крудж проснулся в полной темноте – открыв глаза, он с трудом смог отличить прозрачный прямоугольник окна от плотных стен спальни. Он как раз пытался пронзить мрак испуганным взглядом, когда часы на ближайшей церкви отбили четыре четверти часа. Он стал считать, дабы узнать время.

К его величайшему изумлению, за шестым ударом последовал седьмой, потом восьмой, а за ним и двенадцатый; после этого колокол смолк. Двенадцать! А в постель он лег в начале третьего. Часы явно сломались. Наверное, сосулька попала в механизм. Двенадцать!

Скрудж щелкнул крышкой своего репетира, дабы поправить зазнавшиеся часы. Последовало двенадцать быстрых негромких ударов, потом все замерло.

– Такого не может быть! – возмутился Скрудж. – Я не верю, что проспал весь день и половину следующей ночи. Не верю, что с солнцем что-то приключилось и сейчас полдень!

Изрядно встревожившись, он выбрался из кровати и на ощупь добрел до окна. Первым делом пришлось стереть изморозь рукавом халата, но и после этого Скрудж почти ничего не увидел. Смог лишь различить, что на улице по-прежнему туманно и очень холодно, что не слышно никакой суеты, сутолоки и шебаршения, как оно наверняка было бы, если бы ночь неправомерно изгнала светлый день и завладела миром. Скрудж почувствовал немалое облегчение, потому что если бы дни перепутались, ему очень сложно было бы считать, как нарастают ежедневные проценты на ссуженные им в долг деньги.

Скрудж вернулся в постель и все думал, думал и думал, так и сяк вертел мысль в голове и все равно ничего не мог понять. Чем больше он думал, тем сильнее озадачивался, причем думал тем упорнее, чем упорнее старался не думать. Призрак Марли выбил его из колеи. Стоило ему, окинув случившееся мысленным взором, прийти к мысли, что это был сон, мысли его, подобно сжатой до предела и отпущенной пружине, возвращались к исходной точке и ставили его перед все тем же вопросом: «Сон или явь?»

Пока Скрудж лежал, часы отзвонили четверть еще три раза, и тут он вдруг вспомнил, что Призрак обещал ему явление своего собрата, когда пробьет час. Скрудж решил долежать до этого момента без сна, а учитывая то, что уснуть ему сейчас было не проще, чем войти в царствие небесное, это, согласитесь, стало наиболее мудрым выходом из всех возможных.

Четверть эта тянулась так долго, что Скрудж не раз вздрагивал при мысли, что случайно задремал и пропустил бой часов. Но вот наконец их звон достиг его недреманного уха.

– Динь-дон!

– Час с четвертью, – заметил Скрудж, отсчитав.

– Динь-дон!

– Половина! – догадался Скрудж.

– Динь-дон!

– Без четверти, – удивился Скрудж.

– Динь-дон!

– А вот и час ровно! – объявил Скрудж победоносно. – И никак иначе!

Эти слова он сказал еще до того, как раздался звон колокола – он гулко, зычно и заунывно отвесил один удар. Комнату тут же озарила вспышка, полог над кроватью взметнулся вверх.

Полог, говорю я вам, отдернула некая лапа. Причем это была часть полога не у ног, не у спины, а прямо перед носом у Скруджа. Полог отдернули. Скрудж, вздрогнув, приподнялся на подушках и оказался мордой к морде с потусторонним посетителем, стоявшим так же близко, как вот я сейчас к вам, а я – точнее, мой дух – сейчас стою у самого вашего локтя.

Скруджу предстала странная фигура: крошечный зайчишка, но вовсе не зайчонок, а, скорее, уже пожилой заяц, на которого Скрудж будто бы смотрел сквозь некую непонятную линзу, из-за чего казалось, что заяц находится далеко, уменьшившись до детских размеров. Уши, свисавшие вдоль шеи и спины, побелели, будто от старости; при этом на мордочке не было ни морщины, а мех нежно переливался. Передние лапы у зайца были длинные и мускулистые и явно наделенные недюжинной силой. Задние были тонкими и изящными. Одет он был в белоснежную хламиду, опоясанную блестящим поясом с очень красивыми переливами. В лапе заяц держал веточку свежего зеленого остролиста, при этом хламида его – ярким контрастом этой зимней примете – была украшена летними полевыми цветами. А самое странное заключалось в том, что из макушки у зайца била струя яркого чистого света, благодаря которой все это и можно было рассмотреть; но, видимо, светиться призрак хотел не всегда, потому что у него имелся колпак в виде крупной гасилки для свечей, которую он сейчас держал под мышкой.

