«Снег – белый и холодный!» Эта простая мысль не переставала удивлять. Снег за окном казался чем-то волшебным. Потихоньку уже подкрадывалась весна. Мишке даже казалось, что с океана иногда дул теплый ветер. Но, скорее всего, это иллюзии. Все еще было белым-бело. А тоска по прошлой жизни иногда сжимала сердце до боли. Многое осталось в прошлом. Теперь ему казалось, что началась какая-то новая неведомая жизнь. Все по-другому. За окном снег, деда нет, и он теперь не Мигель, а Мишка. Когда отец представил его настоятелю Воскресенского храма отцу Феодосию, тот сурово из-под очков посмотрел и сказал:

– Какой еще Мигель?! У нас тут не пампасы. Отвыкайте от этого, будет Михаилом. Как и положено православному воину, преемнику духа архангельского, – и вручил Мишке маленькую иконку с Михаилом-архангелом. Тот грозно поражал копьем дьявола в образе хищного змея. Эх, где же был тот змей, на поиски которого он так отчаянно согласился в Байресе! Поиски которого чуть не стали для Мишки роковыми.

Последние дни в ожидании внука дед провел в молитве перед Спасом. Сердце не выдержало – однажды он перекрестился и закрыл глаза. Медленно опустился на пол прямо перед домашним иконостасом и выдохнул. В этом выдохе была вся скорбь по внуку, по скитальческой его жизни и по утраченной родине. Мишка, вернувшись домой из рокового приключения, плакал несколько дней, с потерей деда никак не мог смириться. Винил во всем, конечно, себя. Это потом пришло осознание, что дед вообще-то немолод, болен и довольно дряхл. Главной его раной был вовсе не непутевый внук. Материи здесь более возвышенные. Не смог дед смириться с чужбиной. Хоть и не вступал в политические споры своих «ворчунов», сам-то переживал обо всем. Мишки больше месяца не было дома. Искать его через полицию отец боялся. Аргентинские власти постоянно менялись. Кто сейчас наверху – перонисты, коммунисты, полковники, – отец разбираться не хотел. Поговорил с казаками в общине, те свои поиски начали. Прошерстили все общинные контакты, потрясли гаучо нелегальных, которые на выпасы в пампу уходили. Никто ничего не видел. Никто ничего не знал. На этом и прекратили. Пропал русский казачок – если жив где-то, сам домой вернется, а если голову сложил, так чего искать без толку? На чужбине держаться друг друга надо. А если ума нет, зачем такой казак в семье?

Тогда разговор с отцом был долгим и мучительным. Мишка чувствовал вину за все. И за смерть деда, и за предстоящие новые скитания. Отец вопросов почти не задавал. Просто слушал и о чем-то мучительно думал. От бессонных ночей потемнели круги под глазами, а щетина торчала клоками. Целую неделю с Мишкой он не разговаривал, а потом пришел и коротко сказал: «Уезжаем».

Деда схоронили на старом кладбище, недалеко от его любимой лимонной рощицы. Вся деревня рыдала несколько дней. Детям раздали дедовское варенье, чтобы съели за помин души. Когда вернулся Мигель, им с отцом пришлось принимать целые процессии. Каждый рассказывал про дедушку Петра свои истории. Кому-то помог, кого-то спас, с кем-то поделился. Мишка рыдал в ответ, не в силах сбросить с себя груз вины. На кладбище проводил по полдня. Выплакать все слезы все равно не получалось.

– Знаешь, что самое тяжелое, сын? – сказал однажды отец. – Нет у нас фамильного склепа. Все наши разбросаны по городам и весям, по странам даже. Деда оставляем в Аргентине. Когда еще свидимся? – Отец в последние дни даже не говорил, а хрипел. – Где меня положат, одному Богу ведомо!

Мишка в ответ на это молчал. Знал, что лучше не говорить ничего. Отцу надо высказаться. Любое слово будет его раздражать.

