ачнем с того, что Марли был мертв. Вне всякого сомнения. Свидетельство о его погребении подписали священник, клерк, гробовщик и главный плакальщик. Его подписал и Скрудж, а к чему бы Скрудж ни прикладывал лапу, все обретало достоверность. Старый Марли был мертвее дверного гвоздя.

Должен вам сразу сказать, что лично я не вполне понимаю, чего такого особо мертвого в дверном гвозде. Лично мне кажется, что мертвее всех остальных гвоздей гвоздь, вбитый в гроб. Но к такому сравнению прибегали наши предки, и не мне портить его своими нечестивыми лапами, потому что тогда конец нашей стране. А потому позвольте повторить, с особым выражением, что Марли был мертвее дверного гвоздя.

Знал ли Скрудж, что Марли мертв? Разумеется, знал. Как же иначе? Я уж и не припомню, сколько лет они со Скруджем были деловыми партнерами. Скрудж остался единственным душеприказчиком Марли, единственным наследником, единственным плакальщиком. Но даже и Скруджа не так уж сильно опечалило это прискорбное событие, потому что он, как и подобает деловому человеку, даже в день похорон умудрился заключить очень выгодную для себя сделку.

Упоминание о похоронах Марли возвращает меня к тому, с чего я начал. В том, что Марли был мертв, не было никаких сомнений. Это нужно осознать отчетливо, иначе вы не увидите ничего волшебного в истории, которую я собираюсь вам рассказать.

Скрудж не стал закрашивать имя старика Марли на вывеске. Прошло много лет, а оно по-прежнему сияло над входом в их контору: Скрудж и Марли. Фирма носила название «Скрудж и Марли». Иногда новички в делах называли ее владельца Скруджем, а иногда Марли, и он откликался в любом случае. Ему было все равно.

Ох, но каким же ужасным неисправимым скрягой был этот Скрудж! Этот старый греховодник только и делал, что вынюхивал, выманивал, вытягивал, выжимал, выкручивал все до последней капли! Был он тверд и холоден как кремень, из которого никто ни разу еще не смог выбить ни единой искры сострадания; был он скрытен, суров и самодостаточен – как устрица в своей раковине. Внутренний холод заморозил его стариковское лицо, заострил длинный нос, избороздил морщинами щеки, сковал походку; глаза сделал красными, тонкие губы синеватыми, придал скрипучести и визгливости голосу. Голова его, брови и щетинистый подбородок будто покрылись инеем. Куда бы он ни пошел, он нес внутри свою стужу; в его конторе и в летнюю жару трещал мороз, не оттаивала она и на Рождество.

Мороз или солнце на улице на Скруджа никак не влияли. Жара не могла его согреть, а холод заледенить. Самый свирепый ветер оказывался его милосерднее, самая лютая вьюга не могла поспорить с ним в безжалостности, и был он неумолимее самого затяжного дождя. Никакому ненастью было его не пронять. Ни ливень, ни метель, ни град, ни поземка не могли взять над ним верх – ну разве что в одном. Им случалось «разгуляться» в своей щедрости, тогда как Скруджу щедрость была неведома.

Никто никогда не останавливал его на улице, чтобы приветливо окликнуть: «Скрудж, дружище, как дела? Скоро в гости наведаешься?» Ни один нищий не обращался к нему за подаянием, никогда дети не спрашивали у него, который час, ни один человек ни разу не попросил Скруджа указать ему верную дорогу. Думаете, Скруджа это смущало? Напротив, ему нравилось идти по жизненной стезе, проталкиваясь сквозь толпу и гоня от себя всяческое сострадание.

В один прекрасный день – один из лучших в году, в сочельник – старый Скрудж сидел у себя в конторе за счетными книгами. День выдался холодный, пасмурный, промозглый – да еще и туманный. Скрудж слышал, как по двору снуют прохожие, бьют себя передними лапами в грудь, постукивают задними о камни мостовой, чтобы согреться. Городские часы только что пробили три, но уже совсем стемнело – настоящего света в тот день, собственно, не было вовсе – и в окнах соседних контор уже затеплились свечи, точно жаркие сполохи в плотном буром воздухе. Туман проникал во все щели и замочные скважины, а снаружи висел так густо, что хотя двор и был узким, дома напротив сделались совсем призрачными.

Дверь в кабинет Скрудж не затворял, чтобы удобнее было присматривать за клерком, смиренным бурундучком, который переписывал письма в тесной и унылой каморке. Если огонь в очаге у Скруджа едва теплился, то у клерка, похоже, и вовсе тлел единственный уголек. Подбросить еще клерк не мог, потому что ящик с углем Скрудж держал у себя в кабинете, и если бы клерк зашел к нему с лопаткой для угля, хозяин сразу бы сделал вывод, что им пора расстаться. Поэтому клерк-бурундучок обмотал шею толстым белым шарфом и пытался согреть лапки над свечой; вот только воображение у него было не слишком богатое, так что и тут он потерпел неудачу.