Впрочем, когда Скрудж вгляделся, оказалось, что даже не в этом состоят самые необычайные свойства призрака. Дело в том, что пояс его поблескивал и искрился то тут, то там, где только что был свет, сгущалась тьма, и стоявшая перед Скруджем фигура все время менялась, представая то кривой, то косой, то с двадцатью лапами, то с парой лап, но без головы, то с головой, но без тела – причем невидимые части таяли во мраке полностью, не оставляя даже очертаний. А потом, удивительное дело, фигура в мгновение ока вновь представала во всей полноте и отчетливости.

– Вы, сэр, полагаю, дух, чье явление мне предсказали? – осведомился Скрудж.

– Он самый!

Голос звучал тихо и мягко. Что примечательно, казалось, что доносится он издалека, хотя дух и стоял совсем рядом.

– Кто вы и что вы? – осведомился Скрудж.

– Я Призрак Прошедшего Рождества.

– Давно прошедшего? – уточнил Скрудж, имея в виду малые размеры духа.

– Нет. Прошедшего для тебя.

Вряд ли бы Скрудж, если бы его кто-то спросил, сумел ответить, почему, но ему вдруг страшно захотелось, чтобы Призрак надел свой колпак. О чем он его тут же и попросил.

– Как?! – вскричал Призрак. – Ты хочешь прямо сейчас своими смертными лапами загасить мой свет? Или мало тебе, что ты – один из тех, из чьего небрежения сделан мой колпак? Это из-за таких, как ты, мне приходится год за годом надвигать его на лоб!

Скрудж почтительно заверил Призрака, что ни в коей мере не имел намерений его обидеть. А потом, набравшись храбрости, осведомился, по какому делу тот явился.

– Ради твоего благополучия! – отвечал Призрак.

Скрудж выразил ему свою признательность, не преминув, впрочем, подумать, что лучшим средством для достижения благополучия стала бы для него ночь непрерывного сна.

Призрак, похоже, подслушал его мысли, потому что тут же произнес:

– Или ради твоего спасения. Внемли!

С этими словами он вытянул вперед сильную лапу и ласково взял Скруджа за локоть.

– Вставай и следуй за мной!

Скрудж не решился посетовать на то, что и погода, и час совсем не подходят для пеших прогулок; что в постели тепло, а столбик термометра опустился совсем низко, что одет он совсем легко, в домашние туфли, халат и ночной колпак; что он и так уже простужен. Но противиться этой лапе, чье касание было по-детски мягким, было невозможно. Скрудж встал, но, заметив, что Призрак направляется к окну, с умоляющим видом вцепился в край его одежды.

– Я смертный! – напомнил Скрудж. – Я упаду.

– Если ты позволишь мне коснуться тебя вот здесь, – ответил Призрак, опуская лапу Скруджу на сердце, – то сможешь вынести и не такое!

После чего они прошли сквозь стену и оказались на пустынной сельской дороге, по обе стороны которой простирались поля. Город скрылся из виду. Как будто исчез. С ним исчезли тьма и туман, потому что стоял ясный морозный зимний день, землю присыпало снегом.

– Боже правый! – воскликнул Скрудж, сжимая передние лапы и озираясь. – Я здесь вырос. Жил здесь мальчишкой!

Призрак кротко взглянул на Скруджа. Его ласковое прикосновение, легкое и мимолетное, как будто дало новый толчок всем чувствам старого зайца. Он впитывал тысячи запахов, витавших в воздухе, и каждый из них был связан для него с тысячей мыслей, радостей, надежд и печалей – давным-давно позабытых!

– У тебя дрожат губы, – заметил Призрак. – И что это там у тебя на щеке?

Скрудж – голос его непривычно прерывался – пробормотал, что это просто пятнышко; потом он попросил Призрака вести его куда нужно.

