отца; поэтому она раньше времени выскочила из-за прикрытой двери и кинулась ему в объятия, а двое юных Крэтчитов подхватили Крошку Тима и увлекли его в умывальню, послушать, как поет пудинг в медном котле.

– Хорошо ли вел себя маленький Тим? – осведомилась миссис Крэтчит, когда вволю посмеялась над доверчивостью мужа, а он вдоволь наобнимался с дочерью.

– Не ребенок, а золото, – ответил Боб. – Он ведь много времени проводит наедине с собой и очень много думает, причем мысли ему приходят крайне занятные. По дороге домой он высказал надежду, что прихожане в церкви его заметили, ведь он калека, а им приятно будет вспомнить в день Рождества, благодаря кому хромые ходят, а слепые прозревают.

Голос Боба слегка дрожал и дрогнул еще сильнее, когда он добавил, что Крошка Тим делается все сильнее и крепче.

А костыль Крошки Тима уже бодро постукивал по полу – маленький бурундучок вернулся, не дав больше родителям сказать ни слова, и брат с сестрой проводили его к табуретке у камина; Боб, завернув обшлага, – бедняга, видимо, думал, что они могут стать еще обтрепаннее, – долил в кувшин с имбирем и лимоном горячей воды, тщательно перемешал и поставил на конфорку настаиваться; тем временем Питер и двое вездесущих юных Крэтчитов отправились за гусем; очень скоро маленькая процессия воротилась с ним вместе.

Тут поднялась такая суматоха, что можно было подумать: гусь – самая редкостная птица на свете, пернатый феномен, с которым даже черный лебедь не идет ни в какое в сравнение, – кстати, в этом доме примерно так и было. Миссис Крэтчит приготовила соус (он уже стоял готовый, с пылу с жару, в кастрюльке); юный Питер с изумительной сноровкой толок картофель; мисс Белинда подсластила яблочный соус, Марта протерла подогретые тарелки; Боб уселся с Крошкой Тимом в уголочке стола, а двое юных Крэтчитов расставили для всех стулья, не забыв и себя и, взобравшись на них, засунули ложки в рот, чтобы не закричать «Хочу гуся!» прежде, чем настанет их очередь. Стол наконец накрыли, молитву прочли. После чего все затаили дыхание, а миссис Крэтчит, смерив медленным взглядом кривой нож, приготовилась вонзить его гусю в грудь; когда она наконец это сделала, по всему столу прошел гул восхищения, и даже Крошка Тим, следуя примеру двух юных Крэтчитов, застучал по столу ручкой ножа и слабенько выкрикнул:

– Ура!

Никогда и ни у кого еще не было на столе такого гуся. Боб заявил, что это лучший гусь на всем свете. Нежность и вкус мяса, размеры и умеренная цена птицы стали предметом всеобщего восхищения. С добавлением яблочного соуса и картофельного пюре еды хватило на все семейство; более того, как с неподдельной радостью объявила миссис Крэтчит (разглядывая единственную косточку на блюде), в кои-то веки даже осталось! При этом все наелись до отвала, и даже самые юные Крэтчиты больше не впихнули бы в себя ни ложечки лука и шалфея! Мисс Белинда поставила на стол чистые салфетки, а миссис Крэтчит в одиночестве вышла из комнаты – она так нервничала, что предпочитала обойтись без свидетелей: ей нужно было извлечь и вынести пудинг.

Вдруг он недостаточно пропитался? Вдруг разломится, когда она будет его переворачивать? Вдруг кто-то перелез через забор на заднем дворе и украл пудинг, пока они радовались гусю? При одной этой мысли юные Крэтчиты побледнели! Высказывались самые страшные предположения.

Ух ты! Мощная струя пара! Пудинг вылез из формы. Запах как в день стирки! Это ткань, в которую он завернут. Аромат такой, будто трактир и кондитерская оказались дверь в дверь, а рядом с ними прачечная! И все это пудинг. Через полминуты миссис Крэтчит вернулась, раскрасневшись, но с гордой улыбкой на лице – и принесла пудинг, похожий на пушечное ядро, испещренное точечками изюма, твердое и плотное, в языках пламени, ибо на него плеснули бренди и подожгли, а сверху еще красовалась веточка остролиста.

