– Вот, свитер теплый. Тоже возьми. И носки, носки не забудь, бабушка вязала. – Провожая мужа на войну, Лена старалась сдерживать слезы, но все равно хлюпала носом и постоянно утирала платком глаза. Весь прошлый год прожили тревожно, в ожидании второго ареста. На Василия бесконечно сыпались проверки.
Когда его в первый раз арестовали, плакала всю ночь. Все знали, чем это заканчивается. Тогда приехали под утро. Бесцеремонно перевернули всю квартиру вверх дном. Что искали, было непонятно, пока человек в кожаной фуражке, с бегающими маленьким глазками, не процедил сквозь зубы:
– Товарищ Пантелеев, вы обвиняетесь в религиозной пропаганде и пособничестве контрреволюционным элементам.
За пару недель до этого ареста Никифор Наумович Петренко пригласил Василия в кабинет. Широко улыбался, спрашивал: «Как семья? Как сын? Может, помощь нужна?»
– Ты, Василий Платонович, нравишься мне. Толковый человек, исполнительный работник. Будем тебя готовить к повышению. А что! Ну не век же тебе в отделе сидеть. Давай уже наверх пробираться, дружище. Да-да, не спорь, родине нужны толковые руководители. Сейчас страна на глазах из руин встает. С коллективизацией немного трудности испытываем, сам знаешь. Но тут главное – контру добить изнутри. Тут всякого внутреннего врага надо сразу распознавать. Ну чего я тебе рассказываю, сам понимаешь.
Во всем этом Василий чувствовал какой-то подвох, примерно таким же монологом его переводили на работу в Госкино. Он уже давно понимал, что внимание к нему не ослабевает. Старался держаться особняком от товарищей, в дискуссии не вступал, но разве спрячешься в его-то профессии? Все время на виду, целыми днями в разговорах.
– Понимаю, Никифор Наумович. Мне ли не понимать, – на одной ноте, медленно произнес, голос старался держать твердым.
– Вот-вот. Нам тут директива пришла очень своевременная. Создать при главке антирелигиозную комиссию.
Василий поежился: он-то здесь при чем? Никифор Наумович движение заметил.
– Не тушуйся, в Союз безбожников[31] вступать не придется, там комсомольцы побойчее будут. Молодежь! Хотя и не помешает тебе их работу возглавить, так сказать, с точки зрения опытных поживших бойцов. – Никифор Наумович взял со стола брошюру с серой обложкой. – Тебе предлагаю антирелигиозную комиссию возглавить. Задачи нам партийная конференция обозначила четко: «Окончательно ликвидировать капиталистические элементы и классы вообще, превратив все трудящееся население страны в сознательных и активных строителей бесклассового социалистического общества».
– Очень трудная задача и ответственная должность, Никифор Наумович.
– А я что говорю! Ты, по-моему, кандидатура подходящая. Я предложу тебя наверху. Думаю, что там одобрят. Нареканий к тебе нет, все знают Пантелеева с положительной стороны.
Василий давно понимал, что начальство вьет из него веревки. Знал, что среди коллег слывет он безобидным и бесхребетным тюфяком, слышал, что в курилках называют его «безыдейным» товарищем, понимал, что сам себя уже давно ненавидит за все. И за отца, и за брата, и за то, что с начальством не спорит, и за то, что живет в постоянном страхе. И вот опять на него наваливают камень тревоги. Ненужная работа, противная всему его естеству, душе и мыслям. И выхода нет. И полный тупик. Откажешься – сейчас же голову на плаху положишь, согласишься – душу вынимай и клади на зеленое сукно. Тут-то с ней знают, как поступить, раз ты сам себя продаешь. Холодной волной эта мысль ударила в голову. Василию стало страшно до боли в глазах. А Никифор Наумович с ответом не торопил. Ждал. По-отечески чаю предложил. Открыл сейф, достал бутылочку коньяка, в чашку Василию плеснул. Взглядом показал: пей, мол, дружище угощайся, «хороший коньяк, из командировки привез».
Василий на негнущихся ногах подошел к столу, неуклюже присел на стул. Сделал большой глоток горячего чаю. На глаза навернулись слезы, стало легче. Ему показалось, что он так сам себя оплакивает. «Я командир безбожников. Докатился».
– Уф, горячий какой, аж слезы из глаз, – сказал и сам себе удивился. Бодро получилось, незаметно. – Вот, что я думаю, Никифор Наумович, очень горд, что вы мне предлагаете такой ответственный пост…
– Ну какой пост, дорогой! Это всего-навсего общественная работа, – усмехнулся вершитель его судьбы. – Посты у тебя потом будут. Важ-ны-е, – произнес по слогам, чтобы до Василия лучше дошло.
