Дмитрий Кириллович с трудом открыл глаза. В голове гудело так, будто тысячи иерихонских труб пытались разрушить черепную коробку. Он поморщился. Женщина в синем одноразовом халате из нетканого материала набирала в шприц какую-то жидкость из ампулы. Затхлый запах бил в нос, и это только добавляло головной боли. Глаза женщины в синем просветлели, улыбки он не видел: у нее на лице была одноразовая врачебная маска. Женщина посмотрела ему в глаза и дотронулась до руки.

– Рукав сможете закатать?

Он оперся на руку и попытался привстать. Во всем теле ощущалась тупая боль. Спину ломило, как будто он накануне занимался серьезными физическими нагрузками. Он знал это ощущение еще со студенческих времен, когда приходилось по ночам разгружать товар для заработка. А вот почему эта боль ощущалась сейчас, он не помнил.

– Я… да. Я сейчас. – Поинтересоваться, где он находится, ему было стыдно. Это уж было совсем плохо, если он не помнил, как сюда попал. Надо попытаться вспомнить. Но ничего в голову не приходило.

– Да вы лежите, лежите. Просто рукав закатайте, будет чуть больно. – Ангел в синем халате, казалось, нисколько не переживал за свои действия, хотя Дмитрий Кириллович совершенно не понимал, что с ним происходит. Укола он почти не почувствовал. И пока ангел собирал свои вещи, складывал коробочки с ампулами и что-то записывал в тетрадь на столе, боль в голове начала уходить, а звук трубы постепенно затихать.

Он посмотрел в потолок. От окна шла кривая трещина, напоминающая молнию.

– Фамилия у вас какая? Как зовут? – спросил ангел.

– Репин. Дмитрий Кириллович, – четко сказал он и опять попытался встать.

– Да вы лежите, лежите. С вашим давлением лучше не скакать.

– Давление. Понятно. А я чувствую, голову прямо разрывает на части.

– Дмитрий Кириллович, вы где были вчера? Что-нибудь помните?

Репину стало неловко. Он крепко зажмурился, как в детстве, словно это помогло бы ему спрятаться. Сейчас он уже меньше попадал в неловкие ситуации, но привычка осталась.

– Вы знаете, ничего я не помню, – виновато сказал он. – Как отрезало.

– Где вы живете? Адрес назвать сможете?

Дмитрий Кириллович опять попытался напрячь память. Что же это такое? Он вообще где? А кто здесь перед ним? Где он? Он попытался оглянуться по сторонам. Небольшая комната, ряд пустых кроватей. Одна, две, три. На четвертой кто-то спит, закутавшись в одеяло. Слышно слабое сиплое дыхание. В углу шкаф и раковина. Белое полотенце. Занавески на окне нежно-голубого цвета.

Дверь скрипнула.

– Валя, ну что там? Очнулся наш найденыш?

– Очнулся, Елизавета Петровна. Но ничего не помнит.

Над Репиным склонилось еще одно лицо. Женщина в очках. Русые волосы аккуратно заколоты. Эта была без маски. Большие глаза, строгие черты лица, на лацкане такого же синего халата небольшая блестящая брошь.

– Зрачки чистые. Давление?

– Сейчас нормализуем.

– Разговаривать может? Эй, господин товарищ, вы разговаривать можете?

– Стараюсь. – Дмитрия Кирилловича вдруг отпустило. Боль ушла. Пришло ясное осознание, что он в безопасности. – Больница? – спросил он.

– Вроде того, – ответила она. – Как себя сейчас чувствуете?

– Уже гораздо легче.

– Елизавета Петровна, ставим капельницу.

– Хорошо. Потом очухается, будем разбираться, откуда взялся персонаж.

Когда ангелы ушли, одеяло на соседней кровати зашевелилось. Послышалось бурчание, пружины кровати заскрипели от возни.

– Дадут, что ли, мне поспать сегодня, черти?!

– Эй, браток, слышь, как тебя?

– Какая разница? – Из-под одеяла вылезла всклокоченная рыжая голова. – Чего тебе?

– Расскажи, это что?

– Ночлежка для бомжей. Ты в первый раз, что ли?