– Счастливого тебе Рождества, дядюшка! Бог в помощь! – зазвенел жизнерадостный голос. Он принадлежал племяннику Скруджа, который вошел так стремительно, что никто его не заметил, пока он не заговорил.

– Фу! – откликнулся Скрудж. – Вздор!

Племянник Скруджа так разгорячился от быстрой ходьбы в промозглом тумане, что теперь светился как печка: симпатичное лицо раскраснелось, глаза сияли, изо рта вылетали клубы пара.

– Это Рождество-то вздор, дядя? – удивился он. – Уверен, что ты так не думаешь!

– Думаю, – стоял на своем Скрудж. – Счастливого Рождества! А кто тебе дал право быть счастливым? Какие у тебя к тому основания? Ты же ужасно беден.

– Да ладно! – жизнерадостно ответил племянник. – А кто дал тебе право быть угрюмым? Какие у тебя основания сидеть мрачнее тучи? Ты же ужасно богат!

Скрудж не сумел сразу придумать достойный ответ, поэтому только повторил: «Фу!», а потом добавил: «Вздор».

– Да не брюзжи ты, дядя, – посоветовал племянник.

– А что мне еще делать, если вокруг сплошные болваны вроде тебя? Счастливого Рождества? На что мне сдалось твое счастливое Рождество? Что для тебя толку в этом Рождестве, если это время платить по счетам, а денег-то нет; вот ты обнаружил, что стал на год старше, но не богаче ни на грош, пора подводить годовой баланс, да тут-то и выяснится, что за двенадцать месяцев у тебя сплошные убытки. Будь по-моему, – возмущенно продолжал Скрудж, – я бы каждого недотепу, который ходит и желает другим «счастливого Рождества», испек вместе с его пудингом и закопал в могилу, воткнув в сердце ветку остролиста. Поделом!

– Дядя! – умоляюще вскричал племянник.

– Племянник! – сурово откликнулся дядя. – Празднуй Рождество, как тебе вздумается, а мне позволь праздновать по-своему.

– Празднуй! – повторил племянник Скруджа. – Но ты-то его не празднуешь!

– Значит, позволь мне не праздновать, – стоял на своем Скрудж. – А то тебе много от Рождества толку! А то оно в прошлом тебя хоть чем-то порадовало!

– Должен сказать, в жизни моей было немало вещей, которые принесли мне радость, не принося выгоды, – ответил племянник. – Рождество из их числа. Должен тебе сказать, что праздничные дни для меня – это не только возможность вспомнить о святой сущности этого праздника, хотя, разумеется, именно этому все и должно быть подчинено, – но это еще и время для радости. Время творить добро, прощать, оделять бедных, наслаждаться – единственный день во всем длинном календаре, когда все звери в едином порыве раскрывают свои запертые на замок сердца и начинают думать о самых ничтожных своих собратьях как о спутниках на общем пути к могиле, а не как о другом отдельном виде, у которого своя, иная дорога. Так что, дядя, хотя я ни разу еще не заработал за Рождество ни единой золотой или серебряной монеты, оно все-таки принесло мне много радости и будет приносить в будущем. Вот почему я и говорю: да будь этот праздник благословен!

Клерк из своей каморки невольно зааплодировал. Но тут же понял, насколько это невежливо, поспешил пошевелить кочергой свой уголек и случайно задул последнее слабое пламя.

– Еще один звук, – обратился к нему Скрудж, – и Рождество ты встретишь безработным. А вы, сэр, весьма красноречивы, – добавил он, поворачиваясь к племяннику. Вам бы в парламенте выступать.

– Дядя, не сердись! Полно! Заглядывай к нам завтра поужинать.

Скрудж ответил, что заглянет, просто обязательно. А потом прибавил, что к племяннику он заглянет не прежде, чем в адскую бездну.

– Но почему так? – вскричал племянник Скруджа. – Почему?

– Ты зачем женился? – спросил у него Скрудж.

– Потому что влюбился.

– Потому что влюбился! – фыркнул Скрудж, как будто наконец-то обнаружил в мире что-то даже нелепее Рождества. – Всего хорошего!

– Но дядя, ты и до моей женитьбы никогда ко мне не заходил. А теперь выдвигаешь ее в качестве предлога?

– Всего хорошего, – повторил Скрудж.