– Вы же знаете, Никифор Наумович, я родине послужить всегда готов. Но чувствую в себе недостаток силы. Боюсь, что не потяну такую ответственную работу. Я ж привык шашкой махать на фронте, а тут дело тонкое. Тут с душой работать надо, а из меня какой душевед?
Никифор Наумович опешил, но все понял сразу.
– Не хочешь, значит.
– Боюсь не оправдать доверия. И вас подводить не хочется.
Инквизитор посмотрел в окно.
– Ну-ну. Подумай хорошенько, Василий Платонович. Пару дней подумай. Партия тебе доверяет.
– Спасибо за доверие. – Василий встал и повторил. – Боюсь, не получится у меня.
Вышел из кабинета и сам себе удивился. Легко стало на душе. И силы откуда-то появились. Пока мялся, смущался, все внутри дрожало. А вдруг – отказался, и стало ему легко. Как будто сбросил с себя ненужную тяжесть. Шел по улице, смотрел на весну, и казалось ему, что жить легко и нет никаких проблем.
Осознание последствий смелого поступка пришло через несколько дней. Стало страшно. А еще через неделю ночью во дворе заскрипели тормоза «черного ворона».
Мельница борьбы с религиозной контрреволюцией перемалывала всех нещадно. Василий боялся, что из-за него пострадает вся семья. Он-то прожил свою жизнь, как считал, плохо и неправильно, но чего уж об этом жалеть, а вот за сына Егора переживал. Врагом народа по пятьдесят восьмой статье пойти легко, а потом от этой печати до седьмого колена не отмоешься.
– Травкин Виктор Николаевич, руководитель антисоветской общины, нарушающий порядок общего надзора за деятельностью религиозных организаций, их регистрации и разрешений на проведение культовых собраний, вам знаком?
Это было на очной ставке. Выследили, сволочи. Или кто-то донес. В кабинете следователя Виктор Николаевич сидел, низко опустив голову. Казалось, что он, седой старец, постарел еще на десять лет. Белая рубаха, расстегнутый ворот, крест на сером шнурке снять не посмели. Травкин только однажды за весь допрос поднял голову, посмотрел ему в глаза и сделал едва заметное движение – мотнул головой из стороны в сторону – «нет».
– Нет, – вслух сказал Василий.
– Никогда вы не бывали на незаконных собраниях и так называемых общих молебствиях в квартире Травкина?
«Молебствиях, – подумал Василий. – С русским языком у этого палача не очень».
– Нет, – повторил твердо, не сводя с глаз с мерно колыхающегося креста от дыхания Травкина.
– Ну, на нет и суда нет, – ехидно ухмыльнулся следователь.
В квартире Пантелеевых не нашли «предметов религиозного культа», так было записано в протоколе обыска. Да и откуда им там взяться? Василий икону Богородицы еще раньше отнес в тайник Виктора Николаевича – там в общине была своя система сохранения всего, что касалось церковной службы. Иконы прятали на антресолях за ворохом барахла. Виктор Николаевич был еще тот умелец, сделал тайник, к которому добраться было не просто. А для отвода глаз на домашнем аналое всегда стояли иконки попроще. Придут искать – вот вам, все здесь, и искать не надо. На общинные собрания Василий не ходил, не слишком верующим он был, не считал, что достоин Богу молиться по-настоящему. Думал, что и без того много нагрешил в своей любви к советской власти в первые ее годы, а образ Богородицы хранил как память об отце.
А вот как получилось, что в энкавэдэшных застенках уберегся от статьи, по которой ему светил срок «за пропаганду, содержащую ослабление Советской власти», одному Богу и было известно. Две недели просидел в общей камере. Тюремная почта работает без сбоев, в строю на поверке услышал за спиной голос: «Виктор Николаевич просил передать поклон и благословение. Ничего не бойся, говорит, и не сдавайся. У Бога все за всё ответят». Оглянулся посмотреть на вестника, да разве разберешь в общей массе черных выцветших роб, кто тут ангел, от старца присланный. Вздохнул и в первый раз за все время отсидки почувствовал силу и поддержку: не одинок, есть кому за него помолиться, если Бог на самом деле есть.
Василий вышел на свободу пасмурным днем. Все обставили так, что вроде он и не сидел. Три недели – разве это срок. Хмурый майор сказал: «Ваше дело закрыто пока». Сделал акцент на слове «пока». Ничего не нашли, мол, свободен. Дал знать, что у органов есть нитки, за которые в случае чего можно и подергать. Но на статью не нарыли, вещдоков не нашли, так что, уважаемый Василий Платонович, можете продолжать свой прямой трудовой путь. Василий выдохнул, хоть и нелепое оправдание за три недели камерных мучений, но все же лучше, чем статья и срок.