– В первый. Ночлежка?!

– Эй, ты чего? Чокнулся слегка? Тебя под утро привезли, патрульные заметили. У них тут спевка, как бомжей найдут, сразу сюда тащат. Тебе повезло еще, что народу сегодня нет. Все разбежались, а вообще здесь хорошо. Правда, надоедает жутко.

– Тебя как зовут, старина? – Дмитрий Кириллович с соседом решил познакомиться. На вид тому было лет тридцать.

– Витек я. Погоняло – Ламборджини.

– Зачем мне твое погоняло? Витек, скажи мне, а курить здесь можно?

Парень сбросил с себя одеяло и сел на кровать.

– Че-то есть захотелось. Не, курить здесь нельзя. Только на веранде, там в углу место специальное есть. А ты, дед, конечно, крепыш. Вчера, когда тебя привезли, я думал, что к утру сдохнешь, как Вован.

– Чего?!

– Да ты лежи, лежи. Я здесь уже неделю ошиваюсь. Вован был до тебя, не спасли его, сдох, туда ему и дорога. Отмучился. Пойду пожрать поищу.

Витек проковылял в коридор. Дмитрий Кириллович почувствовал, как по всему телу разливается тепло и тяжесть. И на этот раз уснул спокойно.

Он проспал весь день и всю ночь. Только утром следующего дня Репин почувствовал тихие толчки в плечо. И где-то на грани сна и яви он вдруг ясно увидел картину той роковой ночи, когда вместе со всей свитой депутата-коллекционера бежал из его особняка. С полчаса они ехали по извилистой дороге в лесу. Потом по ночной трассе. Алишеровские ребята все время вполголоса переговаривались, иногда кивая на Репина. Побег был очень спешным. Дмитрий Кириллович еще не видел в таком возбуждении эту всегда уверенную в себе компанию охранников. Для него все это было странным, хотя он и многое уже повидал за годы работы с перекупщиками.

В каком же это было году? Он пытался вспомнить, как Алишер, пытаясь произвести на него впечатление в начале их знакомства, посылал за ним на Измайловский рынок черный мерседес. Щуплый, невысокого роста водитель Искандер был у него вроде личного охранника. Он картинно выходил из машины и молча стоял рядом, пока из ворот рынка не выходил Репин с тяжелой сумкой, полной своего мудреного товара. Искандер участливо подхватывал сумку и открывал пассажирскую дверь. Этот спектакль казался Репину ужасным, он все время чувствовал себя неловко при этой холуйской возне водителя. Ребята-художники, которые знали Репина много лет, смеялись. «Кириллыч! Заслужил наконец-то!» А когда там же за прилавками выпивали после хорошей продажи, кто-то обязательно говорил: «Век нам, ребята, эту мазню продавать, если только Репин за нас словечко не замолвит». Было и так, что он просил Искандера особо пьяных коллег развезти по домам. За это он получал, конечно, вечную благодарность друзей и недовольство водителя. Но когда алишеровские братки приезжали в Измайлово, то вели себя там как полные хозяева жизни. «Кириллыч, ты вот с этими отморозками дружишь? Продался, значит?» – сказал ему в сердцах однажды однокашник Пашка, и обида эта оставила у Репина в душе зазубрину. Пашка был прав. Отморозки, но что делать-то?

Сейчас Репин просыпался медленно. Ночная картинка стояла у него перед глазами. Машина остановилась в темноте на каком-то перекрестке, фар не включали. Один из парней вышел, из багажника достал баул. Порылся в нем, вынул узкий термос, налил из него полную кружку.

– Рэпин, выходи. На, выпей, чтобы согреться, нэпонятно, сколько тебе еще здэсь куковать.

Дмитрий Кириллович, задремавший от изрядной порции коньяка, медленно вывалился из машины. Его дорожная сумка висела на шее, и для него сейчас она была особенно важна. В тот момент, когда Артурик рявкнул, что всем надо уезжать, он рванулся в свою комнатенку рядом с мастерской. Схватил вещи, рубашку и свитер. Потом его словно током пробило: «А икона?!» Икона, которую он так бережно чистил, раскрывал, гладил все эти дни? Что с ней? Алишеровским браткам на нее было явно плевать, им бы ноги унести подобру-поздорову. Самого хозяина не сегодня-завтра под арест возьмут. Анжела вообще такими вещами не интересуется. С улицы уже послышалось гудение мерседесов. Дмитрий Кириллович метнулся в мастерскую, встал перед образом. На секунду замер – Господи, помилуй. Поднял образ и плотно замотал его в свою рубашку. Сунул сверток в сумку.

