«Дело в том, – заявила 14-летняя Минни Томас в 1871 году, – что меня мало что волнует, кроме мечтаний о величии, благородстве и славе, но этого я никогда не смогу достичь». Однако она действительно прославилась – как Марта Кэри Томас, президент колледжа Брин-Мор, борец за права женщин. В колледже она создала среду, которая способствовала развитию амбиций у других мечтательниц. В раннем подростковом возрасте она надеялась показать, «что женщина, которая заново пережила все битвы былых времен, читая вдохновенные страницы Гомера, Вергилия, Геродота <…> увлеченная Карлейлем и “чуть очарованная” Эмерсоном <…> не меньше соответствует божественному предназначению для женщины, чем легкомысленная бабочка в бальном зале или невежественная восковая кукла, которыми они восхищаются». Этот отрывок раскрывает постоянные акценты юности Томас: ее страстное увлечение книгами, возможности женского героизма, которые она находила в классических произведениях, феминистские взгляды, направленные на стирание, а не подчеркивание половых различий, и убеждение, что интеллектуальные занятия, даже те, которые обычно ассоциируются с мужчинами, не лишают женщину женственности. Тот же отрывок демонстрирует взаимосвязь между чтением Томас и ее амбициями, поскольку дальше в нем говорится: «Моя самая большая надежда и стремление – стать писательницей, эссеисткой, историком, писать искренние, правдивые книги, которые могут внести свой вклад в возвышение человечества»[418].

В значительной степени книги служили пищей для юношеских мечтаний Томас, перенося ее «куда-то еще», в место, более подходящее для героических свершений, чем то, где она реально находилась, которое она считала прозаичным и которое, как она понимала с раннего возраста, накладывало серьезные ограничения на женские устремления[419]. Она также знала, что само по себе чтение не может служить достижению более масштабных целей, подразумевая, как и для многих других, пустые мечты и отсутствие цели[420]. Но Томас не просто сражалась в битвах былых времен. Она была на передовой в волнующем современном соревновании – попытке обеспечить женщинам такое же образование, как у мужчин. Пока она стремилась к «величию, благородству и славе», как авторы, чьи имена записывала, ее дневники «вибрировали» от непреодолимого желания поступить в колледж[421]. Получив степень бакалавра, но не зная, что делать дальше, она обратилась за интеллектуальной и эмоциональной поддержкой к членам литературного кружка в Балтиморе, которые разделяли ее восторг от отказа от священных убеждений буржуазных викторианцев. Именно эта группа – «Вечер пятницы» (The Friday Night) – стала ориентиром для Томас, как семья для Гамильтонов.

Хотя Томас и находила это общение приятным, она понимала, что сосредоточенность исключительно на культуре не может принести личной и финансовой независимости. Когда она попыталась перейти от подростковых мечтаний к взрослым решениям, ей пришлось обуздать свою страсть к «блужданию по литературе» – источнику удовольствия и стимулу для воображения, которые были связаны с более ранней эпохой ее жизни и не могли сохраниться в условиях взрослых обязанностей[422].

Томас родилась в 1857 году и была старшей из восьми выживших детей Джеймса Кэри Томаса и Мэри Уитолл Томас[423]. Ее родители были ортодоксальными квакерами, активными членами Балтиморского общества друзей[424]: отец – проповедник-мирянин, мать – секретарь Женского собрания, оба вели библейские уроки. Несмотря на то что семья постоянно росла (и часто испытывала нехватку средств), Томасы были достаточно обеспеченными людьми: Джеймс был известным врачом, и родители Мэри тоже были состоятельными людьми. Но они не были типичными буржуазными потребителями культуры: их религия запрещала такие мирские увлечения, как театр, романы, популярная музыка, а также выставление себя напоказ в любом виде. Общество друзей, однако, разрешало поэзию, и «полный набор “британских поэтов”» пробудил в Кэри Томас любовь к стихам на всю жизнь. Хотя религия в этой семье стояла на первом месте, родители Томас не были суровыми людьми и иногда нарушали правила: так, они прятали свое пианино, когда приезжала бабушка Уитолл[425].