Ну и пудинг! Боб Крэтчит невозмутимо произнес, что это, с его точки зрения, главное достижение миссис Крэтчит за все годы их супружеской жизни. Миссис Крэтчит ответила, что теперь, когда на душе у нее полегчало, она готова признать, что ее обуревали сомнения по поводу количества муки. У каждого нашлось, что сказать, никто не высказал и не подумал одного: что пудинг маловат для такого большого семейства. Это сочли бы беспардонной ересью. Любой Крэтчит сгорел бы со стыда, просто намекнув на подобное.

Но вот ужин закончился, скатерть убрали, из очага выгребли золу и развели огонь. Содержимое кувшина отведали и сочли великолепным, на столе появились яблоки и апельсины, в огонь сунули лопаточку с каштанами. После чего все Крэтчиты придвинулись к камину, усевшись, как выразился Боб Крэтчит, в кружок, хотя на деле это был полукруг; у локтя Боба стояли все имевшиеся в семействе сосуды для вина: два стакана и кружечка с отбитой ручкой.

Впрочем, горячий напиток из кувшина эти сосуды приняли не хуже золотых кубков, Боб разливал его, сияя всем лицом, а каштаны тем временем шипели и трещали на огне. Закончив, Боб провозгласил:

– Счастливого Рождества, мои хорошие! Да благословит нас всех Господь!

Все отвечали ему дружным хором.

– Да благословит Господь нас всех до единого! – припозднившись, произнес Крошка Тим.

Он сидел на своей табуреточке совсем рядом с отцом. Боб взял его худую лапку в свою – было видно, что он очень любит сынишку, очень хочет, чтобы тот оставался рядом, и очень боится его потерять.

– Призрак, – заговорил Скрудж, испытывая доселе не знакомый ему интерес, – поведай, выживет ли Крошка Тим.

– Я вижу опустевшее место, – ответил Призрак, – в углу возле их нищего очага, вижу оставшийся без хозяина костыль, который любовно хранят. Если в будущем эти теневые картины не переменятся, малыш умрет.

– Нет-нет! – воспротивился Скрудж. – Не надо, мой добрый Призрак! Скажи, что он уцелеет.

– Если эти теневые картины в будущем не переменятся, мой преемник его здесь уже не застанет, – ответил Призрак. – Но что с того? Если ему суждено умереть, пусть умирает – меньше избытков населения.

Скрудж повесил голову, услышав из уст Призрака собственные слова, и его охватило горькое раскаяние.

– Послушай, – сказал Призрак, – если сердце у тебя живое, а не каменное, воздержись от столь жестоких заявлений, пока не поймешь, что такое избыток и из чего он состоит. Тебе ли решать, кому жить, а кому умереть? Кто знает, может, глядя глазами небес, ты бесполезнее и неуместнее в этом мире, чем миллионы таких, как сын этого бедняка. Господи! Каково это – слышать, как жучок на листе рассуждает о том, что слишком много его голодных собратьев копошится в пыли!

Скрудж ссутулился, услышав упрек Призрака, и, дрожа, опустил очи долу. Но тут же их поднял, услышав собственное имя.

– За мистера Скруджа! – произнес Боб. – Давайте поднимем тост за мистера Скруджа, подателя этого пира!

– Да уж, подателя! – воскликнула, багровея, миссис Крэтчит. – Попался бы он мне в лапы! Уж я бы угостила его словами, которые он заслужил, – засунула бы их ему в самую глотку.

– Дорогая моя, – остановил ее Боб. – Тут дети, и нынче Рождество.

– Да что же это за Рождество, – не унималась она, – если приходится поднимать тост за здоровье такого паршивого, бездушного, корыстного зайца, как мистер Скрудж! Ты же знаешь, Роберт, что он именно таков! Уж кому и знать, как не тебе, бедняжке!

– Дорогая, – кротко ответил Боб, – нынче Рождество.

– Ладно, ради тебя и ради праздника я выпью за его здоровье, – смягчилась миссис Крэтчит. – Но не ради него самого. Многие лета! Счастливого ему Рождества и веселого Нового года – то-то, надо думать, ему перепадет и счастья, и веселья!

Дети вслед за матерью подняли тост. Впервые за весь вечер в этом не чувствовалось искренности. Крошка Тим выпил последним, и было видно, что ему все равно. Скруджа в этой семье считали каким-то крокодилом. От упоминания его имени веселье будто затмила тень, продержавшаяся целых пять минут.

