Тундра в это время года не живая. Мир будто остановился на пороге нового времени. Полярная ночь скоро сменится днем, но пока все живое замерло. Черная дыра неба над головой, огромная, без границ, без края. Смотреть на нее долго нельзя: можно раствориться. Ветер был северный, не сильный, но щеки резало будто ножом. Жир, который на прошлой неделе одолжил у соседа Митрофана, не помогал. В окнах свет еще нигде не зажигали. Только у Анкудиновых свеча горела на подоконнике всю ночь. «Все же попытаюсь заснуть», – подумал Юджин. Бессонница мучала его давно. Ощущение тяготы, которую тащил на себе, было невыносимым. Что делаю не так? Вразуми, Господь.

Степан Васильевич Анкудинов связывал нынешнюю, марковскую, жизнь семьи с отцом Феодосием в Кадьяке. Узнав, что странная семья приехала с посланием от Феодосия, Степан здорово помог. Здесь, в Марково, он был настоящим форпостом веры, хотя уже не раз за это имел проблемы с местными партийными. Юджин с ним сразу сошелся, они понимали друг друга без слов. Первое время на приезжих смотрели с недоверием, мало кто отваживается на переезд в село, где нет ни работы, ни перспективы. Многие, наоборот, старались уехать. А эти приехали откуда ни возьмись. «С Провидения, значит, прилетели, ну-ну…» – подозрительно промычал участковый Мешков, смерив Юджина с головы до ног длинным тягучим взглядом. Внешность у отца семейства была еще терпимой, хоть и был он метисом. А вот Роза на фоне местных чуванских женщин сильно выделялась. Ну куда ее спрячешь-то? По-русски она тоже говорила с акцентом, хоть и правильно. Юджин с Мишкой под местный «марковский» диалект легко подстраивались, а Розе было тяжело. Выглядела она полной иностранкой. Местные мужики смотреть на нее ходили, как на диковинку. А уж когда устроили ее в магазинчик местный продавщицей за прилавком стоять, то народ в магазин валом повалил. Хотя чего там покупать было, если полки все равно пустые.

– Завоза сегодня не будет, – строго говорила Роза мужичкам, которые уже с обеда толкались у дверей в надежде на «чарочку». Водкой в тундре и лечились, и спасались. Друг Степан Васильевич по этому поводу больше всех сокрушался.

– Понимаешь, Жень, тут и так тоска беспросветная, и они еще заливают с утра до вечера, – жаловался Анкудинов. – Хотя, с другой стороны, что еще делать мужикам? В тундру в ночь не пойдешь.

Тундра кормила всех. Люди в Марково делились на кочевых и оседлых. Оседлые кое-где на жизнь зарабатывали. Хорошо, если кому удалось рядом с аэродромом пристроиться. Еще во время войны построили здесь взлетку и базу в качестве промежуточной станции для американских самолетов, которые по ленд-лизу перегоняли в Союз.

– Тогда, знаешь, жили здесь неплохо. Нашим нет-нет, да и перепадет что-то от щедрот американских. А после войны было здесь несладко, – рассказывал Степан, потом шумно вздыхал, откашливался и добавлял: – Да и сейчас не лучше.

Он звал Юджина Женькой, по-русски. Они были почти ровесники, разница в десяток лет в этом возрасте уже не важна. Поэтому и понимали друг друга с полуслова. Ходил Степан медленно, опираясь на палку. Пару лет назад на охоте пришлось Степану столкнуться с белым медведем. Этот случай потом даже в газетах описывали, по Анадырю с Берингова моря мишка до Марково дошел. На поляне, голодный, и схлестнулся с охотниками. Драка эта была заведомо проигрышной для людей. Если бы не ружья, Степан и вскрикнуть бы не успел, отдал бы Богу душу. Теперь ногу подволакивал, отделался, можно сказать, за здорово живешь.