– Помнишь эту дорогу? – осведомился Призрак.

– Помню ли?! – вскричал Скрудж. – Я могу тут пройти с закрытыми глазами!

– Странно, что ты позабыл ее на столько лет! – заметил Призрак. – Что ж, идем.

Они зашагали вперед. Скруджу была знакома каждая калитка, каждый столб и каждое дерево; вот вдали показался городок, а в нем мостик, церковь, петлистая речка. Навстречу им попадались лохматые пони, на которых сидели мальчишки, они перекрикивались с другими мальчишками, ехавшими в повозках и тележках, которыми правили фермеры. Настроение у всех мальчишек было приподнятое, крики их радостной музыкой отдавались в полях, а морозный воздух слушал их и смеялся.

– Все это лишь тени былого, – заметил Призрак. – Они не сознают нашего присутствия.

Им продолжали попадаться жизнерадостные путники, Скрудж знал их всех и каждого называл по имени. Более того, он несказанно радовался встрече! Более того, его холодный взор заблестел, а сердце затрепетало! Более того, на душе у него стало необычайно тепло оттого, что все они желали друг другу счастливого Рождества, разъезжаясь на развилках и перекрестках по своим удаленным домикам! Какое счастье могло Рождество принести Скруджу? Не хотел он никакого счастливого Рождества! Какой от него прок?

– Школа еще не полностью опустела, – заметил Призрак. – Там остался один ученик, которого покинули товарищи.

Скрудж сказал, что знает об этом. А потом всхлипнул.

Они свернули с главной дороги в знакомый проулок и скоро оказались у здания из тускло-красного кирпича, с небольшим куполом, на котором крутился флюгер и висел колокол. Здание было просторное, но запущенное: многие помещения почти не использовали, отсыревшие стены покрыла плесень, окна были разбиты, калитка сгнила. В конюшне квохтали курицы, каретные сараи заросли травой; внутри царило такое же запустение: войдя в пустынный вестибюль и окинув взглядом открытые двери многочисленных комнат, они обнаружили, что там холодно, пустынно и почти отсутствует мебель. В воздухе стоял землистый запах, вокруг царило уныние, которое почему-то заставляло вспомнить о том, каково просыпаться при свете свечи и на голодный желудок.

Призрак со Скруджем пересекли вестибюль и направились к двери в дальнем конце здания. Она распахнулась перед ними, за ней оказалась длинная голая угрюмая комната, которую делали еще угрюмее некрашеные скамьи и парты. За одной из парт сидел одинокий зайчонок и читал в слабом свете пламени; Скрудж опустился на скамью и заплакал при виде себя прежнего – бедного и брошенного.

Затихающее в здании эхо, жучок, шуршавший в шкафу, капли, срывавшиеся с подмерзшего фонтанчика в унылом дворе, вздохи ветра среди облетевших ветвей одинокого тополя, скрип двери кладовой, треск поленьев в очаге – все это постепенно размягчило сердце Скруджа, и он уже не сдерживал слез.

Призрак тронул его за локоть и указал на его же маленького, с головой ушедшего в чтение.

– Да-да, знаю! – воскликнул Скрудж. – Вспоминаю, что однажды под Рождество этот одинокий малыш впервые остался здесь один, как мы и видим. Бедняга! – вздохнул Скрудж. – Но как же он любил читать! Какую радость дарили ему книги! Какое утешение! Персонажи будто бы оживали и скрашивали его одиночество своей дружбой!

Немало бы удивились деловые партнеры Скруджа, услышав, с какой душевной искренностью он рассуждает, как голос его мечется между слезами и смехом, какое просветление и одухотворение написаны у него на лице.

А потом, с порывистостью, обычно ему совсем не свойственной, Скрудж произнес, жалея себя прежнего:

– Бедный ребенок!

И заплакал снова.

– Жаль, что… – пробормотал он, вытерев слезы манжетой, засунув лапу в карман и оглядевшись. – Впрочем, уже поздно!

– О чем ты? – спросил Призрак.

– Неважно, – ответил Скрудж. – Неважно. Вчера у меня под дверью какой-то мальчик пел рождественскую песнь. Жаль, что я не дал ему денег.