– Мне от тебя ничего не нужно, я у тебя ничего не прошу. Почему мы не можем дружить?

– Всего хорошего, – сказал Скрудж.

– От души жалею, что ты так уперся. Мы же ни разу не ссорились, по крайней мере, по моей вине. А попытку я предпринял исключительно в честь Рождества, и ничто не испортит мне праздничного настроения. Счастливого Рождества, дядюшка!

– Всего хорошего, – откликнулся Скрудж.

– И веселого Нового года!

– Всего хорошего, – повторил Скрудж.

Племянник, надо сказать, удалился, не сказав ни одного сердитого слова. Остановился у выхода, чтобы поздравить с наступающим праздником клерка, который хотя и замерз, но откликнулся куда теплее, чем Скрудж, ведь у него было сердце.

– Еще один, – пробормотал Скрудж, который все слышал. – Мой клерк получает пятнадцать шиллингов в неделю, содержит жену и детей – и тоже надеется на счастливое Рождество. Хоть в Бедлам беги.

Выпустив за дверь племянника Скруджа, скромный клерк впустил еще двоих посетителей. То были дородные джентльмены, опоссум и крот, и вот они уже стояли, сняв шляпы, у Скруджа в кабинете. Оба держали в лапах счетные книги и бумаги, оба поклонились хозяину.

– «Скрудж и Марли», полагаю, – произнес опоссум, сверившись с каким-то списком. – Я имею удовольствие говорить с мистером Скруджем или мистером Марли?

– Мистер Марли семь лет как скончался, – ответил Скрудж. – Семь лет назад, в эту самую ночь.

– У нас нет никаких сомнений, что его ныне здравствующий партнер не уступает ему в щедрости, – заявил опоссум, протягивая свою карточку.

Он сказал сущую правду, потому что партнеры были два сапога пара. Услышав зловещее слово «щедрость», Скрудж нахмурился, покачал головой и вернул карточку обратно.

– На дворе праздничная пора, мистер Скрудж, – напомнил крот, взяв в лапу перо, – и в эту пору особенно важно хоть немного позаботиться о нуждающихся, страдания которых сейчас особенно велики. Тысячи зверей лишены даже самого необходимого, сотни тысяч лишены элементарных удобств, сэр.

– Что ли мало у нас тюрем? – осведомился Скрудж.

– Много, даже слишком, – ответил крот, откладывая перо.

– А работных домов? – поинтересовался Скрудж. – Их же не закрыли?

– Нет. Пока, – ответил опоссум. – Хотя это было бы недурно.

– И законы о принудительном труде пока еще действуют? – продолжил Скрудж.

– Все до единого, сэр.

– Вот как! А я из ваших слов понял, что все эти полезные вещи прекратили свое существование, – заметил Скрудж. – Очень рад, что ошибся.

– Нам, однако, представляется, что все эти заведения не способны даровать христианину ни душевной, ни телесной бодрости, – заметил крот, – а потому мы решили собрать денег и купить бедным еды, питья и средств для обогрева. А нынешнее время мы выбрали, потому что именно сейчас Нужда ощущается особо остро, а Великодушие приносит особую радость. Какую сумму записать на ваше имя?

– Никакой! – ответил Скрудж.

– Вы предпочитаете жертвовать анонимно?

– Я предпочитаю, чтобы меня оставили в покое, – сказал Скрудж. – Раз уж вас, джентльмены, интересуют мои предпочтения, я вам отвечу чистую правду. Сам я на Рождество никогда не веселюсь, и мне не по карману оплачивать веселье всяких бездельников. Я помогаю оплачивать содержание упомянутых мною учреждений – что обходится недешево – и тем, кто стеснен в средствах, следует обращаться туда.

– Очень многие этого не могут сделать; а еще многие предпочтут умереть.

– Если они предпочтут умереть, вольному воля, – сказал Скрудж. – Избавимся от избытков населения. Помимо прочего, вы уж меня простите, я в этом не разбираюсь.

– А стоило бы разобраться, – заметил один из джентльменов.

– Я этим не зарабатываю, – ответил Скрудж. – Каждому достаточно разбираться в том, чем он зарабатывает, и не лезть в чужие дела. Мне и своих хватает по горло. Всего хорошего, джентльмены!

Поняв, что все равно ничего не добьются, джентльмены удалились. Скрудж, довольный собой пуще прежнего, вернулся к своим трудам; настроение у него было несколько лучше обычного.