А когда тень отлетела, Крэтчитам стало в десять раз веселее прежнего – о Грозном Скрудже можно было, ко всеобщему облегчению, забыть. Боб Крэтчит поведал, что, похоже, присмотрел место для Питера, которое, если все сложится, будет приносить им по пять с половиной шиллингов в неделю. Услышав, что Питер теперь станет деловым человеком, два юных Крэтчита безудержно расхохотались, а сам Питер задумчиво посмотрел в огонь между кончиками своего воротника, будто бы размышляя, куда вложит свой баснословный доход. Марта, состоявшая в ученицах у модистки, рассказала, как усердно ей пришлось работать и сколько домов обойти, так что завтра утром она собирается вволю поваляться в постели, поскольку день праздничный, можно остаться дома. Рассказала она и о том, что несколько дней назад видела настоящую графиню и лорда, причем лорд был «росточком с нашего Питера», после чего Питер так вздернул свой воротник, что голова совсем скрылась из виду. Все это время кувшин и каштаны продолжали гулять по кругу, а потом Крошка Тим затянул песенку про дитя, заблудившееся в метель; голосок у него был жалобный, но пел он на диво хорошо.

Во всем этом не было ничего из ряда вон выходящего; красотой семейство не отличалось, нарядами тоже не вышло; обувь их пропускала воду, одежды у них было в обрез, а Питер скорее всего и даже наверняка прекрасно знал, как выглядит изнутри лавка ростовщика. Зато они были счастливы, благодарны судьбе, довольны друг другом и прекрасно проводили время; а потом они истаяли из виду, но Скрудж – которому они казались даже счастливее прежнего в свете факела Призрака – до самого конца не сводил с них глаз, а в особенности с Крошки Тима.

К тому времени уже спустились сумерки, начался сильный снегопад; Скрудж с Призраком шагали по улицам и радовались отсветам жаркого пламени очагов в кухнях, гостиных и других комнатах. Тут в мерцающем свете готовились к уютному ужину, тщательно подогревая тарелки, чтобы потом подать на них на стол горячее, прежде задвинув плотные красные шторы, дабы отгородиться от холода и тьмы. Там детишки гурьбой выбегали из дома навстречу женатым братьям и замужним сестрам, кузенам, тетушкам, дядюшкам – каждый хотел поздороваться первым. Тут на оконной занавеске колыхались тени собравшихся гостей, там компания юных барышень, в капорах и отороченных мехом сапожках, гурьбой шагала в соседский дом, болтая без умолку; и стоило им войти, пылающие взоры всех присутствовавших юношей сразу же обращались к ним!

Глядя, сколько зверей направляются в этот час на дружеские сборища, можно было подумать, что некому сидеть дома и встречать их по прибытии, на деле же почти в каждом жилище ждали гостей, щедро подбрасывая в огонь дрова. И как же щедр был Призрак на благословения! Он обнажил широкую грудь, расправил вместительную лапу и плыл по улице, полной мерой одаривая всех яркой и безобидной радостью. Даже фонарщик, бежавший по улице, затепливая повсюду искры света, – он тоже принарядился, чтобы особенным образом провести этот вечер, – громко рассмеялся, когда его нагнал Призрак; и не ведал скромный фонарщик, что не одно Рождество сейчас составляет ему компанию!

А потом, без малейшего предупреждения, Скрудж с Призраком оказались на безлюдной и унылой пустоши, где были отворочены в сторону огромные груды нетесаного камня, как будто вокруг простиралось кладбище гигантов; всю землю заливала вода – вернее, залила бы, только ее сковал мороз; ничего не росло здесь, кроме мха, и дрока, и жесткой сухой травы. На западе горела алая полоса заката – солнце в последний раз угрюмо окинуло взглядом это запустение, а потом, сильнее и сильнее морща лоб, исчезло в непроглядной тьме глубокой ночи.

– Где мы? – спросил Скрудж.

– Здесь живут рудокопы, что трудятся в недрах земли, – поведал ему Призрак. – Но и они меня знают. Гляди!