– Эй, художьник, ты нас задэрживаешь! – Услышал грозный окрик.

– Бегу, бегу, – чуть ли не на ходу прыгнул в открытую дверь машины. И с тех пор сумку из рук не выпускал.

Вот и теперь проверил. Сумка на шее, икона на месте: доска была крепко прижата его барахлом.

– На, художник, выпей полную чашу, чтобы теплее было.

Дмитрий Кириллович взял в руки кружку, в нос ударил запах коньяка. Подумал, и правда надо испить, от волнения в горле пересохло. Три больших глотка сделал, коньяк явно горчил, выдохнул:

– Дай, что ли, закусить чем.

Алишеровский охранник с ухмылкой достал из кармана яблоко:

– На, закуси!

– Уезжаете, значит. А мне куда?

Водитель мерседеса нетерпеливо посигналил. Дмитрий Кириллович обернулся. В это время алишеровец спустил рукав куртки и обернул им тяжелый термос.

– А вот туда! – Он с силой ударил Репина по затылку. Дмитрий Кириллович сначала упал на колени, а потом завалился на бок, опоры не оказалось. Казалось, что его накрыли каким-то плотным мешком. Он почувствовал удар в спину ногой и покатился с дороги под откос. Последнее ощущение – жесткий кустарник прошелся ветками по лицу.

Дмитрий Кириллович поднял руку и ощупал лицо, ссадина есть, болит, когда дотрагиваешься. Значит, все это ему не привиделось.

– Скорее всего, что-то подмешали вам, – сказала женщина с брошью на лацкане. – Похоже на клофелин. Хорошо, что организм крепкий, были шансы не проснуться.

Дмитрий Кириллович не знал, сколько времени он проспал здесь. Но сознание постепенно начало к нему возвращаться.

– Вы меня отпустите?

– Дорогой вы наш товарищ Репин, что значит – отпустите? У нас не тюрьма. Но я бы хотела вас предупредить, что давление скачет. Документов у вас никаких. Если еще что-то подобное повторится, может больше не повезти. Родственников нужно. Телефоны помните?

Телефон он, конечно, не помнил. Молча помотал головой. Раз в две недели в приют прибывала комиссия «на дознание»: полицейские сердобольные тетки и ребята из какого-то благотворительного фонда. Бродяг, тех, кто в здравом уме, но без документов, оформляли по временным справкам, уточняли контакты родственников, выясняли обстоятельства жизни. «Не жизни, а грехопадения!» – нервно шутил Витек. Сам он убывать из приюта не собирался, хоть и жаловался постоянно.

– Ты понимаешь, Репин? Ну деньги им же выделяют? – бурчал он, покручивая в пальцах одноразовую зажигалку. – А что получается? Кормят нас баландой, курева не дают. Одежда, посмотри! Это что, одеждой называется?

Витька определили сюда после того, как в электричке он, безбилетник, начал грубить контролерам. Выяснилось, что у него не только билетов нет, но и документов. По его словам, бомжевал он уже года три, какие-то контакты родственников или адрес по прописке наотрез отказывался называть. Полиции связываться с ним было недосуг, наряд отвез его в приют для бомжей, чтобы для начала его просто прокапали, вывели из запойного состояния. Но неожиданно Витьку здесь понравилось. Иногда его тянуло на воспоминания, и тогда остановить его было трудно:

– Я вот помню, в Иркутске с шалавой связался. Так она мне такие штаны подогнала! Карманы, пуговицы – все японское.

