С сыном как-то сразу не задалось. А уж как его ждал Егор Васильевич. Думал: вырастет, пойдет по его стопам. Да нет же, как только Володька школу окончил, сразу в город сбежать собрался. Уговаривали его все – ни в какую. Егор Васильевич сам уехал из Москвы почти тридцать лет назад. Для него это был внутренний протест. Полгода в больнице отлежал после похорон Сталина. Тот день, когда ему толпа все ребра переломала, врезался в память надолго. Даже тогда школьная директриса нашла повод для его «проработки». Он в больнице, в корсете, а его костерят на профсоюзном собрании. Это ему потом школьная подруга, математичка Татьяна Александровна рассказала. А между тем он в той мясорубке, раскручивавшейся под бравурные марши, ни одного ребенка не потерял. Успел удержать ту тяжеленную кованую решетку. И когда Ирка Фирсова, замыкающая, проскользнула, тут его и смяли в лепешку. На больничной койке его столичная карьера закончилась. Тогда он и решил убежать из Москвы в деревню. А тут как раз объявили кампанию по подъему села. Пришел с очередного педсовета, сел на кухне и вопросительно посмотрел на Катю. Та немного всхлипнула, завет с комсомольской свадьбы она помнила крепко: «Муж – голова, жена – шея, куда шея повернет…» Понятно, что ее слово было решающим, но разве могла она сделать его несчастным на всю жизнь? Видно, что все эти проработки скоро его доконают. А счастье мужа – для нее главная задача, так уж она была устроена. Дом, забота, семья. «Иногда и в ущерб себе», – ворчала ее мама, но об этом как-то не думалось. Какой может быть ущерб, если нет другой цели, кроме того, чтоб жить для родного человека? Для Кати не было никакой границы – это для себя, а это для него. Все для всех – так она намеревалась жить и дальше. А через год после отъезда добавила семейного счастья: родила сына Володьку. Егор ждал его с нетерпением. Все одноклассники уже родили, кто-то и за вторым пошел. И уж седеть начал, а семьи все нет. Сначала ушел с головой в работу в школе, чужих детей воспитывал. Потом жениться никак не мог: времени не хватало. И лишь после того, как из больницы выписался, пришел к ней с букетом цветов и смущенно предложил: «Может, поженимся?» Катя только этого и ждала.
Вовка стал их цементом. Держал крепко эти два кирпичика, чтобы никакие бури не то чтоб разрушить семейную крепость не смогли, даже не сдвинули бы ни на миллиметр эту кладку. Правда, милым и послушным был лет до десяти. Потом как подменили мальчика.
Катины родители считали, что так действует на внука безалаберное деревенское окружение. А Егор Васильевич возражал. Он, как директор сельской школы, прекрасно знал каждого деревенского шкета. Володька учился вместе со всеми, но никаких поблажек ему не позволялось.
«Ты меня не любишь!» – кричал он, обидевшись на очередные замечания отца. А тот спокойно втолковывал: оттого что он сын директора, никто не будет его защищать, если совершил плохой поступок. Наоборот, спрос с него больше вдвойне. Катя вмешивалась в воспитательный процесс и, по мнению Егора, все портила. Она по-своему, по-женски, пыталась обоим объяснить, что любят вовсе не за поступки, какими бы они ни были. Любят всегда за все, бескорыстно и без оглядки. «Я тебя люблю, даже когда ты рассаду футбольным мячом у бабушки на грядках ломаешь!» – гладила она по голове Володьку. Но Егор с такими вольностями согласиться не мог.
– Катя, – раздражался он, – ты пацана портишь. Что за глупости ты говоришь?! Он ведь привыкнет так, а это, дорогая моя, психология! Как он поймет, что так делать нельзя, если кругом ласка?
– А это ты ему сам объяснишь, что хорошо, что плохо. Он не дурак, все поймет, – улыбалась Катя. – Мое дело – любить, твое – воспитывать. Прекрасное разделение труда!
Егор оглянуться не успел, как сын уже вырос. Разумеется, с родителями в деревне жить не захотел. Хотя и были они тогда на особом положении. У Егора Васильевича со всем семейством, в отличие от всех сельчан, были настоящая прописка и паспорт. Это подчеркивало их особый статус, хотя работать директором в сельской школе и без того уже престижно. А на такого, кто добровольно из города в село уехал, приезжали смотреть чиновники из района. За глаза Егора Васильевича считали «чудненьким» и на многое, что он делал, закрывали глаза.