А тем временем и туман, и мгла сгущались, на улицах появились мальчуганы с факелами, которые предлагали свои услуги – бежать перед экипажем и указывать ему путь. Древняя церковная башня – висевший на ней колокол постоянно исподтишка поглядывал на Скруджа из готического окна в стене – скрылась из виду и отбивала часы и четверти часа где-то в облаках, и воздух долго дрожал, как будто там, наверху, клацали зубы на морозе. Стужа усиливалась. На главной улице, у здания суда, рабочие чинили газовые трубы, они развели в жаровне яркий огонь, вокруг которого собрались самые разные звери-оборванцы, молодые и старые; они грели лапки и блаженно щурились в тепле. Свет в магазинных витринах, где веточки и ягоды остролиста потрескивали от жара, исходившего от ламп, окрашивал румянцем бледные лица прохожих. Булочные и бакалейные лавки состязались друг с другом в пышности убранства – трудно было поверить, что в них всего лишь торгуются и покупают. Мэр, господин Тритон, укрылся за прочными стенами своего особняка и отдавал распоряжения пятидесяти дворецким и поварам, чтобы Рождество в доме столь важной персоны прошло как положено; и даже маленький портняжка-крот замешивал у себя в чердачной квартирке завтрашний пудинг, отправив жену с малышом в лавку за головкой сыра.

Туман все гуще, воздух все промозглее! Стужа пробирает до костей. Маленький бродяжка – голодный мороз обглодал ему носик, как собаки обгладывают кости, – приник к замочной скважине Скруджа, дабы порадовать его рождественской песней, но едва услышав: «Радости вам, джентльмены! Пусть Бог вам счастье пошлет!», Скрудж так рьяно схватился за линейку, что певцу пришлось удирать во все лопатки, оставив замочную скважину в распоряжении тумана и столь любезного Скруджу мороза.

Но вот наконец пришло время закрывать контору. Скрудж неохотно слез с табурета и молча объявил об окончании рабочего дня клерку, так и сидевшему в каморке; тот мгновенно задул свечу и надел шляпу.

– Вы, полагаю, завтра хотите весь день отдыхать, – сказал Скрудж.

– Если это не доставит вам неудобств, сэр.

– Доставит, – подтвердил Скрудж, – а кроме того, это несправедливо. Если бы я удержал с вас за это полкроны, вы бы сочли, что вас обирают, не так ли?

Клерк слабо улыбнулся.

– При этом вы не считаете, что обираете меня, когда я оплачиваю вам день, в который вы не работаете.

Клерк напомнил, что такое бывает всего раз в году.

– Это все равно не повод залезать в чужой карман каждое двадцать пятое декабря! – заметил Скрудж, застегивая на все пуговицы теплое пальто. – Однако, полагаю, придется дать вам полный выходной. Ну уж на следующий день приходите пораньше!

Клерк пообещал так и сделать, и Скрудж, ворча, вышел на улицу. Он поспешно запер контору, а клерк – длинные концы белого шарфа свисали ему ниже пояса (у него не имелось такой роскоши, как теплое пальто) – пошел скользить по накатанным мальчишками ледяным дорожкам и проделал это двадцать раз подряд – все-таки сочельник на дворе – а потом со всех ног припустил домой играть в прятки с детьми.

Скрудж уныло поужинал в привычной унылой таверне, прочитал все газеты, остаток вечера украсил рассматриванием своей банковской книжки, после чего отправился домой спать. Он жил в квартире, которая некогда принадлежала его покойному партнеру. Она представляла собой анфиладу мрачных комнат в неказистом доме, стоявшем в глубине двора, где ему было совсем не место – даже приходило на ум, что дом еще в молодости случайно забежал сюда, играя в прятки с другими домами, а потом не сумел выбраться. С тех пор он сделался весьма старым и весьма угрюмым, потому что в нем не жил никто, кроме Скруджа, – остальные комнаты сдавали под конторы. Во дворе было так темно, что даже Скрудж, знавший здесь каждый камень, вынужден был шарить в темноте передними лапами. Туман и изморозь так облепили старые черные ворота, что казалось: на пороге сидит, погрузившись в скорбные мысли, сам дух ненастья.

Если честно, в кольце, которое висело на двери, чтобы гости могли постучать, не было ничего особенного, кроме его размеров. И если уж совсем честно, Скрудж видел его каждое утро и каждый вечер с тех пор, как поселился в этом доме; а еще что касается воображения, им Скрудж, по сути, не обладал вовсе. Следует также не забывать о том, что о своем компаньоне, умершем семь лет тому назад, Скрудж с тех под не думал ни разу, пока сегодня днем вдруг не упомянули имени Марли. А теперь пусть кто-нибудь попробует мне объяснить, если сможет, как так вышло, что Скрудж, уже вставив ключ в замок, вдруг увидел, что кольцо на двери необъяснимо и незаметно превратилось в лицо Марли.