Призрак задумчиво улыбнулся и, махнув лапой, предложил:

– Давай посмотрим на другое Рождество.

При этих словах маленький Скрудж немного подрос, комната стала темнее, запущеннее. Стены облупились, окна растрескались, штукатурка осыпалась с потолка, обнажив дранку; Скрудж не больше вашего знал о том, как это произошло. Знал лишь, что все так и было, ему все показывают правильно: вот он снова совсем один, а остальные мальчишки отправились по домам справлять Рождество.

Но этот Скрудж не читал, а печально расхаживал взад-вперед. Он взглянул на призрака и, грустно качнув головой, выжидательно посмотрел на дверь.

Дверь открылась, и в комнату влетела маленькая зайчиха, куда младше зайчонка, обхватила его лапками за шею и принялась целовать, называя «милым, милым братцем».

– Я здесь, чтобы забрать тебя домой, братец! – воскликнула малышка, хлопая лапками и сгибаясь пополам от смеха. – Забрать тебя домой, домой, домой!

– Домой, малышка Фан? – уточнил зайчонок.

– Да! – сияя от радости, закивала девчушка. – Домой, насовсем. Домой навеки. Папа стал такой добрый, дома прямо как в раю! Однажды вечером, перед сном, он так ласково со мной разговаривал, что я не побоялась спросить у него еще раз, нельзя ли тебе вернуться; и он ответил: «Да, конечно». – И даже прислал меня за тобой в дилижансе! – Тут зайчишка широко распахнула глаза. – А сюда тебя больше никогда не отправят, но главное – мы проведем вместе все Рождество, и это будет лучшее время на свете!

– Ты стала прямо настоящей дамой, малышка Фан! – воскликнул зайчик.

Она захлопала и засмеялась, попыталась погладить его по голове; не дотянулась, рассмеялась снова и встала на цыпочки, чтобы обнять братца. А потом с детским нетерпением потащила его к двери; он повиновался.

Тут в вестибюле загремел устрашающий голос:

– Несите сундук мастера Скруджа!

Появился директор школы, сурового вида бобер, который смотрел на мастера Скруджа свирепо и снисходительно, а потом поверг его в полное смятение, пожав ему лапу. После этого он провел их с сестрой в ужасно обшарпанную и неуютную гостиную, где географические карты на стенах и глобусы на окнах заиндевели от холода. Он поставил на стол графин со странно светлым чаем и кусок странно твердого кекса, после чего предложил зайчишкам угощаться. Одновременно он отправил слугу предложить кружку «этого самого» кучеру, который ответил, что благодарит джентльмена, но если это тот же напиток, что и в прошлый раз, он лучше воздержится. Сундучок мастера Скруджа уже привязали к крыше дилижанса, и дети с большой готовностью попрощались с директором, залезли внутрь, и дилижанс весело покатил по садовой дорожке; быстрые колеса сбивали иней и снег с листьев вечнозеленого кустарника.

– Она всегда была очень хрупкой, дунь – и погаснет, – произнес Призрак. – Но у нее было большое сердце!

– Воистину! – воскликнул Скрудж. – Ты совершенно прав. Я не стану, Призрак, тебе перечить. Упаси господи.

– Она умерла уже замужней, – заметил Призрак. – И, кажется, у нее были дети.

– Один сын, – поправил его Скрудж.

– Верно, – подтвердил Призрак. – Твой племянник!

Скрудж в явном смятении коротко подтвердил:

– Да.

Едва покинув школу, они разом оказались на людных городских улицах, где повсюду мелькали тени прохожих, тени карет и дилижансов пытались пробиться вперед, где кипела суета большого города. Судя по нарядным лавкам, опять настало Рождество, но на сей раз был вечер, на улицах горели фонари.

Призрак остановился у дверей какой-то конторы и спросил Скруджа, знакомо ли ему это место.

– Знакомо ли?! – вскричал Скрудж. – Я тут состоял в учениках!

Она вошли внутрь. Увидев пожилого почтенного филина в вязаном шерстяном колпаке, который сидел за конторкой такой высокой, что еще немного – и он уперся бы головой в потолок, Скрудж взволнованно воскликнул:

– Надо же, старина Физзиуиг! Физзиуиг, живехонек, ух ты!