Жизнь Томас круто изменилась вскоре после ее седьмого дня рождения, когда в ходе несчастного случая на кухне ее охватило пламя и она получила настолько сильные ожоги, что родные опасались за ее жизнь. Даже когда непосредственная опасность миновала, боль сковывала ее на протяжении нескольких месяцев и была настолько сильной, что Томас приходилось носить в специальной корзине. Пока она выздоравливала, приступ брюшного тифа снова поставил ее жизнь под угрозу. Длительная болезнь, которая заставила ее жить в воображении, а не в реальности, повысила ее восприимчивость к литературным произведениям[426]. Рассказы и стихи, которые читали и декламировали ее мать и тети, стали для нее спасательным кругом. Особенно «Тысяча и одна ночь», которую Томас просила у матери перечитывать снова и снова. Она также начала свой первый дневник, диктуя мысли матери, которая редко отходила от нее и была единственной, кому разрешалось перевязывать болезненную рану на ноге, которая никак не заживала[427].

В автобиографических заметках и воспоминаниях Томас связывала чтение с формирующимся чувством собственного «я». С выздоровлением пришла свобода: «После 18 месяцев вынужденного молчания, когда я лишь слушала чтение и разговоры матери, ее сестер и подруг <…> и когда мне читали целыми днями напролет, я встала с постели романтичной викторианкой. Думаю, перемена все равно бы произошла, но, вероятно, медленнее. <…> А потом я начала читать сама, началось мое образование, и мой детский мир изменился»[428]. Здесь Томас отождествляет себя с литературой и методом чтения, которые способствовали самопознанию. Акцент романтических поэтов на эго и самосозидании естественным образом привлек девушку, которая стремилась найти новые возможности для женщин. Шелли – образец непонятого интеллектуала и бунтаря против общества – был ее особым фаворитом. Его творчество помогало ей в трудные моменты.

Томас изо всех сил старалась наверстать упущенное время. Она организовывала для младших братьев и сестер игры по мотивам литературных произведений, включая «Путешествия Гулливера», «Путешествие Пилигрима» и «Хижину дяди Тома»[429]. Вместе с несколькими кузенами и кузинами она создала тайное общество с целью повеселиться, в том числе и в интеллектуальном смысле. Чем бы она ни занималась, она делала это с большим энтузиазмом, будь то лазанье по деревьям, катание на коньках или проведение лабораторных экспериментов, коллекционирование жуков и препарирование мышей (в 14 лет она хотела стать врачом и возмущалась, когда это стремление считали недостаточно женственным)[430]. В ретроспективе среди всего этого выделялась именно ее литературная деятельность. «Школа занимала второстепенное место», – вспоминала она, утверждая, что непрерывно читала с момента выздоровления до поступления в пансион в 15 лет[431]. За два года до того, как уехать из родного дома, она завела дневник, альбом с цитатами и составила списки любимых стихов и прочитанных книг. Она также писала стихи и рассказы и отправила по одному из них в журнал Harper’s – оба были «с уважением отклонены»[432].

Как и другие сознательные родители, Томасы следили за чтением своей не по годам развитой дочери[433]. Оглядываясь назад, она подчеркивала ограничения со стороны родителей, что согласуется с ее самопрезентацией бунтарки. Однажды, когда миссис Томас заметила «безумно возбужденный» вид Минни, пока та слушала, как отец читает «Иври» (Ivry) Маколея – словно она сама на поле боя с Генрихом Наваррским, – она напомнила дочери, что «это всего лишь поэзия». В другой раз, как рассказывает Томас, ее отец «выхватил» у нее из рук экземпляр «Дон Жуана» Байрона, «бросил его в огонь и подождал, пока тот сгорит дотла, что заняло много времени»[434].