Лицо Марли. Причем выглядело оно не как непроглядная тень – а так выглядели все остальные предметы во дворе, – но светилось странным призрачным светом, подобно подпортившемуся омару в темном погребе. На лице не было ни досады, ни гнева, оно глядело на Скруджа так же, как раньше, бывало, глядел Марли, сдвинув зыбкие очки на зыбкий лоб. Мех у Марли встопорщился, будто от порыва жаркого ветра, а широко открытые глаза оставались совершенно неподвижны. Это, вкупе с мертвенной бледностью, делало лицо ужасным; но ужас казался чем-то отдельным от лица, неподвластным ему, а не частью его собственного выражения.

Скрудж вгляделся – и кольцо опять стало кольцом.

Если мы скажем, что Скрудж не перепугался и кровь не похолодела у него в жилах, чего не бывало с раннего детства, мы погрешим против правды. Тем не менее он опустил лапу обратно на ключ, спокойно его повернул, вошел и зажег свечу.

Впрочем, прежде чем захлопнуть дверь, он все-таки на миг замер в нерешительности, а еще, прежде чем пройти в прихожую, окинул внутреннюю сторону двери взглядом, как будто ждал, что сейчас перепугается снова, увидев на ней очерк жилета Марли. Но на двери ничего не оказалось, только болты и гайки, которыми было прикручено кольцо; Скрудж шумно выдохнул и со стуком захлопнул дверь.

Хлопок раскатом грома прокатился по всей квартире. Казалось, что каждая комната наверху и каждая бочка в погребе виноторговца внизу откликнулись собственным эхом. Скрудж был не из тех, кто пугается эха. Он запер дверь, пересек прихожую, поднялся по лестнице – кстати, очень медленно – и по дороге зажег свечу.

Можно смутно представить себе добрую старую лестницу, по которой легко проедет шестерка лошадей; по этой лестнице мог запросто проехать даже катафалк, причем без всякого труда. Она была весьма широкой и просторной, и, видимо, именно поэтому Скруджу показалось, что перед ним во мраке едет погребальная карета. Полдесятка газовых фонарей, горевших на улице, не слишком ярко освещали прихожую, так что вы можете себе представить, что в свете единственной свечи Скруджа там было довольно темно. Скрудж зашагал наверх, его темнота совсем не смущала. Она ему доставалась бесплатно, и Скруджу это нравилось. Прежде чем запереть тяжелую дверь своей спальни, он прошел по комнатам проверить, все ли в порядке. Сделать это его заставила мысль об изменившемся дверном кольце.

Гостиная, спальня, кладовая. Все в порядке. Никто не прячется ни под столом, ни под диваном; в камине неяркое пламя, миска и ложка наготове, на жаровне в камине кастрюлька с жидкой овсянкой (Скрудж ел ее, когда был простужен). Никто не прячется под кроватью, в шкафу, никто не залез в его халат, как-то подозрительно висевший у стены. В кладовой все как всегда. Старая каминная решетка, старые башмаки, две рыбные корзины, трехногий умывальник и кочерга.

Удовлетворившись, Скрудж закрыл дверь спальни и заперся изнутри, причем заперся на два оборота, чего обычно не делал. Обезопасив себя от любых неожиданностей, он снял галстук, надел халат, домашние туфли и ночной колпак, а потом устроился у камина с миской овсянки.

Огонек в камине был совсем слабый, не способный согреть в такую студеную ночь. Скруджу пришлось сесть совсем близко и нагнуться пониже – только тогда от жалкой кучки угля стало до него долетать хоть какое-то тепло. Камин был старинный, давным-давно построенный каким-то купцом и выложенный причудливой плиткой с иллюстрациями к Писанию. Были тут Каины и Авели, дочери фараона, крылатые посланники, спускающиеся с небес на облаках, подобных пуховым перинам, Авраамы, апостолы, отплывающие в море на утлых суденышках, сотни самых разных фигур, чтобы занять мысли Скруджа. Но тут вдруг лицо Марли, умершего семь лет назад, явилось перед ним жезлом древнего пророка и заслонило все остальное. Если бы изначально плитка была нераскрашенной и если бы ее можно было разрисовать разрозненными мыслями Скруджа, на каждой появилась бы голова старого Марли.

– Вздор! – отрубил Скрудж и принялся мерить комнату шагами.

Пройдя несколько раз из угла в угол, он снова сел. Откинулся на подголовник кресла, и тут взгляд его вдруг упал на колокольчик, давно не использовавшийся колокольчик, который висел в комнате и за некой уже позабытой надобностью был связан с каморкой на самом верхнем этаже дома. Скрудж смотрел на него с изумлением и странным необъяснимым страхом – и тут, прямо у него на глазах, колокольчик вдруг закачался. Сперва слегка и почти беззвучно, потом зазвонил в полный голос, и ему принялись вторить все остальные колокольчики в доме.