Почтенный пожилой филин Физзиуиг отложил перо и взглянул на часы – они показывали семь. Потер крылья, поправил просторный сюртук, рассмеялся, содрогнувшись от цепких лап до добродушного клюва, и воскликнул приятным масляным зычным радостным голосом:

– У-ху! Эбенизер! Дик!

Бывший Скрудж, успевший превратиться в молоденького зайца, торопливо подошел к хозяину вместе с другим учеником.

– Дик Уилкинс собственной персоной! – пояснил Скрудж Призраку. – Чтоб я провалился! Он самый. Мы с ним близко дружили. Бедняга Дик. Ну надо же!

– У-ху, ребятки! – продолжил Физзиуиг. – Хватит на сегодня работать. Нынче, Дик, сочельник. Рождество, Эбенизер! Запираем ставни! – воскликнул старый Физзиуиг, щелкнув кончиками крыльев.

Не поверите, с каким проворством молодые люди взялись за дело! Выскочили на улицу, вытащили ставни, раз, два, три – навесили, четыре, пять, шесть – задвинули засовы, семь, восемь, девять – вбежали обратно, запыхавшись, как кони после скачки: хозяин и до двенадцати сосчитать не успел.

– Хилли-хо! – воскликнул старый Физзиуиг, с неожиданным проворством соскакивая с высокой конторки. – Освобождайте место, ребятки, да побольше! Хилли-хо, Дик! Ух-хух-хух, Эбенизер!

Освобождать место! Да они бы его освободили где угодно и сколько угодно, под пристальным взглядом старого Физзиуига. Произошло все мгновенно. Все, что движется, отодвинули, будто навеки изгоняя из общественной жизни, пол подмели и протерли, в лампах почистили фитили, в камин навалили угля; в помещении стало тепло, уютно и сухо, будто в бальной зале, а чего еще желать в зимнюю ночь?

Появился пес-скрипач с нотной тетрадкой, поднялся на конторку, превратив ее в сцену, и заиграл так, будто забурчали сразу пятьдесят желудков. Появилась миссис Физзиуиг, вся состоявшая из одной широкой улыбки. За ней – три мисс Физзиуиг, улыбчивые и прелестные. Следом шестеро молодых поклонников, которым девушки разбили сердца. Следом все юноши и девушки, работавшие у Физзиуига. Следом горничная со своим кузеном-пекарем. Следом кухарка с лучшим другом брата, молочником. Следом парнишка из конца улицы, который пытался спрятаться за девчушкой из соседнего дома. Все они явились один за другим, кто робея, кто нет, кто непринужденно, кто скованно, кто смущаясь, кто толкаясь; но явились все до единого. И все пошли в пляс, сразу двадцать пар, через всю комнату и обратно; а потом по кругу, по кругу, радостно сбиваясь в кучу, ведущая пара не там делала разворот, ее сменяла новая ведущая пара, и вот уже все стали ведущими, никто не остался на вторых ролях. Когда был достигнут такой результат, старый Физзиуиг хлопнул крыльями, дабы остановить танцующих, и воскликнул:

– Ну, довольно!

Скрипач опустил разгоряченную морду в кружку с яблочным сидром, специально для того ему поданную. Вынырнул вновь, решил, что передохнул довольно, и заиграл опять, как будто прежнего скрипача в изнеможении унесли домой на ставне, а он, уже новенький, решил во что бы то ни стало его обскакать.

Снова танцы, потом игра в фанты, опять танцы, а затем торт, а затем эгг-ног, а за ними огромный кусок холодной говядины, а за ним фруктовые пироги, и пунша всем вдоволь. Но главное случилось уже после угощения, когда скрипач (хитрый, скажу я вам, пес! Из тех, кто знает свое дело так, что ни я, ни вы ничего нового ему уже не скажем!) заиграл веселую песню про лиса на охоте. Тут старый Физзиуиг и сам пошел в пляс вместе с миссис Физзиуиг. Они стали ведущими, и нелегкая задача стояла перед двумя добродушными совами, ибо к ним присоединились еще двадцать три или двадцать четыре пары, да таких, с которыми малым не отделаешься, потому как они хотят плясать от души, а не переминаться с ноги на ногу.