– А у Бога-то все живы, да? Да?! – кричал отец после пары стаканов горькой водки. – Да! Живы! Значит, поживем еще. Немножко поживем, сын.

Так они оказались на Аляске. Кадьяк[26] – поселок небольшой, но очень русский. Да еще и на острове. Цивилизации здесь не то чтобы нет, но сразу понятно, что люди живут своей, оторванной от большой земли жизнью. Отец Феодосий[27], строгий священник из русинов, сразу определил им угол в доме при Воскресенском храме. «Пока здесь поживете, потом решим, куда вас деть». Отца устроили в рыболовецкую артель. Мишке поручили разбираться в храмовой библиотеке. «Пока попривыкнешь к здешней жизни, бардак разберешь, а потом и за рыбой пойдешь».

О том, что из Аргентины надо бежать, чтобы не подвести под монастырь всю казачью общину, отец не сомневался. Главный вопрос был – куда? Он бредил Россией, но там-то к кому? Кто примет беглецов в Союзе? Кому там будешь доказывать, что ты не белогвардейская сволочь, а потомок русских эмигрантов? Там строят «светлое коммунистическое будущее», лишние рты не нужны. Время шло, и выбор оказался неожиданным. Отец решил, если уж не Россия, то все равно куда-нибудь поближе. «Можно в Америку сбежать, там русских много». Но духовник мучительный выбор разрешил так: «Если уж в Америку ехать решили, то давайте поближе к преподобному Герману. Он своих не бросит, у Бога за вас попросит, грешники!» Русские в Америке почти уже сто лет считали преподобного Германа своим покровителем, он еще в прошлом веке руководил там Русской духовной миссией[28], а подвизался на острове Кадьяк и в его окрестностях. Так они оказались на Аляске. И не одни.

После похорон деда Мишка с отцом окончательно перебрались в деревню. Отец сказал: «Поближе к своим». О возвращении в университет и вообще в Байрес речи не было. Мишка боялся и не хотел встречи с Хавьером. Мучила его и вынужденная разлука с Софией. Она и сама не выходила на связь с ним. Каша в голове у Мишки тогда была знатная. Отец занимался вопросами отъезда. Мишка целыми днями скучал дома, немо перелистывая старые дедовы книги. Почти за неделю до отъезда в дверь постучали. Он открыл дверь и обомлел. На пороге стояла Роза в черном платке, завязанном по-русски, узлом под подбородком. В руках у нее был увесистый серый саквояж. «Пришла, амиго. И больше не уйду».

Остров Кадьяк русские облюбовали еще в царские «допродажные» времена. То время так и называли – «допродажное», потому что другой России, не царской, здесь не знали. Говорят, после продажи Аляски в 1867 году вышло специальное постановление, что всем русским предоставляется бесплатный проезд обратно в Россию. Многие решили уехать, остались только те, кого держали здесь корни или родственники. Таких тоже было немало, отцы – алеуты[29], матери – русские, куда таким ехать? Второе пришествие русских началось вместе с православной духовной миссией. Преподобный Герман начал и храмы строить, и дух возрождать.

Русские жили компактно: храм, артель, магазин, все рядом. С острова не убежишь. С большой земли, из Анкориджа, привозили товары, которых на острове могло не быть. А уже потом с Кадьяка их на катере развозили по мелким островам, для рыбаков или монахам в скит. Скит построили на островке, где жил преподобный Герман. Американцы назвали его Спрус, русские – остров Еловый. Русские вообще любили все на свой лад переиначивать. Крещеные алеуты даже фамилии себе брали русские. Был Кижук – станешь Семеновым. Так и батюшке удобнее, чего язык-то коверкать. Туземский народ называют алютиики. Отец сразу обозвал их лютиками. Но в шутку, сердиться на них повода не было. Половина рыбаков в артели именно эти лютики были. Во-первых, они давно уже на русских бабах женились, во-вторых, им, как коренным, разрешался вылов рыбы там, куда русских не допускали, а в-третьих, они покрестились все в православную веру. И значит, никакого повода не принимать их не было. Евгению-Юджину Пантелееву было не привыкать: столько он уже этих чудны́х народов видел, для него весь мир представлялся огромным Вавилоном. А то, что между собой щебечут по-свойски, так вот слушай и прочувствуй на себе вавилонское смешение.