На работе Никифор Наумович сделал вид, что ничего и не было: «Знаем о ваших мытарствах, дорогой товарищ, приступайте к работе». Про антирелигиозную комиссию уже никто и не заикался. Всякие общественные инициативы отдали на откуп профсоюзным активистам. Через несколько дней после появления Пантелеева на работе Петренко его все-таки вызвал: «К вам, Василий Платонович, есть особое поручение».
На полгода отправили его в командировку в Казахстан, разъяснять смысл советского кино и организовывать съемки кинохроники о счастливой жизни в аулах. Хотя какое там кино в степях? Нет же, взбрело в голову начальству, что именно Пантелеев должен поехать в качестве культработника просвещать казахских чабанов. Там только-только начали от голода отходить. Вся страна следила за этим ужасом, правда, никто толком и не знал, что происходит в братской республике. В начале тридцатых правительство решило конфисковать скот в пользу государства. О последствиях подумать не хотели. Что значит отобрать скотину у кочевников, которые только ей и на ней живут? Особенно рьяно за коллективизацию казахов выступал тогда Шай Ицикович Голощекин[32], которого поставили командовать Казахстаном. Это он приказал пройти по кочевьям и согнать весь скот в колхозы, так боролся с казахскими баями. Что в итоге получилось? Скотину собирали в одном – «колхозном» – месте, а кормить ее было нечем. Овец и коз, которые не успели умереть, приходилось на месте забивать. Тысячи зловонных овечьих и лошадиных туш закапывать тоже не успевали. В это время люди, лишенные единственного своего источника пропитания, умирали. Умирали страшно, на улицах аулов, на степных тропах, по обочинам дорог. Пока партийный начальник Голощекин занимался «мясной реквизицией», люди целыми аулами бежали от голода с казахской земли. Караванами уходили в соседний Китай, кого ловили – расстреливали прямо на границе как перебежчиков.
К концу тридцатых годов голод вроде отступил, а может, просто людей в республике стало меньше. На пустующие земли руководство страны решило отовсюду депортировать малые народы. Ссылались сюда поволжские немцы, украинские поляки, приморские корейцы, крымские татары, греки, карачаевцы, балкары. В этот Вавилон и отправили Василия Платоновича Пантелеева рассказывать о прекрасном советском кино. Полгода пережил как мог. Или разбирал бобины с пленкой на Алма-Атинской киностудии, или ездил с киномехаником по аулам, показывал фильм «Амангельды»[33] про руководителя крестьянского восстания против царизма. На «Ленфильме» как раз сняли эту героическую ленту, Василию хотя бы было с чем работать. А зрители всегда на ура принимали кино, этакое чудо в отдаленных аулах не видели никогда. В Москву вернулся весной сорок первого года. Всего-то несколько месяцев с семьей – и тут война.
– Значит, так, Лен, жить дальше все равно надо, – сказал он однажды за семейным ужином, когда уже было объявлено о наборе ополчения на войну. – Мне с моим волчьим билетом все равно не деться никуда. Одна дорога – на фронт. После, если жив останусь, забудутся все аресты. А вы с Егором уезжайте в деревню. Там хотя бы прокормиться легче, если заваруха затянется. По крайней мере, до осени поезжайте.
– Ты только живи, пожалуйста.
Лена второй день собирала ему вещи в ополчение.
– Ну какой свитер, какие носки! Жара стоит! Лето же! – сетовал он, глядя на разложенные у старого рюкзака вещи. – Повоюем немного, разобьем немца и домой!
Сборный пункт назначили в Институте иностранных языков на Метростроевской. Народу собралось много. Пятая дивизия Народного ополчения Фрунзенского района оказалась собранием интеллигентных людей: университетские профессора, студенты, художники, музейные работники. Были и пожилые люди, которые помнили кровавую неразбериху Гражданской войны, были и совсем необстрелянные студенты. Экзамены провели в ускоренном порядке, все понимали: война по-хорошему доучиться не даст, а страну защитить важнее. Немцы стремительно подходили к Москве, уже начинали говорить об эвакуации семей, пока еще не за Урал, но хотя бы вглубь страны. Ополченцы совершенно искренне собрались воевать, по крайней мере, в курилках и на кухнях говорили об этом с жаром. У каждого была какая-то своя история, которая гнала его на фронт. Были и те, кто бежал за геройством, и те, кто шел за Родину, в самом высокопарном смысле этого слова.