Несмотря на религиозные принципы и строгий надзор, родители Томас предоставили своей дочери значительную свободу в выборе книг, как и во многих других вопросах. Она могла неограниченно пользоваться «старой доброй библиотекой» дяди, который жил по соседству, где имела доступ ко «всей английской классике прозы»[435]. Она также посещала платную библиотеку Балтимора по подписке, где хранились самые разные книги, от «Девочек с Зеленой горы» (The Green Mountain Girls), которую Томас в 13 лет назвала «самой дрянной на свете аморальной жалкой книгой янки», до «четырех больших томов» истории еврейского народа Иосифа Флавия, которые Мэри Томас выбрала однажды, пока Минни не видела. (В итоге они остановились на компромиссном варианте – «Царе из дома Давида» (The Prince of the House of David) преподобного Джозефа Холта Инграма, который рассказывал о служении Иисуса.) К тому времени Томас уже была страстной читательницей, которая жадно глотала книги любого культурного уровня: Рёскин об архитектуре, «Том Браун в Оксфорде» Томаса Хьюза и произведения того жанра, к которому она отнесла «Девочек с Зеленой горы». Незадолго до этого она начала изучать греческий язык – необычное занятие для девушки[436].

При всей своей браваде в детстве и подростковом возрасте – единственная среди своих одноклассников она заявляла, что восхищается Наполеоном, – грандиозные, хотя и размытые амбиции Томас перемежались с приступами страха оказаться недостойной. Комментируя одно ее грустное эссе, ее учительница отметила «всю силу чувства и неудовлетворенного желания»[437]. И дневник в романе миссис Гаскелл «Крэнфорд» (Cranford), в котором персонажи сначала перечисляли, что они хотели сделать, а затем то, что им удалось сделать, вызвал комментарий: «Каким печальным был бы такой список у меня». Лучше было бы жить в эпоху рыцарства, «когда, по крайней мере, можно было бы испытать удовлетворение от смерти в крестовых походах и жизни ради какой-то цели»[438]. Ощущение, что ее жизнь была спасена ради высшей цели, может объяснить как силу ее устремлений, так и страх потерпеть в них неудачу. О том, что жизнь ненадежна, она знала как по собственному опыту, так и по внезапной смерти Фрэнка Уиталла Смита в 1872 году. Это был ее любимый кузен, с которым она делилась книгами и мечтами. Его похоронили в день его 18-летия[439].

Знакомство с книгой, которое произошло два года спустя, подчеркивает то, каким увлеченным читателем была Томас. Книга называлась «Синтрам и его спутники» (1814) барона Фридриха де ла Мотт Фуке, и это был популярный рассказ о христианском рыцаре, которого испытывают его спутники – Грех и Смерть[440]. Томас не позволила тете читать ей эту книгу во время выздоровления, потому что «она так страшно меня взволновала, что я не могла вынести, чтобы она дочитала ее, опасаясь, что он в конце концов потерпит неудачу». Желая отвлечься от себя самой, она наконец предалась чтению книги ноябрьским вечером, когда ей было 17 лет.

«Когда я бродила по холмам с Синтрамом и его странными спутниками, Грехом и Смертью, ощущая пугающую силу его беспокойной страстной натуры, которая прорывалась снова и снова, я поняла, почему мне не удалось дочитать книгу. Когда я ее все же дочитала, то легла на землю, плача и всхлипывая. Я ничего не могла с собой поделать – это дикая, прекрасная история о бесконечной борьбе человека, который должен подчинить себе Грех и свою природу, чтобы общаться со своим Родителем. Для многих подобных Синтраму Смерть и правда нежный друг, по которому тоскуют»[441].

В основе сюжета лежит борьба Синтрама со своей «беспокойной страстной натурой», которая побуждает его к дурным мыслям и поступкам. Пройдя через множество испытаний, он в конце концов добивается успеха в своих поисках и становится образцовым рыцарем, в отличие от своего отца, который так и не смог обуздать свой свирепый нрав. Эмоциональная реакция Томас на судьбу героя не только выдает в ней увлеченную читательницу, но и позволяет предположить, что она до сих пор ощущала последствия своей ранней встречи со смертью. Вероятно, в доме, в котором ощущали неподдельное присутствие Сатаны и ежедневно возносились молитвы о ее душе, в основе страха Томас лежала религиозная тревога[442]. Ее рыдания после долгих лет этой подавленной тревоги говорят об облегчении как для героя, так и для нее самой.