В окне одной из хижин теплился свет, и Скрудж с Призраком двинулись туда. Перешагнув через ограду из глины и камня, они обнаружили, что у пылающего очага собралась веселая компания. Очень старый кот и его жена, а с ними их дети и дети их детей, а потом и еще одно поколение – все принаряженные к празднику. Голосом немногим громче, чем завывание ветра на пустоши, старый кот пел рождественскую песнь; она уже считалась старинной, когда он был мальчишкой, и время от времени хор подхватывал припев. Стоило домочадцам присоединиться, голос старика креп, стоило замолчать, силы вновь его покидали.

Призрак не стал задерживаться, он жестом велел Скруджу взяться за его мантию, и они помчались над пустошью – куда? Не к морю ли? К морю. Скрудж обернулся и к ужасу своему увидел, как берег скрылся вдали и под ними замелькали грозные скалы; Скруджа оглушил грохот волн – они катились, ревели и ярились над бездной, словно решили своим свирепством одолеть землю.

В нескольких милях от берега, на полузатопленной скале, которую весь год напролет лизали и терзали волны, стоял одинокий маяк. Подножие его облепили груды водорослей, и буревестники – рожденные из ветра, как вот водоросли рождаются из воды – взмывали вверх и падали вниз, подобно волнам под ними.

Но и здесь два смотрителя-бобра развели огонь, и через отверстие в толстой каменной стене на бушующие волны падал луч света. Соединив обветренные лапы на столе, за которым сидели, смотрители чокались кружками грога и желали друг другу счастливого Рождества. Тот, что постарше – лицо его было все в шрамах от непогоды, будто ростр на носу старого корабля, – затянул лихую песню, напоминавшую шум прибоя.

А Призрак понесся дальше над черным волнующимся морем, вперед, вперед, и наконец, сильно (так он сказал Скруджу) удалившись от всех берегов, они приземлились на палубу судна. Постояли у штурвала рядом с рулевым, с впередсмотрящим на корме, с офицерами, несшими вахту; то были темные зыбкие фигуры, разбросанные по всему судну; однако каждый из них напевал рождественский мотив, или думал рождественскую думу, или рассказывал вполголоса товарищу о былом Рождестве, делясь надеждами на возвращение домой. Все моряки, и спящие, и бодрствующие, и дурные, и добрые, в этот день нашли друг для друга особенные слова, и так или иначе отметили праздник, и вспомнили тех, с кем они в разлуке, зная, что их вспоминают тоже.

Как же удивился Скрудж, вслушивавшийся в стенания ветра и думавший о том, какой это великий труд – прокладывать пут в беспросветной мгле над неведомой бездной, таящей в себе тайны столь же неизведанные, как сама смерть, – как же Скрудж удивился, когда вдруг услышал веселый смех. Еще сильнее он удивился, узнав голос своего племянника и внезапно оказавшись в сухой, ярко освещенной и красиво убранной комнате; Призрак, улыбаясь, стоял рядом и с одобрительной приязнью смотрел на этого самого племянника!

– Ха-ха! – заливался племянник Скруджа. – Ха-ха-ха!

Если вам повезло в этой жизни встретить кого смешливее, чем племянник Скруджа, могу вам сказать одно: я бы тоже был рад с ним познакомиться. Представьте нас друг другу, и я заведу с ним дружбу.

Сколь справедливое, благородное, равновесное состояние дел заключается в том, что в мире, терзаемом горестями и болезнями, нет ничего более заразительного, чем смех и веселье. Племянник Скруджа хохотал, схватившись за бока, мотая головой и корча совершенно уморительные рожи, и ему вторила жена, ставшая в браке племянницей Скруджа. От них не отставали собравшиеся друзья, тоже заливавшиеся смехом.

– Ха-ха! Ха-ха-ха-ха!

– Сказал, что Рождество вздор, чтоб мне провалиться! – воскликнул племянник Скруджа. – И ведь главное – он сам в это верит!

– Ему же хуже, Фред, – возмущенно заметила племянница Скруджа. Она, благослови Бог ее душу, никогда ничего не делала наполовину и отличалась большой прямолинейностью. Впрочем, хотя она и умела, что называется, поддеть, но глаза у нее были такие лучистые, какие редко встретишь.

– Комичный старик, уж что верно, то верно, – заметил племянник Скруджа. – Да и вести себя мог бы повежливее. Однако своими выпадами он наказывает прежде всего самого себя, так что я против него ничего не имею.