Тут же на сборном пункте формировались войсковые подразделения. В первых числах июля вышли к фронту по Старокалужскому шоссе. Шли пешком, кому повезло – вскочили на телеги, чтоб не уставать чапать по дороге, иногда менялись. На конной тяге тащили старые, но проверенные орудия времен Гражданской войны. Формы пока никакой не было, шли кто во что одет. Воевать долго не собирались. В строю говорили о разном. Василий сразу сошелся с Иваном Павловичем Матвеевым. Примерно одногодки, Матвеев работал в художественных мастерских, мозаикой выкладывал на станциях метро узоры, расписывал монументальными картинами фасады домов.
– Закуривайте, Василий Платонович, мы ведь люди не министерские, у нас все попроще. Вот папироски.
– Спасибо, Иван Палыч, ну, про министерских вы хватили лишнего. Так, средней руки чиновник, можно сказать. – Василий смутился, что его так запросто назвали «министерским», но прозвище это к нему как-то быстро приклеилось. Всем хотелось посмотреть на «человека из министерства».
– А вот вы, министерские, как-то по-особенному жизнь воспринимаете, – на привале начал доставать его невысокий мужичок с усиками. – Вам же кажется, что вы хозяева этой жизни, да?
– Почему же хозяева? – попытался отшутиться Василий. – У нас везде хозяин – простой советский человек. А это и я, и вы, простите, не знаю, как вас по имени-отчеству…
– Панков, Кирилл Владимирович, попрошу. Но это к делу не относится.
– Отчего же. Каждый хозяин своей жизни, Кирилл Владимирович. Каждый несет свою ответственность. И за себя, и за страну, и за жизнь.
– Вы, министерские, везде ответственностью прикрываетесь. А кто народ гробит? Не вы, что ли?! За что брата моего расстреляли?! Он что, страну не любил?! Жизнь не любил?! Вам, министерским, значит, жить можно, а нам пролетариям, значит, нельзя?!
Мужичок с усиками угрожающе стал размахивать кулаками у лица Пантелеева. Василий сдержался, кулаки сжал и сквозь зубы процедил:
– Меня самого чуть к стенке не поставили, еле ускребся. Слышишь, гнида пролетарская! Кислое с пресным не путай. «Министерские» штаны сейчас протирают в кабинетах, а мы на смерть идем. Понял ты меня?!
Мужик отшатнулся и быстро ретировался в глубину поляны.
– Василий, так резко не надо, – попытался его успокоить Иван Павлович. – Тут у каждого своя обида найдется. Народ-то тертый, пожил уже.
– Да я и не хотел, – уже понял свою ошибку Пантелеев. – Само как-то вырвалось, наболело.
– Понимаю. – Иван Палыч больше молчал, но если говорил, то обязательно по делу. Видно было, как человек слова взвешивает. Всегда паузу выдерживал, прежде чем что-то сказать.
– А тебя, мил человек, когда к стенке-то ставили?
Василий отвернулся, вспоминать и тем более пересказывать свою историю он вовсе не хотел. Да и кто тут разберется, что за люди тебя окружают? Со времен своей нелепой отсидки он стал осторожен. «Слова взвешивать, паузы делать», – шептал он про себя.
– Да было дело. Случайно. По ошибке получилось, – неловко замялся. Голову опустил. Ну не получается у него держаться горделиво и невозмутимо.
– Понимаю, – снова сказал Матвеев. – Ну вышел, и слава Богу! – Он перекрестился и опять полез в карман за папиросой. Опять показал Пантелееву, приглашая к совместному куреву. На этот раз Василий папиросу взял, неумело поддул, закрыв пальцем с одной стороны, чтобы уплотнить табак. Смял бумажную гильзу в гармошку и наклонился за огнем – Иван Палыч чиркнул спичкой. Затянулись оба одновременно. Оба одновременно выпустили дым. Василий закашлялся. Иван Палыч положил ему руку на плечо и опять сказал свое многозначительное: «Понимаю».
К ним в компанию прибился Юрка Свиридов, студент из «Щуки». Юрка, как и положено будущему артисту, был балагур и хохмач: «А что, хорошо, что немец к нам хотя бы летом пришел! Пока каникулы идут, разобью его в пух и прах, а потом опять на сцену!» Правда, такое легкое отношение разделяли не все. Многие понимали, что идут на войну, а смешного в этом мало. Судя по арсеналу, воевать было нечем. Винтовок на всех не хватило, обмундирования не было, пешком идти тоже вскоре стало тяжеловато. По строю пронеслась весть от командования, чтобы не бурчали – все раздадут на привале.
Первый большой привал устроили километров через сорок, у деревни Толстопальцево. Успели перекусить своими бутербродами и выдохнуть. Василий давно такой физической нагрузки не испытывал.
– Да, тяжеловато сходу-то. Но ничего, справимся.
– А вы, Василий Платонович, зарядку по утрам делаете?
– Юра, мне зарядку уже поздновато, – хотел отшутиться Василий.