Степан только для сельчан был человеком замкнутым, а для своих, наоборот, довольно словоохотлив. У него было редкое качество: он умел хранить тайны. Сам он иногда шутил, что такова его планида. Только он во всем селе знал, что это за приезжие такие. Юджин только ему и рассказал все как на духу. «Васильич, я только сейчас начал понимать, что за один этот переезд по мне тюрьма советская плачет», – признался Юджин. Он понимал, что многое из того, что с ними происходит, не просто так. Банальным везением это тоже назвать сложно.

Степан Васильевич жил с женой Марфой, по заведенному здесь обычаю она была из местных чуванцев[44]. Впрочем, с тех пор как казаки Семена Дежнева начали жениться на местных красавицах, черты представителей разных народов здесь настолько стерлись и перемешались, что уже трудно было сказать, кто из какой ветви на древе жизни произошел. На вопрос «Из каких будешь?», в смысле, какой национальности, местные отвечали просто: «Марковские мы». Вопрос о национальностях поднимался, говорят, даже в столичных академиях. И тамошние профессора почесали затылки и почти признали марковчан особой народностью. Степан Анкудинов и его супруга Марфа Анпиловна были коренными марковчанами.

Марфа Анпиловна гостям была рада. Для нее гости мужа становились объектом повышенного внимания. А маленький Нестор вообще чувствовал себя почти государем-императором. По любому его чиху Марфа шикала на всех и немедля спешила к кроватке младенца. Спокойная Роза даже ревновать начала:

– Мигель, – шептала она молодому мужу. – Это же наш сын! Чего она его с рук не спускает? Сделай что-нибудь, ты ж отец!

Юджин от той заботы, которая свалилась на них в доме Анкудиновых, тоже слегка поплыл. Давно он не встречал такой хлебосольной семьи. Каждый ужин в большом кругу превращался в праздник живота: жареная картошка, маринованные огурцы, тушеные кабачки, куча каких-то закусок. Вспоминая скудную жизнь в Провидения, он невольно сравнивал эти разные картины пока еще новой непривычной жизни.

– На здоровье! – отзывалась Марфа на благодарности. – У нас все свое!

– Откуда свое? Где вы все это выращиваете на вечной-то мерзлоте?!

– Нет тут у нас никакой мерзлоты. Сказки все это.

И начинались гордые разговоры о селе. Марково называют чукотским Сочи. Дежневские казаки не зря здесь основали поселение. То ли роза ветров так устроена, то ли просто Господь распорядился, чтобы земля местная урожай рождала, – никто не знает, но овощи-то растут! После второй стопки Степан начал рассказывать про священника Митрофана Шипицына. Это он научил местных на огородах работать. Легенды о необычном батюшке здесь передавали из уст в уста. Знали их в каждой семье и рассказывали детям, но только шепотом. С приснопамятными Шипициными была связана главная тайна Степана. Тайну эту знал и уполномоченный по особым делам полковник Пасечник.

…Через четыре года после Октября советскую власть установили и на Чукотке. Степан тогда был совсем пацаном.

– Пацаном-то да, – соглашался он, щуря свои раскосые глаза. – Но с тех пор забыть не могу жуть эту. Приехали какие-то ухари, в храм ворвались, иконы громить начали. Это ведь не местные были. Не знаю, откуда их набрали. Может, из Анадыря прислали, может, из Магадана. Наши-то все обалдели от такого. Бабушка была за старосту, бабка Варя, начала кричать на них, а комиссар пристрелил ее на месте, чтоб рот не открывала. Звери были они, чего говорить.

В те годы в Марково служил отец Иоанн Шипицын, потомственный священник. Отец его, Митрофан Ильич, можно сказать, село сделал чуть ли не столицей Чукотского края. Он приехал в село в 1865 году, было ему тогда чуть больше тридцати. Поначалу марковчане к нему настороженно отнеслись, мало ли кого из епархии пришлют в эту глухомань. Но отец Митрофан оказался священником добрым, марковчане его быстро полюбили.