– Насколько я знаю, Фред, он очень богат, – вспомнила племянница Скруджа. – По крайней мере, ты мне именно так всегда говоришь.

– И что с того, моя душа? – заметил племянник Скруджа. – Ему от его богатства никакой радости. Он не умеет им распорядиться. Оно ему приносит одни тяготы. И он даже не может утешиться мыслью – ха-ха-ха! – что когда-то нас им облагодетельствует.

– Как же он меня раздражает! – заявила племянница Скруджа. Сестры ее с ней согласились.

– А меня нет! – откликнулся племянник Скруджа. – Более того, мне его жаль. Я совсем не могу на него сердиться. Кому хуже от его злобных выходок? Ему же самому. Он, например, вбил себе в голову, что не любит нас, и отказался с нами поужинать. И каков результат? Лишился ужина, хотя и не Бог весть какого!

– Как по мне, он лишился просто отличного ужина, – прервала его племянница Скруджа.

Остальные громогласно с ней согласились, а уж кому было судить, как не им, потому что они только что съели этот самый ужин, а теперь сгрудились в свете лампы у очага, на столе же стоял десерт.

– Что ж! Рад это слышать, – сказал племянник Скруджа, – потому что не больно-то я доверяю молодым хозяйкам. А что ты скажешь, Топпер?

Топпер явно положил глаз на одну из сестер племянницы Скруджа, потому что ответил, что любой холостяк – отверженный горемыка, не имеющий права высказываться о подобном предмете. В ответ младшая сестра племянницы Скруджа густо покраснела.

– Но ты продолжай, Фред, – хлопнув в ладоши, предложила племянница Скруджа. – Вечно он начинает и не договаривает! Что ты с ним будешь делать!

Племянник Скруджа опять хохотнул, потому что смехом, похоже, уже заразились все; его сестра попыталась остановить заразу ароматическим уксусом, и все же все последовали примеру ее мужа.

– Я лишь хотел сказать, – продолжил племянник Скруджа, – что следствия из его нелюбви к нам и нежелания участвовать в нашем веселье состоят, как мне кажется, в том, что он лишился многих приятных моментов, от которых точно нет никакого вреда. Уверен, что он вряд ли отыщет столь же приятных собеседников в своих собственных мыслях, или в своей затхлой конторе, или в своей угрюмой квартире. И я буду приходить к нему каждый год, нравится ему это или нет, просто потому что мне его очень жаль. Он может до самой смерти поносить Рождество, вот только я убежден, что рано или поздно он все-таки одумается, если я стану приходить к нему год за годом в прекрасном расположении духа и говорить: «Дядюшка Скрудж, как поживаете?» Даже если тем самым я всего лишь подвигну его на то, чтобы оставить по завещанию пятьдесят фунтов своему несчастному клерку, это уже немало; а вчера, мне кажется, я сумел тронуть его сердце.

При мысли, что можно тронуть сердце Скруджа, все опять захохотали. А его племянник, будучи человеком чрезвычайно добродушным, не очень переживал, над чем именно гости смеются, главное, чтобы смеялись, поэтому лишь поощрял их веселье, с радостным видом передавая по кругу чайник.

После чая зазвучала музыка. В этой семье музыку ценили и знали толк в том, чтобы петь а капелла или с сопровождением – особенно отличался Топпер, обладавший чрезвычайно мощным басом, причем когда он пел, у него даже жилы не вздувались на лбу и лицо не краснело. Племянница Скруджа искусно играла на арфе, и среди прочего исполнила незамысловатую песенку (сущий пустячок – насвистывать такой можно выучиться за две минуты), которую когда-то напевала девчушка, забравшая Скруджа из пансиона, – об этом событии ему ранее напомнил Призрак Прошедшего Рождества. И когда зазвучала эта мелодия, Скрудж тут же вспомнил все то, что ему показал Призрак; сердце его размягчалось все сильнее, и он подумал, что если бы много лет назад почаще слушал эту песенку, то сумел бы своими лапами выстроить себе жизнь, исполненную доброты, и не понадобилось бы прибегать к лопате могильщика, похоронившего Джейкоба Марли.