– И напрасно! У нас в училище Захава[34] всех приучил. Знаете, как гоняет! Нет, говорит, более выразительного языка, чем движение тела актера! А для этого нужно быть в хорошей форме!
Матвеев, закусывая бутербродом, тоже от скуки вступил в разговор.
– А я знаю про вашего Захаву. Он у Мейерхольда учился! Биомеханический актер!
Юрка тут же оживился:
– Знаете, да? Вот скажите, как без серьезной физической подготовки нам, актерам, работать? Никак! Борис Евгеньевич каждый день заставляет заниматься. Если своим телом не владеть, ничего зрителю передать невозможно! А через движения тела – пожалуйста.
– Ну, артист, – оживился Иван Палыч, – покажи-ка телом своим что-нибудь этакое, чтоб германец проваливал подобру-поздорову!
– А пожалуйста! – Юрка на секунду задумался, отошел на пару шагов и начал резко приседать, изгибаться, размахивать руками, видимо, показывая таким образом мощь Красной армии. Лицо у него при этом было абсолютно неподвижным.
– Эй, артист, что с лицом у тебя? – поинтересовался Василий. – Окаменело?
– Видно, хочет показать, что ни один мускул на лице не дрожит у него, – добавил Иван Палыч.
Посмотреть на странные артистические этюды подошли другие ополченцы. С интересом разглядывали Юркину пантомиму, а когда Юрка закончил, аплодировали ему уже два десятка человек.
– Эх, Юрец, жалко, что воевать будем недолго, а то назначили бы тебя во фронтовую агитбригаду!
Юрка сиял от счастья. В училище его частенько приглашали участвовать в дипломных работах даже студенты других курсов. Но когда тебе аплодируют свои пацаны, с которыми в курилках чешешь языками, – это одно, а когда здесь, можно сказать, без пяти минут серьезные вояки – совсем другое дело.
Местом расположения роты оказалась деревня под Боровском. Дни проходили в учебе и хозяйственных заботах. Новичков учили обращаться с оружием. Откуда-то завезли новые винтовки. Командовал войсковым бытом старшина Федотов.
– Товарищи ополченцы, – объявил он перед строем. – С сегодняшнего дня будем обучаться военному делу по-настоящему.
– Успеем? – спросил кто-то из заднего ряда.
Старшина вздохнул: «Надеюсь…» – а вслух бодро произнес:
– Учиться и отрабатывать боевые навыки будем по сокращенной программе.
Кто-то из строя выкрикнул: «Что вообще говорят-то там, когда с немцем столкнемся? Ждать его здесь будем или вперед пойдем?» Старшина попробовал отшутиться: «Кто такие вопросы задает? Как увидишь вражеские пушки на пригорке, так и пали прямой наводкой».
Пантелеев записался в роту разведчиков. Иван Палыч сказал: «Мне по-стариковски бегать тоже не с руки, неспешная разведдеятельность вполне по мне». Юрка Свиридов попросился: «Можно я с вами? Раз уж мы бутерброды делим, так и службу поделить сможем».
Дни проходили в учебе. Обращение с оружием, разборка, сборка, чистка. Самых молодых и крепких посылали на обустройство боевых позиций. Пожилые мужчины тоже старались в грязь лицом не ударить. Окопы копали слаженно, через пару дней Василий уже лихо управлялся с лопатой, хоть спина и побаливала от непривычных физических нагрузок. Иногда бойцов разведки для сопровождения грузов брали на армейские склады в ближайшие части, на позиции перевозили бутылки с зажигательной смесью.
Лена с Егором уехали в Вознесенское. Письма от Василия приходили редко. Писать ему было нечего. «Стоим под Калугой. Учимся рыть окопы и обращаться с оружием. В перебежках зацепился за колючую проволоку, немного повредил ногу, но медики сказали, что заживет еще до наступления немцев. Все остальное – пока хорошо». Погода стояла прекрасная, лето в разгаре, солнце жарило так, что даже в тени скрыться было невозможно.
Семейные проблемы отразились и на отношениях Лены с Егором. Сын уже становился взрослым. Где-то что-то услышал, где-то что-то увидел, все понимал по-своему. Вопросы матери задавал редко. О том, что отец чуть не загремел по 58-й статье, Егор знал, перспектива стать сыном «врага народа» ему не нравилась совсем. Еще пацаны во дворе подзуживали, дескать, «дыма без огня не бывает». Житейского опыта у Егора было немного, а подростковые комплексы давили на душу. Как тут признаешься, что чего-то не знаешь или в чем-то не разбираешься? Жить в деревне тоже не хотелось. В городе – вся жизнь. Понятно, что война близко. Только как в это поверишь, если на бульварах еще вовсю гуляют парочки, в кинотеатрах полно народу? Ну да, тревожно немного, народ озабочен. Но говорят-то все разное. Кто-то уже сбегать настроился за Урал, а кто-то посмеивается над этими сборами. Чего отец рванул воевать? Для него еще хуже: скажут, сбежал на фронт от наказания, людей же не обманешь.