– Я хоть и мало что помню из тех времен, но рассказы про Митрофана помню, говорили, что у него как будто одна мысль главная была – чем помочь, – вспоминал Степан. – Придут к нему, бывало, ребенка окрестить, а он первым делом спрашивает, все ли в порядке, нужна ли какая-нибудь помощь. Он, говорят, чувствовал людей. До него у нас оленями жили, охотились понемногу, ну, рыбалка, само собой. А он придумал огородничать. Вот представь себе, начал редиску выращивать, капусту! Наши отродясь ничего такого не ели. А он говорит, чего особенного? Погода позволяет! Отчего ж не попробовать! Так и стали наши, марковские, огородниками! Потом школу затеял. У нас тут Дьячковы жили. У них старший сын – Афанасий – по ученой линии пошел, читать-писать научился, что Ломоносов. И вот они с отцом Митрофаном школу затеяли. Афанасий Дьячков математику преподавал, а батюшка – Закон Божий. И знаешь, какая школа была! Со всех окрестных деревень к нам дети приходили, оленеводы своих детей привозили. Я тоже эту дьячковскую школу застал.

У отца Митрофана было три сына и две дочери. После его смерти в селе стал служить один из сыновей, Иоанн. Вот на его долю и пришлись страшные события, о которых боялся вслух говорить Степан.

– Когда Советы пришли свою власть к нам устанавливать, наши предупредили отца Иоанна: мол, беги, батюшка, убьют тебя, перед крестом не остановятся. Ну, батюшка скарб свой собрал, жену, детей в охапку – и в тундру. Там кто же его найдет? А тут началось такое… Храм Николы нашего громить стали. Мужики с бабами вышли, молитвы поют, а те стрелять в воздух наладились – не подходи! Народ у нас хоть и крепкий, да пуганый, куда против револьвера попрешь? Иконы по домам попрятали, книги кое-какие спасти удалось. Батюшка Иван в это время, как волк загнанный, по тундре бродничал, куда ему скрыться? Его наши, кочевые, по оленьим стоянкам перевозили, чтоб, значит, след этим сволочам запутать. Но кто-то выдал все равно. Отец мой чуть ли не самый известный у нас каюр был. Ночью меня разбудил, шепчет: поехали, Степка, поможешь мне. Отца Ивана предупредить надо, чтоб уходил. Прознали они про него. Мы с отцом на упряжке по ночи-то рванулись. Метель началась, отец правит, я на нартах молюсь. Потом меняемся.

Степан вдруг остановился, закрыл глаза и сжал зубы.

– Зачем я тебе все это рассказываю теперь, Женя? – Рыдания он сдерживал, но по щекам тихо полились крупные слезы. – Сколько уже лет прошло, а у меня эта картина перед глазами стоит. Мы на собаках, а Советы-то на лошадях. Одна была надежа, что перепутают стоянку, в тундре заблудиться немудрено. Но, видно, кто-то из наших их вел. Не перепутали. Сволочи. Когда на стоянку мы приехали, нашли там пустые яранги[45]. Оленей нет. Никого нет. А у дороги… Вся семья… Отец Иван, жена его Дарья и дети, трое, два пацана и девчонка. Расстреляли их ироды. Никого не пожалели.

Степан схватил шапку и молча уткнулся в нее, сотрясаясь всем телом.

– Вот так у нас, Женя, было. – Юджину нисколько не резало слух его русское имя. Он уже привык, что здесь тяжеловато быть Юджином. Да и не нужно было вспоминать о прошлом.

Когда власть устоялась, кого надо перестреляли, кого по тюрьмам попрятали. Анкудинова-старшего арестовали, Степка остался с матерью. Стал к ним захаживать часто полковник Пасечник. Он был кем-то вроде замполита в погранотряде. Видно, своих ему было мало, он решил воспитательные беседы со Степаном проводить.