Но будь их даже вдвое, а то и вчетверо больше, старый Физзиуиг все равно бы с ними управился, а миссис Физзиуиг и подавно. Она, надо сказать, была достойной супругой во всех отношениях. А уж если это не высшая похвала, так придумайте другую, и я ее повторю. Из круглых глаз Физзиуига буквально струился свет. Будто две луны освещали они всю танцевальную залу. И как ловко мистер и миссис Физзиуиг проделывали все танцевальные па – двигались вперед и назад, кланялись, приседали в реверансе, кружились и возвращались на место; Физзуиг щелкал каблуками, да так ловко, что лапы, казалось, подмигивали – и продолжал танец, даже не покачнувшись.

Когда часы пробили одиннадцать, бал завершился. Мистер и миссис Физзуиг встали по обе стороны от двери и обнимали каждого на прощание, желая счастливого Рождества. Когда удалились все, кроме двух учеников, обняли и их, и вот веселые голоса замерли вдалеке, а юноши отправились на боковую – ночевали они под прилавком на задах.

Все это время Скрудж вел себя как старый очумелый заяц. Сердце его и душа устремились в тот рождественский вечер к тому, кем он был раньше. Он все подтверждал, все помнил, всему радовался, его обуяло непостижимое волнение. Только теперь, когда он сам в юности и Дик отворотили от него довольные лица, он вспомнил про Призрака и осознал, что тот пристально в него вглядывается, и свет над его головой горит очень ярко.

– Какое же это пустяковое дело – заставить таких глупышек проникнуться к тебе благодарностью, – заметил Призрак.

– Пустяковое! – откликнулся Скрудж.

Призрак знаком пригласил его прислушаться к разговору двух учеников, которые пытались превзойти один другого, расхваливая Физзуига, – и когда Скрудж повиновался, сказал:

– А разве нет? Он потратил несколько фунтов ваших смертных денег, три или четыре. Это разве заслуживает такой уж особой похвалы?

– Не в этом дело, – возразил Скрудж, раздосадованный этим замечанием, – он, сам того не заметив, заговорил от лица себя бывшего, не нынешнего. – Не в этом дело, Призрак. В его власти сделать нас счастливыми или несчастными, превратить наше служение в радость или бремя, удовольствие или тяжкий труд. И власть эта заключена в его словах и взглядах, в мелочах, которые не сложишь вместе и не пересчитаешь. Ну и что? Счастья он нам даровал столько, будто потратил на него целое состояние.

Он умолк, почувствовав на себе взгляд призрака.

– Что такое? – удивился Призрак.

– Ничего особенного, – ответил Скрудж.

– И все же? – не унимался Призрак.

– Ничего, – ответил Скрудж. – Ничего. Просто мне бы очень хотелось сейчас перекинуться словом-другим со своим клерком! Всего-то.

Как раз когда он озвучил это желание, молодой Скрудж загасил лампы; и вот старый Скрудж с Призраком уже снова стояли снаружи плечом к плечу.

– Время мое на исходе, – заметил Призрак. – Поспешим!

Призыв этот был адресован не Скруджу, а кому-то незримому, но действие возымел незамедлительно. Скрудж вновь увидел самого себя. Он стал старше, зайцем в полном расцвете сил. Лицо еще не прорезали угрюмые морщины старости, но на нем успели проступить алчность и скупость. Взгляд сделался жадным, цепким, беспокойным, было ясно, что страсти пустили в нем свои корни, было понятно, куда падет в будущем тень этого растущего дерева.

Скрудж был не один, рядом с ним сидела прелестная молодая зайчиха в глубоком трауре, в глазах ее стояли слезы, поблескивая в свете, исходившем от Призрака Прошедшего Рождества.

– Это не имеет почти никакого значения, – произнесла она негромко. – Для тебя и вовсе никакого. Мое место занял иной кумир, и если в грядущем он станет ободрять тебя и утешать – так, как раньше пыталась сделать я, – у меня нет законных оснований печалиться.

– И какой кумир занял твое место? – спросил он.

– Золото.

– Но так все устроено в этом мире! – возразил Скрудж. – Ничто мир не осуждает столь сурово, как бедность, и ничто не клеймит столь безжалостно, как стремление к достатку!