Только тут Дмитрий Кириллович обратил внимания, как одет он. Уже несколько дней он жил в режиме сон – лекарства – еда. Ангелы определили, что есть легкое сотрясение, повышенное давление и ушиб спины. Дали ему несколько дней, чтобы прийти в себя. Он действительно ослаб и временами закрывал глаза и впадал в забытье. В голове мелькала какая-то важная мысль, но стоило отвлечься на всякую мелочь, хоть на синицу за окном, он тут же забывал, о чем же хотел спросить. Когда его успели одеть в эту больничную робу, он не помнил. Серые льняные брюки, коричневая холщовая куртка. Он почему-то никогда не любил коричневый цвет, вот именно этот капут мортуум. Ну что стоит добавить в него немного белил – цвет станет гораздо благороднее. В раздумьях о цвете одежды у Репина вспыхнуло в голове – икона! Сумка! Где его вещи?! Дмитрий Кириллович рванулся встать, в груди резко заломило, он оперся на спинку кровати, чтобы не упасть. Витек испуганно закричал:

– Э-э! Репин, ты куда бежишь? Ну-ка, стой, помогу! – Витек подхватил его под руки. На крик тут же прибежала ангел Валя.

– Дмитрий Кириллович, все в порядке? Что нужно?

– Простите, Валюша, все хорошо.

– Вы так резко не вставайте. Пока нужно аккуратнее.

– Я хотел спросить, где мои вещи. Сумка там была… Была со мной сумка?

– Была, сейчас принесу.

Дмитрий Кириллович шумно вздохнул и сел на кровать. За окном будто в насмешку каркнула ворона, и испуганная стая слетела с веток, крича и кружась над больничным двором. Сумка оказалась здорово порванной и грязной. Дмитрий Кириллович первым делом убедился, что икона на месте, завернута в рубашку. Медсестра Валентина рассказала, что Репину и в самом деле повезло. В наряде старший оказался честным, сумку проверили – ничего не взяли. Документов там не было, алкоголя или оружия тоже, а икона им зачем, подумали, мало ли какой малохольный богомолец под раздачу попал. А дыра на сумке – так это оттого, что Репин, когда под откос летел, животом угодил на корягу на обочине, если бы не деревянная икона, живот бы себе распорол точно.

Дмитрий Кириллович, услышав это, перекрестился. Роковая была ночка, что и говорить. Но разговор их прервал Витек:

– Валюш, переключи телевизор в холле. На хрена мне этот балет? А кнопка не работает, западает!

– Вы бы развеялись, Дмитрий Кириллович, лежать постоянно тоже нельзя. Только хуже будет. В фойе телевизор есть, или просто по двору погуляйте.

Репину гулять не хотелось, но, исключительно чтобы проветриться, решил пройтись. В фойе вдоль стен сидели еще человек пять в таких же робах, как у него. Витек вел войну с пультом от старого китайского телевизора. На экране молодые девушки в балетных пачках давали интервью пожилой репортерше.

– Господи! Дашка!

Витек подмигнул соседям у стены – видали, наш дядя умом тронулся.

– Дарья моя! – пояснил Дмитрий Кириллович и кивнул на экран. – Дочь!

Одна из молодых девушек в телевизоре заливисто рассмеялась в ответ на какой-то вопрос репортерши. Появились субтитры – Дарья Репина, студентка Московского хореографического училища.

* * *

К директору Дашу еще ни разу не вызывали. Да и как бы ее нашли в каникулы, не согласись она репетировать программу к юбилею любимого педагога Марины Константиновны. Сначала в зал влетел Артем Николаевич, аккомпаниатор: «Репина, срочно к директору, твоего отца нашли!» Потом педагог Марина Константиновна: «Даша, что случилось с Дмитрием Кирилловичем? Почему ничего не сказала?!» Переполошились все. Ей было неловко за отца. Почетный там какой-то член Академии, известный художник, реставратор, иконописец, а нашли в подмосковной ночлежке для бомжей, пьяным и без документов.

– Мало приятного, когда ты входишь в кабинет, стоишь на ковре и тебе рассказывают ужасы про твоих родителей. Ты представляешь, буквально так и было – на ковре! – Она взахлеб рассказывала Флинту про свой поход в администрацию училища. – Я сначала думала, что лучше сквозь землю провалиться. Кошмар! Короче, теперь они будут думать, что он алкоголик!