Продолжалось это полминуты, может, минуту, но показалось, что час. Колокольчики умолкли, как и зазвонили, одновременно. После чего где-то далеко внизу раздалось лязганье, как будто кто-то волок тяжелую цепь по бочкам в винном погребе. Скрудж внезапно вспомнил: он слышал, что если в доме завелся призрак, он постоянно таскает за собой цепь.

Тут дверь погреба распахнулась с оглушительным хлопком, после чего до Скруджа долетел еще более громкий звук, сперва снизу, потом с лестницы, а потом из-под самой его двери.

– Все равно вздор! – объявил Скрудж. – Я в это не верю.

Тем не менее он сильно побледнел, когда «это» просочилось сквозь тяжелую дверь и вступило в комнату. При его появлении огонек в камине вспыхнул ярче, будто бы вскрикнув: «Я знаю, кто пришел! Призрак Марли!» После чего он потух окончательно.

То самое знакомое лицо. Марли в обычном сюртуке и жилете, которые теперь щетинились от сухих листьев, как щетинился и мех у него на голове. Цепь была обмотана вокруг пояса. Она была длинной и волочилась сзади точно хвост, а состояла (Скрудж вгляделся в нее внимательно) из ключей, сейфов, замков, бухгалтерских книг, чековых книжек и тяжелых, окованных железом кошельков. Тело Марли при этом было прозрачным, и Скруджу было видно сквозь жилет две пуговицы на хлястике сюртука.

Скрудж раньше часто слышал, что Марли – пустое место, но никогда в это не верил.

Собственно, не верил и сейчас. Он смотрел и смотрел на призрака, видел, что тот действительно стоит перед ним, чувствовал на себе леденящий взгляд его холодных мертвых глаз, различал фактуру платка, обмотанного у него вокруг головы и завязанного под подбородком – раньше он у Марли такого не видел, – но все не мог поверить в происходившее и гнал видение прочь.

– Ну-ну, – произнес наконец Скрудж, как всегда холодно и язвительно. – И чего тебе от меня надо?

– Очень многое! – То был, вне всякого сомнения, голос Марли.

– Ты кто такой?

– Лучше спроси, кем я был.

– Кем ты был? – повысил голос Скрудж. – Больно уж ты дотошный для призрачного существа.

Скрудж хотел сказать «вещества», но решил, что «существо» будет вежливее.

– При жизни я был твоим партнером, Джейкобом Марли.

– А ты можешь… можешь присесть? – поинтересовался Скрудж, глядя на Марли с сомнением.

– Могу.

– Тогда давай.

Вопрос этот Скрудж задал потому, что не знал, в состоянии ли настолько прозрачный призрак опуститься на стул; он сознавал, что если нет, придется вдаваться во всякие неловкие объяснения. Впрочем, Призрак все-таки уселся по другую сторону от камина, где всегда сиживал и раньше.

– Ты в меня не веришь, – заметил Призрак.

– Не верю, – подтвердил Скрудж.

– В каких ты нуждаешься доказательствах моей реальности, помимо тех, которыми тебя снабдили твои чувства?

– Не знаю, – сознался Скрудж.

– Почему ты не доверяешь собственным чувствам?

– Потому что на них способна повлиять любая мелочь, – ответил Скрудж. – Легкое расстройство желудка – и они начинают лгать. А что если ты – непереваренный ломтик говядины, ложка горчицы, крошка сыра, кусочек жесткого картофеля? Вдруг ты никакой не покойник, а половник слишком жирного супа?

Скрудж вовсе не был любителем шуток, да и вообще ему в тот момент было не до каламбуров. На самом деле, остроумничать он решил исключительно ради того, чтобы отвлечь собственное внимание и пригасить ужас; дело в том, что голос духа заледенил его до мозга костей.

Скрудж понял, что если он еще мгновение просидит молча, глядя в неподвижные остекленевшие глаза, то наверняка повредится рассудком. Особенно ужасно было то, что призрак притащил с собой некую загробную атмосферу. Сам Скрудж этого не ощущал, но оно, безусловно, так и было, потому что хотя Призрак сидел совершенно неподвижно, его шерсть, одеяния и кисточки слегка колыхались, будто от жаркого дуновения из пекла.

– Видишь вот эту зубочистку? – спросил Скрудж стремительно переходя в наступление, чтобы хоть на миг отвратить от себя каменный взгляд видения.

– Вижу, – ответствовал Призрак.

– Ты же не смотришь, – упрекнул его Скрудж.