Отец Феодосий общиной командовал как заправский командир. Он и за моральные устои своих подопечных отвечал, и за вполне материальные. Ему приходилось с перекупщиками договариваться, улов в Кадьякских водах хороший, а рыбу куда-то сдавать надо. Старший Пантелеев быстро со всеми нашел общий язык. Работа нужна, хлебушек сам в дом не придет. А Мишке другое послушание нашлось: вместе с Розой в воскресной школе помогать.

– Ты, Михайло, чтоб русский язык не забыл и пока ты его не забыл, будешь наших малых учить. Книжки им читать сумеешь, не зря, чай, в студентах ходил, – без тени сомнения заявил отец Феодосий. – А подругу свою заставь-ка, мил человек, у нас на кухне помощницей посуетиться.

Роза по-русски не разговаривала, но старалась. Мишка каждый вечер ее учил: «Выучишь слов сто, а дальше само пойдет!» Для нее эта перемена в жизни стала настоящим подвигом. Однако, когда она выходила по вечерам на скамейки у лабаза – там общинные женщины собирались, – просыпались в ней ее далекие индейские предки. Она свободно общалась со всеми на уровне эмоций, а чувствовала всех интуицией.

– Миша, ты меня правда любишь? – спрашивала она его вечерами, трудно выговаривая новое Мишкино имя, «Мигель» ей было привычнее. Но раз уж решила стать русской, то, будь добра, привыкай. Она рассказывала ему все подряд, как будто очень хотела выговорить из себя прошлую жизнь. Про аргентинских партизан, про свою фривольную жизнь и даже в сотый раз про Пьяццолу с аккордеоном. Втайне от всех, когда воскресную школу покидала последняя девочка Марьяна, Роза становилась перед зеркалом в гардеробной и сама с собой танцевала танго.

Языковые способности Розы были поразительны. Вечерами она с Мишкой учила русский язык, а днем болтала с соседками по-алеутски. У местных алютииков был особенный диалект, смешанный с русскими словами. «Чашка» – «чашкак», «ложка» – «ложкак», «стул» – «стулак». Мишку это поначалу раздражало: покойный дед научил его не терпеть искажений в языке. Но потом он смирился: в конце концов, балакают они на смеси алеутского с русским, поняли друг друга – и то хорошо. Иногда Роза в воскресной школе давала уроки детям, учила их испанским словам, но чаще всего просто помогала по хозяйству. Дети ее очень любили. В день рождения девочка Эля принесла Розе небольшой пирог. Поставила перед ней на блюде. Улыбается и повторяет: «пирок», «пирок». Оказалось, что это традиционный для местной общины подарок – слой теста, слой риса и слой лосося. Розе очень понравилось. Она вообще у себя дома рыбу ела мало, а тут разохотилась. Рыба была основным блюдом островитян.

Отец, возвращаясь с рыболовной вахты, обязательно варил уху. Сам, никого в кухню не пускал. С Розой он общался неохотно. Пока добирались из Аргентины до Аляски, где на перекладных, где на поезде, он заметил, что с американской бюрократией договориться не может. А Роза с ними в два счета находила общий язык. Это отца раздражало. «Ведьма она у тебя, Мишка!» А что поделаешь? Мишке с ней жить, а не ему – этой мыслью он и успокоился. Роза стала для него чуть ближе, когда помогла из-под ногтя кусок плавника вытащить. Однажды с ухой возился, рыбу чистил, нож соскользнул, и как-то хитро он свой палец под рыбу подставил. Лососевый плавник резко под ноготь и зашел! Боль была жуткая! Палец мгновенно распухать начал, дотронуться нельзя. Роза на крик со двора прибежала. Над пальцем покружилась, на своем арауканском что-то пощебетала. Вынула плавник, боль утихомирила. Отец на нее, как на волшебницу, удивлялся. Теплоты в отношениях этот случай не прибавил, но он перестал хотя бы мимо нее смотреть. Мишка оценил это как хороший знак.