Впрочем, гости не стали посвящать музыке весь вечер. Потом начались разные игры, ибо иногда бывает полезно уподобиться детям, особенно в Рождество, когда и сам наш Творец был ребенком. Да уж! Началось все с игры в жмурки. А как же иначе? Вот только в то, что Топпер как следует зажмурился, я верю не больше, чем в то, что у него есть глаза на пятках. Как по мне, они с племянником Скруджа обо всем сговорились заранее, да и Дух Нынешнего Рождества не преминул им посодействовать. То, с какой легкостью Топпер изловил юную сестричку в кружевной накидке, не обмануло бы и самого доверчивого наблюдателя. Уронив кочергу, опрокинув стулья, ударившись о пианино, запутавшись в занавесках, – он преследовал ее, куда бы она ни убегала. Он неизменно знал, где она находится. Причем остальных ловить отказывался. Можно было буквально на него налететь – некоторые так и делали – и остаться стоять на месте, он все равно даже и не пытался вас поймать, сильнейшим образом вас озадачивая; вместо этого он вновь и вновь устремлялся в погоню за младшей сестрой. Она не раз вскрикивала, что так нечестно – и была совершенно права. Уверен, что она потом высказала ему все, что думает.

Племянница Скруджа в жмурки не играла, ее усадили в уютный уголок, в мягкое кресло с подставочкой под лапки, причем Скрудж с Призраком стояли совсем рядом. Впрочем, в других играх она участвовала и проявила отменную смекалку, придумывая слова на разные буквы. С неменьшей сноровкой играла она в игру, где нужно было по трем вопросам угадать слово, и, к тайному восторгу племянника Скруджа, обошла всех сестер, хотя и они были девушками сообразительными, особенно если спросить Топпера. Всего в комнате их собралось около двадцати, молодых и старых, но играли все, и даже Скрудж: дело в том, что его обуял такой азарт, что он забыл, что никто не слышит его голоса, и иногда вслух предлагал разгадку – причем зачастую совершенно верную; дело в том, что ум у него был поострее любой иголки, хотя он и был удивительно туп в определенных вопросах.

Призрак был очень доволен тем, что Скрудж увлекся, и смотрел на него с большой благосклонностью; Скрудж же стал канючить как мальчишка, чтобы ему позволили остаться до ухода гостей. Призрак ответил отказом.

– Но они начинают новую игру! – взмолился Скрудж. – Полчаса, Призрак, всего полчасика!

Эта игра называлась «Да или нет»: племянник Скруджа задумывал слово, остальные должны были его угадать, задавая вопросы, на которые он отвечал только да или нет. Его тут же засыпали вопросами, выяснилось, что он загадал животное, живое, довольно противное, свирепое, которое иногда ворчит и хрюкает, а иногда говорит, живет в городе, ходит по улицам, выглядит неприметно, его не водят на поводке, оно не обитает в птичнике, его не продают, как гуся, на рынке, это не лошадь, не мул, не корова, не бык, не тигр, не собака, не свинья, не кот, не медведь. В ответ на каждый вопрос племянник заливался смехом и так разошелся, что вынужден был встать с софы и потопать пятками в пол. Наконец младшая сестра, пребывавшая примерно в том же состоянии духа, воскликнула:

– Я догадалась! Я знаю, кого ты задумал, Фред! Знаю!

– И кого? – выкрикнул Фред.

– Своего дядюшку Скру-у-у-у-джа!

Так оно и было. Все выразили свое восхищение, хотя некоторые принялись ворчать, что ответ на вопрос: «Это свинья?» должен был быть «да», потому что «нет» отвлекло их от мыслей о мистере Скрудже, ибо такой ответ далеко не полностью соответствовал действительности.

– Он здорово нас повеселил, – заметил Фред, – и теперь будет неблагодарностью с нашей стороны не выпить за его здоровье. Глинтвейн уже разлили по бокалам, остается произнести: «Ваше здоровье, дядя Скрудж!»

– Что ж! Ваше здоровье, дядя Скрудж! – воскликнули остальные.

– Счастливого старику Рождества и веселого Нового года, как бы он к ним ни относился, – добавил племянник Скруджа. – От меня он эти пожелания принять отказался, но они никуда не делись. Ваше здоровье, дядя Скрудж!