– Тем не менее вижу, – сообщил Призрак.

– Что ж! – сказал Скрудж. – Вот я сейчас проглочу ее – и меня до конца дней будет преследовать легион гоблинов, причем все они будут плодами моего воображения. Вздор, скажу я тебе, – чистый вздор!

В ответ дух издал леденящий вопль и загремел цепью, производя звук настолько душераздирающий, что Скрудж вцепился в подлокотники кресла, дабы не упасть в обморок. Но дальше ему пришлось испытать еще больший ужас, потому что Призрак развязал платок на шее – как будто в комнате было слишком жарко – и нижняя челюсть его упала на грудь!

Скрудж бросился на колени и стиснул лапы перед грудью.

– Пощади! – взмолился он. – Зачем ты меня терзаешь, жуткое видение?

– Приверженец всего земного! – отвечал Призрак. – Веришь ты в меня или нет?

– Верю, – пролепетал Скрудж. – А что мне еще остается? Но зачем духам блуждать по земле и зачем ты ко мне явился?

– Каждый обязан жить так, чтобы душа его устремлялась к другим и с ними бродила по свету; если этого не произошло при жизни, душа вынуждена это делать после смерти. Она обречена блуждать по миру – о горе мне! – и видеть все то, на что уже не в силах повлиять, хотя могла бы при жизни испытать счастье!

Призрак снова издал вопль, загремел цепью и заломил бесплотные лапы.

– На тебе оковы, – заметил Скрудж, трепеща. – Почему?

– Я опутан цепью, которую сковал при жизни, – отвечал Призрак. – Я клепал ее звено за звеном, делая все длиннее; я опоясался ею по собственной воле, и теперь мне по собственной воле ее носить. Думаешь, к тебе это не относится?

Скруджа все сильнее била дрожь.

– Или тебе неведомы длина и вес собственной цепи? – продолжал Призрак. – Семь сочельников назад она была такой же прочной и тяжелой, как и моя. Ты с тех пор немало над ней потрудился. Она стала весьма весомой!

Скрудж перевел глаза на пол, ожидая увидеть, что вокруг него многочисленными кольцами лежат железные оковы, однако ничего не обнаружил.

– Джейкоб, – произнес он просительно. – Старина Джейкоб Марли, расскажи подробнее. Утешь меня, Джейкоб.

– Мне тебя нечем утешить, – отвечал Призрак. – В других устах следует искать утешения, Эбенизер Скрудж, иные глашатаи проповедуют его иным существам. Да и сказать тебе все, что хотел бы, я тоже не могу. Мне дозволено поделиться лишь немногим. Скитаться я вынужден без отдыха, без приюта и без остановки. Душа моя – ты это и сам знаешь! – никогда не покидала пределов нашей конторы, душа моя при жизни никогда не вырывалась из тесных стен нашей стяжательской дыры, и теперь меня ждет утомительное странствие!

У Скруджа была привычка в момент задумчивости засовывать лапы в карманы брюк. Размышляя над словами Призрака, он именно это и сделал, но не поднимая глаз и не вставая с колен.

– Ты, похоже, никуда не торопишься, Джейкоб, – заметил Скрудж деловито, однако уважительно и смиренно.

– Не тороплюсь! – повторил Призрак.

– Ты семь лет как умер, – заметил Скрудж. – И все это время скитался?

– Все время, – подтвердил Призрак. – Не зная ни отдыха, ни покоя. Терзаясь угрызениями совести.

– И быстро ты передвигаешься? – поинтересовался Скрудж.

– На крыльях ветра, – отозвался Призрак.

– Немалые ты, видимо, за семь лет покрыл расстояния, – заметил Скрудж.

Услышав его слова, Призрак снова испустил вопль и так жутко загремел цепью в ночной тишине, что впору было явиться сторожу и попенять ему за нарушение спокойствия.

– О узник, скованный двойными оковами! – вскричал Дух. – Тебе неведомо, что годы неустанного труда бессмертных успеют обернуться вечностью на этой земле, прежде чем на ней восторжествует добро! Тебе неведомо, что душе всякого христианина, что в меру скромных сил творит добрые дела, никогда не хватит земной жизни для того, чтобы осуществить все то полезное, на что она способна. Тебе неведомо, что никакими сожалениями не оправдаться за упущенные при жизни возможности! Впрочем, и я был таким! Да, я был таким!

– Но ты всегда был толковым дельцом, Джейкоб, – проговорил, запинаясь, Скрудж, который постепенно начинал примерять сказанное на себя.