Драмы прибавлял отец Феодосий. Ворчал на каждой службе, мол, невенчанные живете. А про Розу вообще надо еще доказать, крещена ли. А если крещена, то латинянка, как пить дать, а может, и вообще язычница. Не испанского даже племени, а арауканка. Это вообще для местных что-то неведомое было. И чего она в православном храме делает? Мишка с Розой строго поговорил. Но ее эти вероучительные вопросы мало волновали. Чего надо-то? Давайте в вашу веру перейду, и дело с концом. На том и порешили. Отец Феодосий назначил время, Розу покрестили, и все слухи быстро угомонились. Дали ей имя для русского уха вполне привычное. Общинный батюшка особенно мудрствовать не стал, открыл святцы и нарек Розу Марией в честь Марии Палестинской. Теперь стала она своя, православная. Даже хмурый отец немного посветлел: «Маруська-то лучше!»

Через месяц Пантелеевы перебрались в освободившуюся избу, тут же, рядом с храмом. Общинники принесли утварь, постельное белье. Собрали, кто что смог. «Обживетесь, – сказал строгий Феодосий. – Женщина у вас есть, вот пусть она уют и создает». Изба была небольшая: сени, печка да одна большая комната. Мишка с Розой устроили себе угол за занавеской. Отгородились, чтоб отца не смущать. Постепенно привыкли к новому ритму жизни. Отец устроился на рыболовный сейнер «Юкон», работал вахтами, на несколько дней уходил в море. Когда возвращался, Роза несколько дней отстирывала его пропахшие рыбой рубахи.

Жили втроем, но однажды в дверь зацарапался кот. Откуда он взялся, было неведомо. Весь в репьях, серый, пушистый. Роза сразу сказала: «Назовем его Себастьян! Видно, как он, бедный, пострадал, шерсть клоками висит, палки на боках торчат, может, Сан-Себастьян – его святой покровитель? Где же его носило, болезного?» Юджин вечером с рыбалки вернулся, тоже был удивлен. «Что вы, как дети малые, с котом возитесь? Может, лишаястый он, откуда притащился такой?» Однако видно было, что и отцу он приглянулся. Вроде бессловесная тварь, а все же утеха в доме, живая душа. Отец Феодосий, узнав про кота, опять брови нахмурил.

– Чего это вы тварь усатую именем святого человека кличете?! Не пойдет так. У котов своих имен хватает, хулу на святых, хоть и не русских, возносить негоже.

– Верно! Цезарем назовем, – пошутил Юджин, – нет таких святых, так? Цезарю – цезарево, так в Писании говорится?

Мишка с Розой на Цезаря согласились. Кота отмыли, почистили, накормили, и стал он впрямь вести себя по-царски. Хозяином себя почувствовал. Для Юджина всё радость. Стал ему рыбу с вахты возить. Мужики сети достанут, начнут рыбу разбирать, рыбзаводу свой калибр нужен, самую мелочь – обратно в воду, а Юджин с мешком между разборщиками снует: «Коту, коту оставьте». Мужики его на смех поднимают: «Женька, ты чего! Нашел, что ли, своего кота в сапогах?! Думаешь, он тебе дворец добудет?» Нашел в усатой твари он объект для ласки и нежности. С котом так сдружился, что тот уже стал его вечерами на крыльце поджидать. Мурлычет, ласкается, ну как такому рыбий хвост не дать?