Володька, как только окончил отцовскую школу, сразу решил сбежать в город к деду с бабушкой. Поступил в институт и на какое-то время совсем исчез из поля зрения отца с матерью. Неприятно, но Егор Васильевич терпеливо ждал, что у сына это отрицание всего и вся пройдет. Хотя иногда распирало его задать Володьке хорошую порку. Но понимал, что время упущено, сын давно стал взрослым. Да и было ли оно, время? Чему научил, то и выросло. Иногда и его накрывало чувство вины, думал о том, правильно ли он построил свою жизнь. Сколько лет заботился о другом и о других, сколько лет откровенно бросал вызов судьбе. И со своей собственной семьей как обошелся? Отец погиб на фронте, с матерью отношения тоже складывались не ахти. Женился поздно, сын родился, когда его уже и не ждали. Егор Васильевич иногда закусывал губу и уходил с Цыганом в лес, просто бродить по тропинкам. Верный пес хоть и не понимал внутренних перипетий хозяина, но тяготу его чувствовал.
Когда Володьку в армию призвали, Егор Васильевич даже успокоился. В армии сын под присмотром, даст Бог, повзрослеет, многое поймет-передумает, что-то изменится в его русой голове. Только Катя волновалась. Материнское сердце всегда неспокойно. Володька писал редко, а потом и вовсе перестал. Последнее письмо из учебки пришло: «Не волнуйтесь за меня, предстоит большая вахтовая командировка, писать буду редко, служба на досуг времени не оставляет». И пропал. Три месяца не было ни строчки, потом написал: «Со мной все в порядке. Не волнуйтесь за меня. Командировка проходит хорошо, бывает иногда тяжко, но солдатская доля нелегка, постараюсь отслужить до конца без приключений, все равно раньше дембеля домой не вернуться». И так до конца службы – редкие, ничего не описывающие, нейтральные письма. Катя была и этому рада. Однако материнское сердце обмануть сложно.
– Егор, может, ты по своим каким-нибудь связям узнаешь, что с ним? – спрашивала она, теребя платок. – Ничего же непонятно, где что? Штемпель размазанный, только номер воинской части.
Егор Васильевич и сам заметил, что конверт странный. Серый, невзрачный, вроде все как обычно. А если на уголок крышки повнимательнее посмотреть, видно, что бумага волной пошла. Значит, отпаривали, вскрывали. Что тут можно подумать? Мыслей у него было много, но Катю сомнениями тревожить не решался.
– По каким таким связям я это узнаю? Скажешь тоже! – возражал он жене, а потом соглашался: – Ну поговорю с военкомом знакомым, может, выяснит.
«Приключения», о которых Володька вскользь упоминал, с ним действительно случились. Вернулся он на три месяца позже, чем положено. Нервный весь, лицо оспинами пошло, худой и загорелый дочерна. Ночами сильно кашлял. Разгадку ждали недолго.
– Вьетнам[46], батя, – сказал он отцу, опрокинув рюмку. – Только прошу тебя, поменьше спрашивай об этом и уж постарайся за двери это не разносить.
Разговаривать о службе Володька не хотел. Остался пожить в деревне у родителей, чтобы силы восстановить. А по ночам стонал и вздрагивал, Катя садилась на край кровати и гладила его по голове, как в детстве. Странно было смотреть, как здоровый небритый мужик во сне вдруг успокаивается от материной ладони.
У Володьки, стоит глаза закрыть, в голове первое время жужжало, дробилось и грохотало. Чирикающие лозунги «Льенсо-Вьетнам – муон нам!» («Да здравствуют Советский Союз и Вьетнам!») перемежались с командами начальника зенитного расчета.
«Сержант Пантелеев Владимир Егорович, выйти из строя!» Вспомнилось, как в учебке они с пацанами гадали, кого во Вьетнам возьмут. Пусть и азиатская, пусть и война, но – загранка! Кому же не хочется? Потом в приказе услышал «…зачислен в группу военных специалистов в Демократической Республике Вьетнам», и в глазах поплыло. Вьетнам оказался страшной сказкой. Ребята, кто побывал в той мясорубке, мало что рассказывали. Оттуда вообще все приезжали молчаливые, будто заколдованные. Что да как – сам увидишь.
Володька видел.
Видел, как разрываются шариковые бомбы над землей, а потом оттуда сотни шариков летят во все стороны. Скрываться бесполезно. Шарики от удара, с задержкой разрываются на мелкие дробинки, и эта стальная мошка впивается во все вокруг. Бак с такой ценной здесь питьевой водой мгновенно превращается в дуршлаг, а человек от такой шариковой атаки медленно умирает мучительной смертью.
Видел, как напалм сжигает одежду вместе с человеческой кожей. Черная, пожирающая все на своем пути масса сметает с лица земли все живое. Изъедает до костей человека, бессильного остановить чудовищного монстра.
Видел, как тощие маленькие вьетконговцы заглядывают в рот советским товарищам, готовые нести на руках военные УАЗы через разливающиеся реки, лишь с одной надеждой на помощь и спасение.
Видел, как во время воздушных бомбежек детвора рассыпается, словно горох, и, сминая друг друга, забивается в узкие ямы-бомбоубежища, вырытые в каждом дворе. Жажда жизни заставляла их искать укрытия в темной яме, чтобы не погибать в мучениях на открытом воздухе.