Когда отец уехал, мать места себе на находила. Все носилась с иконой этой. Чего они в ней нашли? «К Виктор Николаевичу пойдем, поможешь мне…» «Поуважительнее, пожалуйста, с Виктор Николаевичем разговаривай…» «У Виктор Николаевича ничего не спрашивай, я потом все объясню…» Егор про икону знал, но никогда значения ей не придавал. Отец редко рассказывал про эту тайну великую. Знал, что посадить за нее могут надолго, но глубокого понимания катастрофы не было. Если есть такая серьезная опасность, почему ее не сдать в эту безбожную шарашку? Ну закрыли церковь в Якове, и что? Теперь там спокойно работает механическая мастерская. Между прочим, сосед их, дядя Гриша, там бригадиром поставлен. Человек он хороший, без всяких церковных премудростей. Егор с его сыном Илюхой в футбол во дворе гоняет.
– А чего, правда твой отец – враг? – однажды спросил Илюха после ареста отца. Он ехидничал. Новости во дворе распространялись быстро. Никто вслух, конечно, об арестах не говорил, но любопытство распирало каждого.
– Не думаю, – Егор не нашелся, что ответить.
– А я думаю, такое может быть, – уверенно сказал Илюха. – Что ты про него знаешь? Он с утра до вечера на работе. Важный он у тебя человек. А если важный, много чего знает. А если много чего знает, значит, может стране вред нанести. Это ж как дважды два. Ты «Ошибку инженера Кочина»[35] смотрел?
– Погоди. Какой вред-то?
– А такой! Ты будто не знаешь, как сейчас шпионов вербуют. Что-нибудь пообещали ему, и привет – родину продал.
У Егора в тот момент в голове загудело так, что он уже слышать ничего не мог. Теперь стало понятно, почему в школе отношение к нему изменилось. Одноклассники начали сторониться, подружка Светка Наумова не выходит гулять, а учителя вообще спрашивать перестали. «Может, отец и правда предатель?»
Вскоре в расположение частей приехал грузовик с обмундированием. Отныне ополченцы были одеты в форму бойцов РККА. На торжественном построении все чувствовали особый подъем: ополченская рать смотрелась уже вполне по-боевому. Командиру вручили боевое знамя, а бойцам объявили, что теперь они – 113-я стрелковая дивизия.
Через пару дней дивизию перебросили ближе к линии фронта. Чувствовалось, что война близко, да и шутить уже мало кто был способен. Юрка иногда начинал рассказывать анекдоты, но смеяться не хотелось. Каждый думал о своем. Особенно тяжело было, когда мимо проходили обозы смоленских беженцев. Изнуренные уставшие лица, скарб, сложенный в спешке на телеги, тощие коровы и лошади, привязанные друг к другу. Вступать в разговор с беженцами никто не решался. Юрка с обычной своей веселостью подкатился к трем угрюмым бабам, замотанным в выцветшие платки. Пожилая мать с двумя дочерьми. «Что там, бабоньки, рассказывайте, откуда идете?» Старуха только глаза подняла, ответила одним словом: «Война». Не очень разговорчивыми оказались и бойцы, вырвавшиеся из окружения под Смоленском.
– Жарко было, – рассказывал Синюгин, сержант с черным лицом и культей вместо правой кисти. – Немец нас так крепко жахнул, никто не ожидал. Мы две недели по смоленским подвалам прятались, пока наши не подошли. Отбили у Гитлера, мать его в пропасть. Жаль, что ребята там наши полегли. И я вот – калекой теперь на всю жизнь.
Синюгин ждал ближайшей оказии в тыл. Полноценного госпиталя поблизости не нашлось, медсестры каждый день кололи ему обезболивающее. Он часами лежал, стоная от боли, поднимался только папиросу выкурить и чаю выпить.
– Видно, смерть близко, – говорил он, хрипя.
Утешать сержанта никто не решался. Иван Палыч стал для Синюгина главным собеседником, но при этом вовсе и не говорил ничего. Молча общались. Выкурят папиросу. Помолчат.
– Что он рассказывает-то? – спрашивал Матвеева Василий.
– Ты его глаза видел? Скоро провалятся совсем, что он тебе расскажет… – Иван Палыч прикусил губу. – Танки у них. Что мы со своими ружьишками против них сделаем?
– Может, и к нам танки придут.
– Может. Тут уж как Бог даст. И товарищ Сталин с другими товарищами, етить его.