Цезарь был классическим котом, жил сам по себе. Дома не сидел, иногда на весь день бродить уходил, но вечером обязательно в дверь скребся. Отец смеялся: «Цезарь с работы пришел, этак нам всю дверь обдерет, работничек золотой!» И вдруг кот пропал. Сначала никто волноваться и не думал. Погуляет бродячая душа и придет. Но через два дня Мишка переживать начал. А на третий день отец сказал:

– Миш, пойдем со мной. Душа болит, куда этот чертяка пропал? Может, на машине его сбили, так хоть похороним у дороги, как положено. Жалко животинку-то.

Вечером пошли они по поселку искать бродягу. Ветер дул холодный, но звезды светили ярко. В поселке было тихо, некоторые уже и спать залегли. Кое-где в окне свечи теплились. Почти всю улицу прошли. Остался только двор Семена Перегуда да заброшенная ничейная банька. В ней, поговаривали, местная молодежь пряталась, подальше от строгих родителей. Интересно, что все это знали, но никто туда разбираться с отпрысками не ходил. «Уж лучше там пусть тешатся, – рассказывал Юджину Перегуд, артельный бригадир. – Думают, что спрятались, а у нас все на виду!» Впереди был только лес. Тьма – глаз выколи.

Вдруг послышался глухой рык.

– Не иначе медведь, – Мишка остановился. Слышал от общинников, что шатуны частенько в поселок заходят. Помойки ворошат, бывало, и в дома забирались. На этот случай в каждой избе здесь ружьишко имелось. Алеутам послабление было в охоте, как и в рыбалке, а за много лет здесь все русские семьи с лютиками перемешались. – Батя, опасно это, дальше-то идти. Темень непроглядная.

– Согласен, – кивнул отец. – Дальше и смысла нет. Чего ему в лесу делать?

Но в этот самый момент кошачий визг прорезал тишину.

– Да ладно!

Мишка подобрал на обочине тропы корягу и рванул в темноту. Отец за ним. На прогалине за домом Перегуда картина открылась необычная. Медведь с всклокоченной шерстью на четырех лапах пятился назад, а на него, то напрыгивая вперед, а то прыжком отступая, нападал Цезарь. Кот шипел и рычал, как дикий лев. Мишке даже в жаркой Аргентине никогда не приходилось видеть львов, но, кажется, что они должны атаковать противника именно так. Бурый великан время от времени замахивался лапой и задевал кота. Даже в темноте было видно, что бок Цезаря здорово ободран, но кот не сдавался – с визгом и хрипом снова бросался на медведя.

– Тихо, тихо, сына, – шепотом сказал Юджин, когда Мишка, взяв корягу наперевес, уже хотел броситься на помощь коту.

– Он же задерет его!

– Не задерет! Рановато нам вступать. Нельзя шатуна сейчас раздражать. Если он нас увидит, разъярится всерьез.

Медведь действительно агрессии не проявлял. Вроде как играл с котом, прекрасно понимая, за кем в этой схватке настоящая сила. Но под когти взбесившегося кота подставляться ему не хотелось. Еще с минуту продолжался боевой танец слона и Моськи. И, видимо, поразмыслив, что не стоит размениваться на кошачьи кишки и ободранную шерсть, медведь развернулся и вразвалку начал уходить прочь. Кот замер на месте, дрожа то ли от злости, то ли от обиды. Тут только Юджин потихоньку позвал:

– Цезарь, Цезарь, иди сюда!

Кот почувствовал хозяев, жалобно мяукнул и повернулся. Отец взял бойца на руки. «Боже, как исхудал-то ты!»

– Бать, у него кровь, – Мишка показал на кровоточащую рану в кошачьем боку. Только сейчас они заметили, что рана глубокая, прямо месиво, видно, Потапыч действительно махнул лапой нешуточно. Отец снял куртку, в нее, как ребенка, завернул кота и, приговаривая успокаивающие пестушки, скорее пошел к дому. Мишка отбросил корягу в сторону и рванул за отцом.