Опыт чтения «Синтрама» Томас помогает ответить на вопрос о том, как литературное произведение закрепляется в психике человека – в данном случае еще до того, как было прочитано, – и как влияет на мысли и чувства. Читая «Синтрама» в выбранный ею момент, Томас испытала болезненные эмоции из прошлого на безопасном расстоянии, выходя за рамки своего субъективного опыта. Психологи считают такой исход одним из самых сильных эффектов от чтения художественной литературы. Томас, будучи не только эмоциональным читателем, но и аналитиком, объяснила, как «Синтрам» стал ее частью: «Рассказ, правдивый или нет, если он изображен верно – будь он о какой-то страшной борьбе или о страстной любви – становится образцом для всего последующего. В этом и заключается секрет способности «Синтрама» волновать – как и Шекспира – и что более удивительно, все, материальное и духовное, настолько переплетено, что любое объективное обстоятельство имеет свое отражение в субъективной жизни человека»[443]. Читая эту рыцарскую историю, она смогла «пережить заново некоторые модели опыта и в то же время <…> поразмышлять о том, что из этого следует»[444]. В целом это книжное знакомство показывает необычайную чувствительность Томас к литературным впечатлениям и их значимость в ее субъективной жизни.

Связь между амбициями Томас и ее манерой чтения можно проследить по ее реакции на две любимые книги ранней юности: «Маленькие женщины» и труд Карлейля «Герои, почитание героев и героическое в истории» (On Heroes, Hero-Worship, and the Heroic in History, 1841). Довольно странно ставить их в один ряд, но в феминистском прочтении Томас обе книги способствовали мечтам о славе, особенно литературной. Мы видели, что, когда Томас начала вести свой дневник в 1870 году, она сделала это в образе Джо Марч: «Не буду сентиментальной / Нет-нет, это не для Джо (девочки, а не мальчика)». Имитация литературного персонажа была обычной практикой среди молодых авторов дневников, которые пытались сформировать собственную идентичность. У Томас были веские причины выбрать Джо. В первой половине романа Джо отвергает сентиментальность и традиционную женственность, как и Томас: в первой записи она саркастически упоминает о том, что она «юная леди» – состояние, которому она сопротивлялась, несмотря на увещевания отца. Джо была «книжным червем» и полна амбиций: как и Томас, она хотела совершить что-то «великолепное». Но, возможно, самое важное заключалось в том, что она была успешной писательницей, которой платили за ее труд. Героиня Олкотт привлекала, потому что как «Джо (девочка, а не мальчик)» она демонстрировала, что женщина может не только быть писательницей, но и иметь другие устремления[445].

Подражание Джо демонстрирует, как чтение позволяло женщинам воплощать в жизнь фантазии о достижениях: сначала в ролевых играх в раннем подростковом возрасте, а позже, при определенных обстоятельствах, и в жизни. В течение двух лет «Маленькие женщины» занимали важное место в отношениях Томас с ее ближайшими друзьями детства – Фрэнком Смитом и Бесси Кинг, дальней родственницей. Томас вошла в образ Джо в 1868 году, когда героиня Олкотт впервые появилась на литературном горизонте, а Фрэнк взял на себя роль «Лори». Эти прозвища какое-то время сосуществовали с более ранними литературными псевдонимами – Миннегага и Гайавата. Воплощение Томас в образе индейской девушки из книги Лонгфелло скорее играло с ее детским именем, Минни, нежели было серьезным олицетворением с ней. С героиней Джо Марч все было иначе. Кинг, которая, очевидно, приняла второстепенную роль Овини в более ранней игре, безуспешно пыталась стать Джо – единственной приемлемой героиней «Маленьких женщин» в этом кругу. Фрэнк написал Минни, что Бесси должна решить, «кем она хотела бы называться, если не будет Джо Второй, или Мег, или Бесс, или Эми, или Дейзи, или кем-то еще, кроме Джо Первой, раз уж ты будешь ею». Вместо того чтобы играть вторую скрипку, Бесси выбрала Полли – очаровательную героиню «Старомодной девушки», свежего романа Олкотт[446].