Массированная бомбардировка началась под утро. Василий проснулся от грохота и криков сослуживцев. «На позиции!» – суматошно орал взводный. В октябрьской мгле ничего нельзя было разобрать. Когда Пантелеев выскочил из палатки, под ногами уже было месиво из грязи. Бомбили нещадно. «К орудию! К орудию!» – раздавалась команда. Артиллерийские расчеты в спешке настраивали пушки. Окопы освещались вспышками молний и взрывами снарядов. Наши стреляли почти вслепую. Муравейник ополченцев трясло в хаосе огня и шума. К таким атакам никто не был готов. С рассветом бомбардировка позиций прекратилась. Противник выдохся, у наших появилась возможность вздохнуть.
– Эй, немчура, сдох, да? Сдох? – Среди трупов и воронок от снарядов Юрка ходил, как опоенный неведомым зельем. – А что ж ты сам-то не пришел? Хорошо тебе издалека бомбить. А ты приходи сам-то! Приходи, схватимся!
Еле успокоили парня. Обезумел от первой же крепкой атаки. Мужики скрутили артиста, отвели на скамеечку у санитарной палатки, дали воды, сестра валерьянки бухнула в стакан, отошел бедолага. Возиться с ним было некому.
Раненых собирали по всей поляне. Нужно было привести в порядок боевые позиции, хотя все понимали, что воевать с артиллерией и самолетами из окопов – дело проигрышное. В окопе от снаряда не скроешься, если уж накроет, окапываться будет поздно.
К полудню разведроте пришло распоряжение сниматься с места. До вечера готовились, правда, страх новой атаки давил сильно. Ходили слухи, что немцы, хоть и сдали Смоленск, активно идут к Москве и ночной налет был всего-навсего пристрелочным.
С наступлением сумерек повзводно начали выходить на марш.
– Сколько нам чапать, товарищ лейтенант? – спросил Иван Палыч молодого командира, которого представили им перед самым выходом.
– Километров десять, недалеко.
Василий, еще не оправившись от ночной бомбежки, шел вперед, стараясь не поддаваться паническому настроению. Он, как и многие другие ополченцы, совсем не так представлял себе эту войну. Тем более ему, бывалому вояке, который еще помнил, как гарцевал на коне и махал шашкой, было трудно. Тогда была совсем другая война. Правда, и враг был понятный, в общем-то свой. Гражданская война совсем другая. А здесь, кто воюет, с кем воюет, пока не ясно. Да и возраст уже давал о себе знать.
– Живем от войны до войны, – горько усмехнулся он, когда во время пятиминутного отдыха раскуривал папиросу.
– А что остается делать, Василий Платонович? – пожал плечами Матвеев. Он тоже еще помнил старые времена. – Но в этот раз совсем другое дело, согласитесь?
– Совсем, – кивнул Василий.
Часа три шли до Чапляевки по грунтовой дороге. Остановились на лесной поляне. Вдалеке хорошо просматривалась дорога до Кирова.
– Бивак здесь, – скомандовал лейтенант Мохин. – До получения особого распоряжения.
Начал накрапывать дождик. Ополченцы соорудили подобие шалаша из веток, укрыли брезентовыми тентами проплешины в самодельной крыше и сразу улеглись спать на ватниках. Старшина разрешил вздремнуть, назначив часовыми двух молодых парней, Сергея Бычкова и Лешку Лапина: «При малейшем движении посторонних лиц и техники по шоссе докладывать незамедлительно, ничем не выдавая себя».
– Чаю нам бы… – негромко попросил связист Николай Солоха. – Продрогли ведь.
– Только вода. Чай греть нечем. Дым – нарушение маскировки, – пробурчал лейтенант.
Бойцы заворчали. Весь день шли, как не выпить горячего? Солоха вызвался разжечь костер без дыма. «Спущусь в овраг с котелком, под деревом кипяточку согрею. Весь дым в крону уйдет, командир, точно говорю, ни одна муха нас не заметит». Мохин согласился: надо как-то бойцам настроение поднять.
– Разрешаю, только быстро. Пантелеев, помоги молодому.
– Слушаюсь, товарищ лейтенант.
Весь день прошел под дождем. Ополченцы, промокшие и продрогшие, ждали особого распоряжения. Василию спать не хотелось, почему-то муторно было. Думал о многом, о семье, о своей судьбе, о том, чем займется после войны. Размышления прервал запыхавшийся Лапин. Он с красным лицом ворвался в шалаш, бросившись к взводному.
– Товарищ лейтенант, там это… Колонна на дороге!
– Кто такие?
– Пока не разглядели. Пришел доложить. Похоже, наши, флаг красный.
Взводный вытащил бинокль из походной сумки: «Пошли, глянем!» Коротко бросил в темноту: «Всем – тревога! Прийти в себя! Ждать приказаний!»