Цезарь действительно был для них как ребенок. Роза сразу поставила греть воду, купала кота осторожно, как будто это был не вчерашний бродяга, а самый что ни на есть малыш. Цезарь мужественно терпел боль и потом, когда маленькими ножницами Роза состригала шерсть и обрабатывала рану зеленкой. «Ранка-то с наперсток! – вертелся Юджин вокруг невестки. – А хлопот-то, хлопот сколько!» Будь Цезарь настоящим человеком, наверняка бы орал от боли на весь русский Кадьяк. Матерился бы на чем свет стоит! Крыл бы самыми задиристыми словами и хозяев, которые начинали раздражать заботой, и медведя, проснувшегося не вовремя в густых американских лесах, да и сами бы американские Штаты так бы обложил хорошим русским матом, что мало бы не показалось самому президенту Линдону Джонсону. Если бы знал Цезарь в тот момент, что такое ад, то обязательно бы рассказал всем, что такое адская боль. Но в тот момент даже на мяуканье не было сил. Хватало только на то, чтобы моргать остекленевшими глазами и стискивать зубы.

– Неплохо у нас Страстная-то началась, – перекрестился на следующее утро Юджин, глядя в угол на божницу, сколоченную своими руками, – как и полагается – со страстей. Ничего, ничего, еще недельку потерпеть, а там, даст Бог, Христос воскресе, а мы, грешники, снова за работу.

Как раз на Светлую седмицу выпадала новая вахта. Мужики долго спорили, стоит ли на Пасху работать, но рыбу упускать было неразумно, посоветовались со строгим Феодосием – он благословил. Праздники праздниками, а экономика общины – отдельная песня. Здесь слабину давать не нужно. Только разрешил Феодосий в море выходить поздним вечером, пока мужики после разговения очухаются. На том и порешили.

Правду говорят, что на кошках и собаках зарастает все с невиданной скоростью. И пары дней не прошло, а Цезарь стал снова обычным котом. Прыгает, стены дерет, ест тоже неплохо. Нормальный, в общем, стал кот. Бойца в нем выдавала только проплешина на правом боку и слегка надорванное ухо. Но за ухо Мишка с отцом ответственности не несли: он к ним в дом пришел уже таким, раненым.

Все было спокойно несколько дней. А вот вечером Чистого Четверга Цезарь заволновался не на шутку. Сначала жалобно по-кошачьи ныл, глухо и тоскливо.

– Погода меняется. Вон ветер задувать начинает. Беспокоится Цезарь наш.

Четверг был довольно мрачным. С утра уже накрапывал дождь, небо несколько раз менялось в цвете от пепельно-серого до сизо-черного. Ветер порывами сносил старое белье, которое хозяйки заботливо развешивали во дворах.

А в пятницу кот как с ума сошел, стал за ноги хвататься, царапаться. К двери постоянно подбегал и начинал скрестись. Роза уговаривала его как могла, пока рана не зарастет – никаких прогулок, «милый котик». Но Цезарь продолжал настаивать на своем. Роза тоже чувствовала себя неважно, разбираться с котом ей вовсе не хотелось. Весь день лежала на тахте, пыталась отдохнуть от вчерашних забот – пекла куличи и красила яйца. Впервые готовилась к русской Пасхе. Стоять у печи весь день для нее было непривычным занятием, но пришлось. Отдохнуть сейчас не удавалось: кот вел себя как взбесившийся.

– Куда ж ты пойдешь, безмозглая душа? – спрашивала Роза. – В такую погоду все нормальные коты спят у печки. А ты чего?! Того и гляди, ураган начнется.