Видел, как в условиях изнуряющей жары и влажности в полуобморочном состоянии русские военспецы добиваются от старательных вьетнамцев невероятных успехов в воинской науке. Как те перебирают на языке русские слова и мучительно запоминают премудрости управления зенитками, радуясь, как дети, каждому сбитому бомбардировщику.
Видел глаза американского пилота «Фантома», когда Володькин взвод переправлялся на пароме, набитом беженцами. И вихрь, и гул самолета стали для сержанта Пантелеева в тот момент звуком и дыханием настоящей смерти. Вьетнамские женщины кричали так громко, что заглушали моторы янки. И бог весть по какой причине тогда пилот с горящими глазами не открыл огонь по беззащитным людям.
А кашель, что будил мать с отцом по ночам, остался после едкого дыма в джунглях, которым Володька надышался во время одной из бомбардировок. Из-за него и застрял в госпитале на три месяца после дембеля. Кое-что подлечили, но вот, зараза, не до конца.
– Ничего, Володь, я тебя молоком отпою, – радовалась мать, вытирая слезу. – У нас, конечно, дорогих лекарств нет, но баба Маня такое молоко приносит, жирное да вкусное, оно из тебя эту гарь разом вычистит.
Катя за сына очень переживала. И тайком делилась с Егором:
– Вот бы жениться ему, да, Егор? Он бы поспокойнее стал.
Володька женился. Но раздражительности это в нем не убавило. Детей у них с Варькой долго не было. Катя по этому поводу расстраивалась:
– Как же так? Внуков не будет, что ли? Вот что его Вьетнам проклятый сделал. Надышался там всякой гадости, вот и нет детей.
– Не шуми, Кать, у нас в роду у всех мужиков дети поздно рождаются. Ты сама-то вспомни, когда Володьку родила?
Этот аргумент Катю не останавливал. На нервной почве болеть начала. А в деревне все подобные проблемы бабы решают постом да молитвой. Нашла на антресолях икону, которую Егор хранил еще от родителей. Сначала потихоньку, тайком молиться стала. Потом мужу заказала:
– Егорушка, сделай-ка мне красный угол в доме, я образ за занавеской пристрою.
Егор Васильевич сначала в отказ пошел:
– Мать, я директор школы! Ты понимаешь, что будет, если проверяющие узнают, что у директора в доме иконам молятся?!
Но Катя настаивать на своем умела. А через некоторое время и Егор Васильевич сдался. Парадокс Паскаля-то никто не отменял: если Бога нет, то ничего не теряешь, подумаешь, потратил немного усилий на молитву, а если Бог есть, то, значит, и Царствие Небесное тебе обеспечено.
– Богородица, помогай! – У Кати сомнений в помощи Божьей матери не было.
В совхозе стояла разрушенная еще в тридцатые церковь Вознесения. Старики рассказывали, что на волне богоборчества взрывали ее несколько раз. Но то ли взрывчатка у богоборцев слабая была, то ли церковь крепкая оказалась. Купола с крестами снесло, фасад пообрушился, а остов остался как ни в чем не бывало. Какие-то ухари пару раз храм поджечь пытались, стены обуглились, фрески сажей покрылись, но и тогда церквушка устояла. В колхозные времена проблемы были поважнее, да и председатель оказался человеком спокойным. Антицерковного угара не испытывал, стоят развалины, никому не мешают, чего время зря терять. Надо будет – колхозники по кирпичикам растащат. Но не растащили.
Старушки по праздникам в разрушенный храм приходили службы устраивали. Когда сами, а когда из района поп приезжал. Со временем в селе целая община сложилась, молились тайно, тайно и праздники отмечали, надеялись, что когда-нибудь церковь восстановят. Или она сама восстановится, по воле Божьей.
Егор о сыне уже думать перестал. Володька с Варей в городе жили, как-то постепенно обустраивались, у каждого своя жизнь. Живой из Вьетнама вернулся, и слава Богу. А когда Варя забеременела, то Катю он совсем видеть перестал. Володька к рождению сына отнесся спокойно. Рад был, конечно, но щенячьего восторга не демонстрировал. Казалось, ему легче стало, только когда он понял, что отец с матерью готовы все хлопоты на себя взять. Так и получилось, Варю с Митькой отправил в совхоз «на свежий воздух и молоко» к дедушке с бабушкой, а сам зажил бобылем. Работа, дом, рыбалка, телевизор. Телевизор купил в кредит без очереди, на заводе ему выделили такую возможность как участнику военной помощи Демократической Республике Вьетнам.
У Егора Васильевича началась новая жизнь: внук стал сыном. Пришлось вспоминать, как с младенцами обращаться. В три года Митька начал характер показывать: упрямства ему было не занимать, уж если решил чего добиться, дотянется, достучится, докричится, но свое возьмет. Гордыню смирял только перед бабушкой. А та души в нем не чаяла. «Мой Митька-то! Отмолила!» – шептала она и быстро крестилась на красный угол.