– Дельцом! – вскричал Призрак, вновь заламывая лапы. – Предмет дельца – человечество. Дело дельца – общественное благо, филантропия, сострадание, терпимость и благоволение. Моим коммерческим предприятиям следовало быть лишь каплей воды в бескрайнем океане неотложных дел!

Он ухватил цепь в вытянутую лапу, как будто усматривая в ней причину своего неизбывного горя, а потом вновь тяжело уронил ее на землю.

– Сильнее всего я страдаю в это время года, – продолжил Призрак. – Как я мог ходить в толпе мне подобных, опустив глаза долу, ни разу не подняв их к благословенной звезде, что привела Волхвов к убогому вертепу? Или не было вокруг бедных домов, куда ее свет мог привести и меня?

Скруджа очередные откровения духа привели в полное отчаяние, он дрожал как осиновый лист.

– Выслушай меня! – вскричал Призрак. – Ибо время мое на исходе!

– Выслушаю, – пообещал Скрудж. – Только не будь ко мне слишком суров, Джейкоб! Умоляю!

– Мне самому неведомо, почему сегодня я предстал тебе в зримом облике. До того я много дней сидел рядом с тобой, оставаясь невидимым.

Скруджу это совсем не понравилось. Он передернулся и стер пот со лба.

– И это стало не самой легкой частью возложенного на меня покаяния, – продолжил Призрак. – Нынче явился я к тебе предупредить, что у тебя еще есть надежда избегнуть моей участи. И надеждой этой ты будешь обязан мне, Эбенизер!

– Ты всегда был мне верным другом, – сказал Скрудж. – Благодарствуй!

– К тебе, – продолжил свою речь дух, – явятся три призрака.

Челюсть у Скруджа упала почти так же низко, как раньше у его собеседника.

– Ты это имел в виду под «надеждой», Джейкоб? – спросил он, запинаясь.

– Именно.

– Лучше… лучше не стоит, – выдавил Скрудж.

– В противном случае не избежать тебе моего пути, – объявил Призрак. – Первый придет к тебе завтра, когда колокол прозвонит час.

– А можно я со всеми поговорю разом, да и в сторону? – попытался намекнуть Скрудж.

– Второй придет к тебе на следующую ночь в то же время. Третий на третью ночь, когда в полночь смолкнет последний удар из двенадцати. Меня же более не ищи, но ради собственного блага запомни все, что между нами случилось!

Договорив, дух взял со стола свой шейный платок и намотал обратно. Скрудж это понял, услышав, как клацнули зубы, когда сомкнулись подвязанные челюсти. Он вновь решился поднять глаза и увидел, что потусторонний гость стоит перед ним во весь рост, намотав цепь на локоть.

Дух начал пятиться к двери, с каждым его шагом оконная рама поднималась чуть выше, и когда Призрак оказался с ней рядом, окно стояло раскрытым настежь. Призрак поманил Скруджа к себе, тот повиновался. Когда они оказались в двух шагах друг от друга, Призрак Марли простер лапу, чтобы Скрудж более не приближался.

Скрудж остановился. Не столько из покорности, сколько от удивления и страха, ибо когда лапа взмыла вверх, он вдруг расслышал какие-то странные звуки, бессвязные всхлипывания и причитания, горестные рыдания и покаянные вздохи. Призрак немного послушал, а потом присоединился к скорбному хору, после чего поплыл прочь в пустынную ночную тьму.

Скрудж, не сдержав любопытства, подошел к окну. Выглянул наружу.

В воздухе теснились тени, суетились, мельтешили и горестно стенали. Все они, подобно Призраку Марли, были обмотаны цепями; некоторые скованы вместе – ни одного на воле. Многих из них Скрудж при жизни знал лично. Особенно близко одного пожилого призрака в белой жилетке, к ноге которого был прикован чудовищных размеров сейф, – он жалобно причитал из-за того, что не может помочь горемычной маме-крольчихе с крольчонком, которых видит сверху у себя на пороге. Все дружно сетовали на то, что мечтали совершить какое-то доброе дело, но упустили такую возможность навсегда.

Скрудж так и не понял, то ли создания эти истаяли в тумане, то ли туман обволок их и поглотил. Однако они исчезли, смолкли их призрачные голоса; ночь стала такой же, как и когда он шел к себе домой.

Скрудж закрыл окно и осмотрел дверь, в которую вошел Призрак. Замок был заперт на два оборота, он сам дважды повернул ключ, засов лежал на месте. Он хотел было произнести: «Вздор!», но голос ему не повиновался. А поскольку после многочисленных переживаний, утомительного дня, соприкосновения с Незримым Миром, напряженной беседы с Призраком и в силу позднего часа Скрудж сильно нуждался в отдыхе, он прямиком отправился в постель и тут же уснул, даже не раздевшись.