– Значит так, Маруся, запри-ка этого гулящего в ящике из-под яблок! – сурово скомандовал отец, когда вечером все семейство начало готовиться к Всенощной. Пропустить службу в Великую пятницу – грех великий, вот уж когда отмаливать бремя страстей-то надо!

– Как же я его запру, Евгений Петрович, он так орать начнет, что всех соседей перепугает. Храм через дорогу! Отец Феодосий сердиться начнет.

– А и ладно! Отпусти его, пусть идет. Может, успокоится.

Роза едва приподняла ящик – Цезарь пулей рванул в сени. Разбираться с котом было совсем некогда. На колокольне Воскресенского храма забили колокола, приглашая прихожан на Всенощную службу. На улице разыгрывалась настоящая буря[30].

– Так, отроки мои, я пошел в храм, а вы подтягивайтесь, пока Часы читают, – сказал отец и вышел из избы. Цезарь радостно шмыгнул за ним.

– Роз, тебя чего скрутило-то? – поинтересовался Мишка. Роза, опершись на косяк, замерла в дверях.

– Ничего, ничего. Тянет что-то. Сейчас пройдет, – Роза присела на табурет. – Ты, Миш, тоже иди. Я попозже приду. Приберусь здесь и приду.

– Роза! Да что с тобой?!

Она опустила глаза, выдохнула и тихо, как бы извиняясь, сказала:

– Не знаю, как тебе сказать. Кажется, мы ждем ребенка.

Роза побледнела и дышала тяжело. В этот момент хлопнули ставни. Мишка коротко бросил: «Я сейчас» – и рванулся вон. Выбежал из дома, прикрыть их, чтобы не разбилось окно. Дождь хлестал по лицу. В воздухе ясно слышался нарастающий гул. Казалось, земля под ногами дрожит. Откуда-то сверху послышался страшный треск. Мишка увидел, как старый тополь повалился на угол дома, крона потащила за собой кусок кровли. Обратно в дом. Резко рванул дверь.

– Роза, беги! Быстро! Выходи из дома!

Роза, забившись в кухонный угол, дрожала от страха.

– Беги, кому сказал! В храм! Быстро!

Мишка уже хрипел от испуга. Метнулся к отцовской божнице, быстро перекрестился, снял с полки Спаса. Образ этот отец тащил с собой из Аргентины и Мигелю тогда сказал: «Гореть все будет синим пламенем, а Спаса, сын, береги, больше жизни!» Оглянулся: за окном стихия бушует, в сенях испуганная Роза. Лампаду задул, сорвал занавеску с окна, наспех икону в тряпку завернул. Роза, кажется, начала терять сознание от всего происходящего.

Схватил ее за рукав и чуть ли не волоком вытащил наружу. Опомнилась она только на воздухе. Дождь бил наотмашь. До храма по тропинке через палисадник метров двести. Недалеко, но преодолеть их непросто. Знакомая утоптанная тропинка к храму превратилась в месиво грязи. Пришлось пробираться вперед, держась за кусты по краям. Мишка, одной рукой обнимал Розу и толкал ее вперед, другой – закрывал от дождя. Хотя в круговерти ветра и дождя едва ли можно было закрыться ладонью. Икону в ветоши прижал, как щит, к животу. Роза старалась идти, но слабость тянула вниз. Мутило сильно. На полпути не сдержалась, стошнило. Мишка на краю тропинки сгреб в горсть мокрого снега, умыл ей лицо. Дорожка казалась вечной.

Из храма на помощь им уже бежали люди. Отец подхватил Розу.

– Ой, Маруська, что с тобой? Бледная-то какая! Жива?

Кто-то из мужиков взвалил на себя ослабевшего Мишку. Он выдохнул, так идти гораздо легче. Земля под ногами гудела уже в полную силу. В храме было много людей, стоял взволнованный гомон, но, по крайней мере, ни дождя, ни ветра. Мишке протянули горячую кружку. Розу укрыли большим пуховым платком.