Василий тоже видел, как из-за леса по грунтовке медленно выехала колонна бронетранспортеров и грузовиков с пехотой. Он в изумлении застыл, подсчитать это полчище мешали ветки деревьев. Замыкала колонну бригада легких танков.
Лейтенант, затаив дыхание, наблюдал в бинокль надвигающуюся колонну. В сумерках видно было плохо.
– Где Бычков?
– Наблюдает на точке, товарищ лейтенант, – Лапин пытался заглянуть в бинокль лейтенанту. – Ну что там видно, товарищ командир? Наши? Не наши?
– Солоха, живо связь! – скомандовал он связисту. – Всем приготовиться к отходу. Огня без команды не открывать.
Видно было, что молодой лейтенант напрягся. Что-то обдумывал и нервно смотрел в бинокль. Василий стоял рядом и хорошо видел, как играли желваки на лице Мохина.
– Ситуация-я-я… – вполголоса проговорил он, а потом громче. – Всем в ружье, приготовиться к бою. Соблюдать тишину. Огня без команды не открывать.
И в этот момент послышались выстрелы. Один, второй, третий!
– Не стрелять, я сказал! – рявкнул командир, но было поздно, колонна резко остановилась, с грузовиков попрыгали фашисты, раздались автоматные очереди, крики на немецком.
– Кто?! – орал лейтенант. С точки наблюдения бежал Бычков, испуганный, с большими глазами.
– Товарищ командир, так немцы же! Немцы! – Не выдержали нервы у парня. По лесу началась стрельба. Взвод Мохина находился на пригорке, до колонны оставалось метров пятьсот.
– Вот ведь, а я думал, наши! Флаг-то красный, – сплюнул Лапин.
Только теперь, когда колонна встала, Василий разглядел в центре красного флага на головной машине круг со свастикой. Внезапное появление противника застало многих бойцов врасплох. Фашисты растянулись цепью вдоль дороги, залегли и начали обстрел леса. Стреляли они слаженно, в какой-то момент автоматчики перестали стрелять, и по лесу загрохотали танковые залпы.
– Взвод, отходим! – пытаясь перекричать канонаду, командовал лейтенант. Но фашисты уже вычислили район расположения ополченцев и били прицельно. Снова вступили в бой автоматчики и начали продвигаться вверх по склону.
– Некуда отходить, командир! – закричал в этом грохоте Иван Палыч. – С тыла бьет немец!
Танковый снаряд угодил в корневище старой сосны. Дерево с треском повалилось. Бойцы уже самостоятельно выискивали цель и стреляли в сторону немцев.
– Приготовить гранаты, бутылки! – раздалась команда. – Попробуем прорваться вперед! Пантелеев, Солоха, Трубачев – в авангард, за мной. Матвеев, останешься за старшего!
Мохин, молодой лейтенант, вчерашний выпускник военного училища, схватил гранату, ружье наперевес и ринулся вниз по склону в сторону танковой колонны.
Лена в сенях готовила на завтра. Спать не хотелось, за окном не переставая моросил дождик. В сенях было душновато от жара печи, но на улицу выходить не хотелось. Промозглый холод там пронизывал все тело, даже бабушкины пуховые платки не спасали. Старый дом, уже наполовину вросший в землю, все равно спасал постояльцев от осенней непогоды.
«Сколько нам еще здесь куковать? – думала Лена. – От Василия давно никаких вестей не было. Да и кто сейчас в деревне их примет? Последние почтальоны разбежались, осталась бабушка Матрена, да и та хромая, еле ходит».
В комнате что-то с глухим стуком упало. Лена заглянула, Егор суетился в углу.
– Сынок, ты чего не спишь-то? – как можно мягче попыталась спросить. В последнее время сын напоминал ощетинившегося щенка. Высказывал недовольство по любому поводу.
– Да вот, упало…
Егор поднял с пола икону Богородицы. Та самая. Лена перед отъездом забрала ее у Виктора Николаевича. Мало ли что, уезжают, может, надолго. А все же память о родителях Васи надо сохранить. Виктор Николаевич образ заботливо в махровое полотенце обернул, сказал тогда: «Вы Богородицу берегите, а она вас сбережет!»
Бросилась к сыну, икону забрала.
– Сынок, ну что ж ты возишься?
– Я-то при чем? Она сама. Мне что, больше делать нечего?!
На иконе снизу отбилась щепка. Лена пригладила пальцами зазубринку. «Эх, какой ты у меня нескладный!» – вслух говорить не стала. Еще больше обидится.
– Ладно, спи. Поздно уже, – сказала она и задула фитиль в керосиновой лампе. На душе было неспокойно.