– А я к тому времени уже подросток был злой, – продолжал Степан. – Так вот этот Пасечник мозги мне вправил. Я уже тогда, Женя, понял, что с государством играть бесполезно. Да и что бы я сделал один? Пасечник, может, и связываться со мной не хотел. Хотя чего ему стоило, дал команду, и меня под арест, в детский дом куда-нибудь сплавили бы. У нас с ним навроде джентльменского соглашения получилось: я буянить перестаю, а он дело мое о сотрудничестве с религиозной контрой убирает далеко на полку. Я об этом теперь всю жизнь думаю – правильно ли поступил? Не струсил ли? Но теперь жалеть об этом поздно, скоро помирать. А там уж наверху разберутся, что правильно, а за что наказание потерпеть придется.

Юджину сейчас зачем-то вспомнились эти Степановы откровения. Каково ему жить с таким грузом всю жизнь? Он про свою американскую историю тоже Степану рассказал. А потом боязно стало. Если он вышел из той революционной передряги, может, осведомителем у кагэбэшников трудится? «Ну нет, не может быть, – спорил сам с собой Юджин, – у него же крест на груди. И чашку бережет, и Богу молится». Нет, не может такой его выдать. А если и выдаст, то что будет, то и будет.

У чашки, которую Степан хранил, особая история. После революции в марковском храме устроили клуб. Собрания деревенские, танцы для молодежи под баян по субботам. Потом там стали елки новогодние проводить. В алтаре елку поставили, заставили детей хоровод водить. А взрослые в притворе столпились и дальше не проходят. Старики шепчутся, как же так можно, в алтаре-то плясать? А в конце пятидесятых годов решили на месте клуба, то есть старой церкви, построить новый дом культуры, чтоб там столовка была для селян и магазин. Начали по кирпичикам храм разбирать, котлован копать и с восточной стороны обнаружили могилку. Собралась вся деревня смотреть. Останки с грязью смешаны, не понять уже, кто захоронен. Да и понимать особо никто не собирался. Стоит народ, глазеет. И Степан там в толпе тоже слезы льет. Вдруг видит, что-то засинелось в комьях. Подскочил, поднял – чашка. Синяя в белый горох! И блюдце! Все целое! Лишь щербинка по краю. Степан бульдозеристу кричит: «Погоди, Гена! Остановись на минутку!» Вытащил чашку и отмывал ее потом у реки полдня. Показалось ему, что это чашка отца Митрофана. Никто спорить не стал. Нравится – забирай. Мало ли какая еще рухлядь в земле найдется. «А останки перезахоронить не дали, сволочи», – сетовал Степан. Так с землей и смешали.

«Чудны дела твои, Господи!» – думал Юджин, глядя в бескрайнюю черную ночь. Его размышления прервал громкий стук в окно, так мог стучать только Степан Васильевич.

– Женя, Жень! Открой! Беда у нас! – Голос его дрожал. Василич опирался на свою привычную палку. – Братишка, помогай. Пацан сейчас прибежал, говорит, из складов наших дым какой-то идет. Я было вышел, а смотрю, у тебя лампа светится в окошке. Сгоняй туда, братишк, а? Я пока доковыляю, как бы чего не вышло…

– Без проблем, Васильич. – Юджин сгреб телогрейку с полки в прихожей. – Пройдусь, мне не трудно.

Вокруг торговых складов кипела в поселке вся жизнь. Продукты на продажу с большой земли завозились именно сюда. В последнее время с завозом случались перебои, хотя и без того особого разнообразия не наблюдалось. Васильич строго следил, чтобы мука и сахар по крайней мере были всегда. Для тундровиков это запасы стратегические: пшеницу марковчане выращивать еще не научились. Последний завоз был как раз на прошлой неделе, теперь, если что и привезут, только через два месяца. Имеющийся запас Анкудинову полагалось растянуть. Помогала ему во всех делах Роза. Хлопот с сыном у нее уже было гораздо меньше. Пятнадцатилетний смуглый Нестор иногда уже сам заменял ее за прилавком поселкового магазина.

Юджин еще издалека почувствовал, что дело приняло серьезный оборот. Черная ночь озарялась ярким оранжевым пламенем. Огонь полыхал из чердачного окна. Зевак было немного, поселок еще спал. Да и открытый огонь прорвался в окно только что. Несколько мужиков суетились на пятачке перед входом.