Служба в храме в Страстную пятницу – дело особое, верующие вспоминают страдания Христа. К тому моменту, когда Мишке и Розе помогли подняться в храм, стихия бушевала уже в полную мощь. «Землетрясение, конец света грядет…» – кто-то прошептал у алтаря. И в общем гомоне эти слова разлетелись, как стая птиц. Кто-то застыл в ожидании катастрофы, кто-то успокаивал расплакавшихся, как по команде, детей, кто-то прижимался друг к другу. Юродивый Гринька в углу, стоя на коленях, неистово крестился и шептал свою молитву. Как положено на вечерней службе Страстной седмицы, плащаницу с изображением Христа уже внесли в алтарь, отец Феодосий, поняв, что главное дело сделано, вышел на амвон. «Молимся ко Господу, еже избави ны от труса, потопа, глада, огня, града, меча и от всех врагов видимых и невидимых…» Общая молитва вскоре зазвучала неожиданно мощно. Даже те, кто обычно что-то бурчал себе под нос, вдруг запели во весь голос, искренне моля Бога об обуздании стихии. Словно соревнуясь с людьми, природа сделала новый ход. Громогласное «Аминь» резко продолжилось звуком разбитого стекла. Рама в окне не выдержала, покосилась, и стекло большого окна с треском обрушилось в храм. В раскрывшуюся дыру хлынул мощный поток воды. Огоньки свечей на каноне дрогнули. Женщины заметались, убирая детей. Вода, стекло, крики – все смешалось в темноте храма, едва подсвеченной огоньками лампад.

Староста храма Никита Быстров, огромный рыбак с густой седой бородой, коротко скомандовал своим. Тут же большую икону Николы Чудотворца сняли со стены и закрыли проем окна, с рухнувшей рамой. Щели забили тряпками. Вода прекратила течь внутрь. Свечи снова зажгли, насколько это было возможно. Формальная служба закончилась, люди уже тихо молились, сидя на полу. Детям постелили верхнюю одежду, у кого что нашлось.

Роза очнулась под утро, под головой у нее оказалась туго свернутая куртка Юджина, в ней завернутая в занавеску семейная икона. Открыла глаза, Мишка спал, облокотившись на отца, тот сидел неподвижно, стараясь не потревожить покой сына. Под глазами черные круги, на лице усталость. Он как будто постарел за одну ночь на десять лет. Улыбнулся, шепотом сказал: «Ну что, Маруська, проснулась? Жива? Господь вроде уберег».

– Проснулась. Что теперь будет?

– Как что? Мишка мне все сказал. Будет внук, надеюсь!

«Маруська» ей уже больше нравилось, чем аргентинская «Роза», так Юджин звал ее с крещения. Поначалу ей это было очень непривычно, а вот сейчас в утренней тишине храма вдруг понравилось. Везде, где возможно, на полу храма спали люди. Спали в обнимку, защищая друг друга и согревая детей. В окна уже пробивался белый утренний свет. После адской страстной ночи мир казался раем. Тихая Суббота, как и положено, начиналась тихо. Теперь Розе очень хотелось жить. Тем более она точно знала, что теперь начинается новая жизнь. Не Роза она вовсе, а Мария. Не одна она теперь даже наедине с собой, а вдвоем. И несмотря на ужасы, которые пришлось пережить, Воскресение все равно наступит. И оно уже где-то близко здесь, в Воскресенском храме.

– Марусь, ты как? – услышала она голос Мишки, который тоже проснулся и тревожно смотрел на нее. Протянул руку и осторожно погладил ее живот.

– Все в порядке. Все в порядке, – повторила она мягко. Жить теперь им двоим нужно долго. Если конец света не случился, значит, Богу зачем-то это нужно.

Отец устало улыбнулся, глядя на них:

– Молодежь моя, Нестором пацана назовите. Будет кому про нашу жизнь написать.