А незримому дяде Скруджу было так весело, так легко на душе, что он с удовольствием поздравил бы всех остальных, не подозревавших о его присутствии, и поблагодарил бы их, произнеся беззвучную речь, вот только Призрак не дал ему на это времени. Как только племянник произнес последнее слово, комната исчезла, и Скрудж с Призраком снова пустились в путь.

Многое им удалось повидать, далеко простирались их странствия, они заглянули во множество домов, и везде их ждал счастливый конец. Призрак останавливался у постели больных – и они приободрялись; появлялся в чужих краях – и путники чувствовали себя как дома; вставал рядом с теми, кого постигло горе, – и свыше к ним нисходила надежда; парил над бедняками – и они становились богатыми. В каждой богадельне, больнице и темнице, во всех пристанищах горя, где самодовольный страх, пользуясь своей недолговечной властью, не запер двери на засов и не преградил Призраку путь, он оставлял свое благословение и внушал Скруджу свои принципы.

Долгой выдалась эта ночь, если то была одна ночь; Скрудж в этом усомнился, потому что в то время, что они провели вместе, вместились все рождественские праздники. Странным было и то, что Скрудж никак не менялся внешне, а вот призрак делался все старше и старше. Скрудж это заметил, но вслух ничего не сказал, пока они не покинули детский праздник Двенадцатой Ночи – Скрудж посмотрел на Призрака, стоя с ним рядом на улице, и заметил, что волосы его поседели.

– Неужто жизнь Призраков столь коротка? – изумился Скрудж.

– Моя земная жизнь длится недолго, – подтвердил Призрак. – И сегодня закончится.

– Сегодня! – воскликнул Скрудж.

– Сегодня в полночь. Послушай! Час уже близок.

В этот момент церковные часы отбивали три четверти двенадцатого.

– Прости меня, если вопрос мой неуместен, – заговорил Скрудж, вглядываясь в мантию Призрака, – но я заметил, что из-под одежд твоих виднеется нечто, что не есть часть тебя. Это лапа или коготь?

– Скорее, коготь, ибо плоти на нем почти нет, – скорбно ответил Призрак. – Вот, погляди.

Он выпутал из складок своей мантии двух детишек; несчастных, заморенных, перепуганных, уродливых, жалких. Они опустились перед ним на колени и припали к подолу его одежд.

– Взгляни! Смотри же, смотри сюда! – вскричал призрак.

То были мальчик и девочка. Бледные, тощие, одетые в лохмотья, озлобленные, ощерившиеся; тем не менее они покорно простерлись у ног Призрака. Здоровье юности должно было бы придать округлости их лицам и окрасить свежестью их щеки, но вместо этого некая иссохшая безжалостная лапа, лапа старости, сморщила их, перекосила, разорвала в клочья. Не престол ангелов, а прибежище дьяволов с угрозой во взоре. Никакое извращение, искажение, разложение человеческой сути не могло бы превратить чудо творения в столь страшных и отталкивающих чудовищ.

Скрудж в ужасе отшатнулся. Хотел было заметить, какие это славные детки, но слова застряли у него в горле, ибо не в силах он был произнести столь беспардонную ложь.

– Призрак! Это твои порождения? – Больше Скрудж ничего не смог произнести.

– Нет, всеобщие, – ответил Призрак, глядя на детей. – Просто они льнут ко мне, спасаясь от своих отцов. Имя мальчика – Невежество. Девочки – Нужда. Бойся обоих и всех им подобных, но сильнее всего бойся мальчика, ибо на челе его написано «Погибель», хотя надпись эту еще не поздно стереть. А ты попробуй это отрицать! – вскричал Призрак, простирая лапу в сторону города. – Поноси тех, кто тебе об этом напомнит! Впусти их в свои пределы ради своих крамольных помыслов – и тебе станет только хуже! Ибо тем самым ты приблизишь свой конец!

– Разве нет для них ни пристанища, ни помощи?! – воскликнул Скрудж.

– Что ли мало у нас тюрем? – Призрак в последний раз обратился к Скруджу с его собственными словами. – И работных домов?

Часы пробили полночь.

Скрудж огляделся в поисках Призрака, но его не было. Когда стих последний удар, он вспомнил предсказание Джейкоба Марли и, подняв взгляд, узрел величественного Духа, закутанного с ног до головы, что приближался к нему подобно наползающему туману.