– Ты слишком сильно боишься мира, – произнесла она мягко. – Все твои надежды свелись к одной-единственной – стать недоступным для его упреков. Я видела, как одно за другим чахнут твои благородные чаяния, как на их место приходит одна всепоглощающая страсть – к Наживе. Или я не права?

– Допустим, и что?! – вспылил он. – Допустим, я поумнел. Мое отношение к тебе не изменилось.

Она покачала головой.

– Или изменилось?

– Наша помолвка – дело давнее. Мы заключили ее, когда оба были бедны и уговорились не мечтать об ином, пока, в должный срок, нам не удастся усердием и трудолюбием добиться успеха. Изменился ты. На момент нашего уговора ты был другим.

– Я был совсем молод, – ответил он с досадой.

– Даже твои собственные чувства говорят тебе, что ты тогда был другим, – возразила она. – А я осталась прежней. То, что в нашем душевном единении сулило нам счастье, теперь, когда каждый сам за себя, грозит лишь бедой. Не стану тебе говорить, как часто и как истово я это обдумывала. Главное, что сумела обдумать, – и готова тебя отпустить.

– А я просил меня отпустить?

– На словах – нет. Ни разу.

– А как просил?

– Просил, переменившись внутренне, душой; уйдя в другую жизнь, в другие упования. Просил, отвергнув все то, что придавало моей любви ценность в твоих глазах. Если бы между нами ничего раньше не было, – добавила девушка, глядя на Скруджа смиренно, но твердо, – заметил бы ты меня теперь, стал бы добиваться моего расположения? Конечно, нет!

Он, вопреки собственному желанию, не мог не признать ее правоты. Однако, поколебавшись, произнес:

– Это ты так думаешь.

– Бог ведает, я была бы рада думать иначе! – откликнулась она. – Но даже если я вынуждена признать эту Истину, значит, она сильна и неколебима. Но, допустим, ты получил бы свободу, сегодня, завтра, вчера, разве выбрал бы ты бесприданницу – ты, который даже в самых сокровенных беседах судишь обо всем через призму наживы? А если бы ты все же ее выбрал, изменив на мгновение своим основным принципам, я совершенно уверена, что очень скоро ты испытал бы сожаление и раскаяние! Я это знаю и потому отпускаю тебя. От всего сердца, во имя того, кем ты был раньше.

Он хотел возразить, но она, отвернувшись, продолжила:

– Полагаю – надежду на это внушает мне память о прошлом, – тебе будет больно. Но очень недолго, а потом ты охотно отбросишь все эти воспоминания, как некий не сулящий выгоды сон, от которого так приятно очнуться. Я желаю тебе счастья в той жизни, которую ты для себя избрал!

Она вышла; они расстались навсегда.

– Призрак! – воскликнул Скрудж. – Не показывай мне ничего больше! Отведи меня домой. Почему тебе так нравится меня мучить?

– Еще одну тень! – вскричал Призрак.

– О нет! – воспротивился Скрудж. – Хватит. Не хочу ничего видеть. Не показывай мне ничего больше.

Однако неумолимый Призрак подхватил его под локти и заставил посмотреть, что было дальше.

Место действия сменилось: небольшая комнатка, непритязательная, но очень уютная. У пылавшего по зиме камина стояла прекрасная молодая зайчиха, так сильно похожая на предыдущую, что Скрудж подумал, что это она и есть, пока не увидел ее саму – почтенную даму, сидевшую напротив своей дочери. В комнате стоял немыслимый гвалт – по ней носилось столько зайчат, что Скруджу от волнения было их не пересчитать; причем они отнюдь не сбивались в стадо, как барашки, а бегали каждый сам по себе. Результатом был страшный кавардак, но никого, похоже, это не смущало, напротив, и мать, и дочь смеялись от всей души и радовались происходившему; дочь через некоторое время присоединилась к проказникам, и они немилосердно на нее набросились.