– Даш, ну почему вдруг сразу алкоголик? Ну с кем не бывает, подумаешь, немного выпил человек. – Флинт пытался ее успокоить, вцепившись в руль старых «жигулей». Они ехали по трассе в сторону Можайска. Машину он попросил у университетского приятеля Карэна. Тот во всем любил шик, недавно получил права, но отец пообещал купить ему приличную машину только после того, как тот научится хорошо водить. Карэн не растерялся, где-то по дешевке купил старые «жигули», сам раскрасил, повесил огромные блестящие бамперы, облепил наклейками с названиями команд «Формулы-1», а на крыше укрепил большой фонарь. Такая конструкция удивляла инспекторов, но опять же, в силу своей природной смекалки, Карэн получил на автомобиль какие-то хитрые номера, защищающие чудо-автомобиль от всех проверок.

– Ты знаешь про Царь-пушку и Царь-колокол? – спрашивал он у Флинта. – А я царь-жигуль сделал! Красивый и блестящий! Ни один гаец не докопается. Буду говорить, что это для сьемок в кино!

Водительский опыт у Флинта был небольшой, поэтому он, вцепившись в «баранку», старался аккуратно обгонять совсем уж тихоходные фуры, которые сильно задерживали их движение по Минскому шоссе. Даша сидела на заднем сиденье и без умолку рассказывала о своих волнениях. Она позвонила ему вчера и слезно умоляла поехать с ней за отцом. Попросить машину у Карэна для Флинта было, конечно, в определенной степени гусарским поступком. Но, зная о волшебных номерах «царь-жигуля», можно было не сомневаться, что это лучший вариант, чтобы привезти старого художника в Москву. Даша рассказывала какие-то ужасы, будто бы Репин напрочь потерял память и теперь ни за что не узнает родную дочь.

– А ты чего там медленно едешь? – вдруг спросила она. – Короче, ты где водить учился?

– Машина старая, больше не вытянет, – отвечал Флинт, глядя в зеркало заднего вида на то, как водитель «Мазды» в черных очках позади него тихо матерился из-за медлительности навороченного ВАЗа с фонарем на крыше. – Отец меня водить научил. Сначала на тракторе, потом на машине.

– На тракторе?! – Даша впервые за всю дорогу рассмеялась. – Ты умеешь водить трактор?!

– И мотоцикл, кстати, тоже. Я же деревенский, у нас там без этого нельзя.

– Как это деревенский? Родился в деревне?

– Ну да. В Калужской области, там отец с мамой познакомились.

– Интересно, расскажи, как это было?

– Ну я подробностей не знаю. Ну вроде отец там жил, а она с группой приехала изучать староверов. Фольклор там, говоры всякие. Мама-то моя из Москвы, а отца вот в деревне нашла!

– Не поняла. Ты из староверов, что ли? – Даша высунула голову между передними сиденьями, как будто хотела получше его рассмотреть. Черные очки на «Мазде» скривили губы и пошли на обгон. Флинт облегченно выдохнул.

– Я-то нет. Просто отец там жил. Я, честно говоря, всерьез не интересовался, там какая-то мутная семейная легенда, чуть ли не из Америки приехали предки.

– Да ладно! – удивилась Даша. – А чего они в Америке делали?

– Жили! – резко выдал Флинт и тоже решил обогнать плетущуюся впереди него фуру, нажал на газ и подался вперед, руль у машины был тугой. – У него имя смешное.

– У отца твоего? И как его зовут?

– Нестор! А я, стало быть, Несторович! Когда в универ поступал, на меня все смотрели, как на инопланетянина.

– Че-то ты темнишь… Американцы – и вдруг Нестор?

– Даш, да я правда мало что знаю, отец об этом рассказывать не любил. Сам он родился где-то на севере – я документы видел. Хотя говорил, что родители его приехали из Америки. Ну, вроде как эмигранты они были после войны, тьфу, после революции.

– Круто! А я вот про своих ничего не знаю, раньше было неинтересно, а потом как-то уже стыдно расспрашивать стало. А теперь отец память потерял, и что делать?.. – Глаза Даши налились слезами. Флинту стало ее страшно жалко.

– Ты погоди. Сейчас приедем, все узнаем.