– Чего стоим? Воды! Быстро!

Юджин подбежал к пожарному щиту, резким движением сорвал ведро и подхватил оттуда же красный багор. Ведро бросил в толпу, а сам рванул к входной двери.

– Бегом! Тащите все, во что можно набрать воду!

За дверью огня не было, но чад не давал дышать. Значит, очаг где-то наверху. Там в маленькой подсобке хранились документы. Важно было спасти бумаги, Юджин знал, что потом на пожар спишут то, чего на складах и быть не могло. А расплачиваться придется ему. Пока раздумывал, дышать стало невозможно. Чтобы не наглотаться угарного газа и гари, надо было выбежать на воздух.

Во дворе мужиков уже стало больше. Те, кто проснулись и спешили на работу, присоединились к тушению. Кто-то подогнал цистерну с водой, набирать ведра стало удобнее. Неподалеку стояли женщины, от ужаса словно окаменевшие. Приковылял и Степан Васильевич, с ним Мигель.

– Батя, куда-ты? С ума сошел! Я с тобой!

– Миш, со мной не ходи! Здесь помогай, заходите с другой стороны, там лестница есть. Под крышей горит что-то. Сейчас не потушим – жрать будет нечего всю весну! Всей деревне! Бабы! Платок дайте!

Из толпы кто-то немедленно сунул Юджину большой цветастый платок. Он окунул его в ведро с водой и обмотал лицо.

– Женя, Женя! Христом Богом прошу. – Услышал за спиной голос Анкудинова. – Там в каптерке у меня на полке чашка синяя. Ну та самая, из церкви.

Юджин знал, что Степан Васильевич дорожил этой «шипицынской» чашкой, держал ее чуть ли не за святыню. Она для него была памятью и об отце, и о детстве, и о расстрелянной священнической семье, которую они хоронили с отцом в тундре, разгребая мерзлую землю голыми руками. Тогда отца Иоанна они предупредить не успели. Отец его потом казнился всю жизнь и чувство неизбывной вины Степану передал, как по наследству.

– Ладно, – буркнул Юджин сквозь платок. – Постараюсь! Через крышу лейте, там где-то очаг. Я скоро.

И, сделав вдох, нырнул в гарь, жар и темноту горящего склада.

Марковские мужики разохотились, огонь тушили как заведенные, приноровились слаженно и четко. Ведра передавали из рук в руки. Когда пожар начал сходить на нет, Мигель оглянулся посмотреть, где отец. Зеваки стали постепенно расходиться. Невдалеке нервно переминался с ноги на ногу хромой Степан Васильевич.

– Дядь Степ, где отец-то? – крикнул ему Юджин.

– Жду! – ответил Анкудинов. – Не выходил еще! Чего-то я волнуюсь, Миш.

– Как не выходил?! – Мигель почувствовал, как холодом обдало его лицо. – Как не выходил?!

В оцепенении прыгнул с лестницы и рванул к двери склада. Из дверного проема неслись клубы сизого дыма. Отца он нашел в углу каптерки, тот прижимал мокрую грязную тряпку к лицу и еле слышно стонал. Встать на ноги он не мог, голова клонилась, руки повисали как плети. Мигель взвалил его на плечи и, в темноте пробираясь сквозь плотный дым, пошел к выходу. Глаза слезились от гари, когда он пытался вглядываться в светлый квадрат проема. На улице понемногу начинало светать. Еще никогда ему не приходилось носить такой тяжелый груз. Каждый шаг давался с трудом. Ноги подгибались, но разве мог он бросить отца? До спасительного выхода оставалось пять шагов, но Мигель понимал, что это край. Воздуха не хватало. Не хватало сил. В темноте споткнулся о лежащую на полу балку, чудом не упал, сделал резкий скачок вперед. «Господи, помоги!» – мелькнуло в голове. И в этот момент свежий ветер подул в лицо. Какие-то люди подхватили его под руки и сняли отца с плеч. Мигель уже не мог стоять. Упал на колени, а потом просто лег на землю и глухо зарыдал от бессилия.