Чего бы я только ни отдал, чтобы оказаться в их числе! Впрочем, я бы никогда и ни за что не позволил себе подобных вольностей! Ни за какие блага мира не растрепал бы я ее аккуратную прическу, не распустил косу! Никогда бы не стянул с ее ножки крошечный башмачок! Даже если бы от этого зависела моя жизнь. А эти негодники еще принялись для забавы измерять ей талию – вот на это я бы ни за что не решился, потому что уверен, что в наказание лапа моя бы тут же искривилась и больше не распрямилась бы никогда! Тем не менее я бы с радостью, признаюсь, дотронулся до ее губ, задал бы ей какой-то вопрос, чтобы она их разомкнула; рассмотрел бы ресницы, осенявшие ее опущенные глаза, но так, чтобы она не зарделась; распустил бы волны ее волос, любая прядь которых могла бы стать для меня бесценным сокровищем. В общем, не скрою, я не отказался бы от прав, дарованных только детям, истинную ценность которых способен понять лишь мужчина.

Тут раздался стук в дверь, и началась такая кутерьма, что ее, сияющую улыбкой, в измятом платье, повлекли в самый центр этой разыгравшейся, разрумянившейся компании, где она как раз успела поприветствовать отца детишек – он только что вернулся домой в сопровождении молодого человека, нагруженного игрушками и иными рождественскими подарками. С каким визгом и напором накинулись зайчата на беззащитного носильщика! На него карабкались, используя стулья вместо лестниц, лезли ему в карманы, отбирали пакеты из оберточной бумаги, хватали за шейный платок, вешались на шею, колотили по спине, дрыгали лапами от неуемного восторга! С какими изумленными, восторженными воплями извлекалось содержимое из каждого пакета! Внезапно прозвучали страшные слова – похоже, самый младший засунул в рот кукольную сковородку и, судя по всему, проглотил игрушечную индейку, которая была приклеена к деревянной тарелочке. Какое все испытали облегчение, когда тревога оказалась ложной! Сколько радости, признательности, восторгов! Все это невозможно описать. Довольно того, что дети и их восхищение один за другим выплеснулись из гостиной на лестницу, которая вела на самый верх дома; там они улеглись в кроватки и затихли.

А Скрудж внимательнее прежнего вгляделся в то, как хозяин дома, к которому доверчиво прижималась его дочь, уселся вместе с ней и ее матерью у камина; он подумал, что это юное существо, такое грациозное, с таким прекрасным будущим, могло называть его отцом, озарить светом весны студеную зиму его жизни; взор его затуманился.

– Белла, – начал муж, с улыбкой повернувшись к жене, – а я нынче видел одного твоего старого друга.

– Кого же?

– Угадай.

– Да как я угадаю? Нет, впрочем, поняла! – выпалила она, рассмеявшись вслед за мужем. – Мистера Скруджа.

– Его самого. Я проходил под окнами его конторы, ставни не были закрыты, внутри горела свеча, и я волей-неволей его разглядел. Слышал, что партнер его при смерти, и он там сидел один. Как я понял, один во всем мире.

– Призрак! – прерывающимся голосом произнес Скрудж. – Избавь меня от этого.

– Я тебе говорил, что это тени былого, – сказал Призрак. – Не моя вина в том, что они таковы, каковы есть!

– Избавь меня! – повторил Скрудж. – Мне этого не вынести.

Он обернулся к Призраку и увидев, что на лице у того непредставимым образом совместились фрагменты всех лиц, которые они увидели, вдруг кинулся на него.

– Не тронь меня! Верни на место. Оставь в покое!

В этом противостоянии – если его можно так назвать – Призрак без видимых усилий отразил все нападки своего соперника, Скрудж видел, что свет его горит по-прежнему ярко, вздымаясь вверх; заподозрив, что именно потому дух и оказывает на него такое влияние, он схватил колпак-гасилку и внезапно нахлобучил ее своему спутнику на голову.

Призрак сразу съежился, гасилка накрыла его целиком; но хотя Скрудж и давил на него изо всех сил, скрыть свет полностью не удавалось – он все лился наружу и плавно растекался по земле.

Скрудж понял, что изнемог и не в силах противостоять наплывающей дремоте; еще он осознал, что вновь оказался у себя в спальне. Он стиснул на прощание колпак духа, но лапа почти сразу разжалась, и он, едва успев рухнуть в кровать, погрузился в беспробудный сон.