Хотя в «Маленьких женщинах» сочетаются романтический и приключенческий сюжеты, именно приключенческий больше всего увлек Томас. Заявление Джо о том, что «я хочу совершить что-нибудь выдающееся – что-нибудь героическое или удивительное <…> Я думаю, что буду писать книги, стану богатой и знаменитой», предвосхищает манифест Томас, с которого начинается эта глава[447]. Спустя годы, когда Томас начала обучение в аспирантуре в Германии в 1879 году, Кинг признала важность их детских игр: «Сегодня я почему-то вспомнила те ранние дни, когда наш горизонт был столь ограниченным, но все же полным света, и наш путь лежал перед нами так ясно. Все это произошло из-за перечитывания книг мисс Олкотт, которые сейчас являются квинтэссенцией мещанства, а тогда были нашей Библией. <…> Разве ты не помнишь, что стать “Джо” было верхом амбиций?»[448] Таким образом, «Маленькие женщины» – это ключевой текст в формировании субъектности Томас, и ее фантазии были скорее общими, а не личными.

В раннем подростковом возрасте у Томас также была склонность к романтическим историям, которую «Маленькие женщины» не могли удовлетворить. Ее грандиозные видения скорее напоминали сюжеты, которые традиционно разыгрываются героями-мужчинами. Томас погружалась в истории как с женскими, так и с мужскими персонажами, ассоциировала себя как с вымышленными, так и с реальными героями, а также с самими авторами. Рыцарские сказания (которые они с Фрэнком Смитом использовали в своих мечтах о будущем), классическая литература и «Герои» Карлейля – все это служило Томас материалом для ее грез наяву. В 14 лет она заявила, что «Герои» «заинтересовали меня больше, чем любая другая книга, которую я когда-либо читала». В тетради за 1871–1872 годы цитаты из Карлейля преобладают в разделе «Избранная проза». Спустя годы Бесси Кинг прислала ей экземпляр книги Джеймса Энтони Фруда о жизни Карлейля «в память о давних временах, когда он был для нас пророком, – ты должна найти время взглянуть на нее»[449].

Причудливая риторика Карлейля затрудняет чтение для нынешнего человека, но в свое время она волновала его современников и оставалась любимой молодыми людьми на протяжении почти всего столетия[450]. Начиная с яркого вступительного заявления – «…всемирная история, история того, что человек совершил в этом мире, есть, <…> в сущности, история великих людей, потрудившихся здесь, на земле»[451], – «Герои» поддерживают индивидуальные действия таким образом, чтобы вдохновить молодых идеалистов не только восхищаться ими, но и действовать согласно идеям героизма. Влияние Карлейля, для которого «именно такого писателя-героя мы должны считать самой важной личностью среди наших современников. <…> То, чему он поучает, весь мир станет делать и осуществлять», очевидно, в стремлении Томас на пике юношеского романтизма писать «искренние, правдивые книги, способные сыграть свою роль в возвышении человечества». Спустя долгое время после того, как Карлейль перестал быть пророком, его проза находит отклик в утверждении 24-летней Томас: «Поклонение герою или, скорее, поклонение гению – это одно из проявлений религиозного инстинкта, в который можно вложить сердце и душу»[452].

Все модели Карлейля – герой как божество, пророк, поэт, священник, писатель и вождь – мужского пола. Почему же они привлекали Томас? К тому времени, когда она прочитала «Героев», она уже была феминисткой и решила доказать, что женщины интеллектуально равны мужчинам, – проект, который она позже реализовала в Брин-Море: «Как несправедливо, как недальновидно, как совершенно непостижимо отрицать, что женщин следует обучать, и что еще хуже – отрицать, что у них равные мужчинам умственные способности. Если я выживу и повзрослею, моей единственной целью и главной задачей будет (и есть) желание показать, что женщина может учиться, может рассуждать, может конкурировать с мужчиной в великих областях литературы, науки и гипотез, которые открываются перед XIX веком, что женщина может быть настоящей женщиной, не тратя все свое время на наряды и светскую жизнь». С таким мировоззрением Томас не сделала бы Карлейля пророком, если бы чувствовала, что он исключает ее[453]. Вместо этого она включила себя в текст, прочитав обобщенное «мужское» как инклюзивное, а не эксклюзивное, в соответствии с волнующим феминистским отрывком из «Джен Эйр» в ее тетради: «женщины испытывают то же, что и мужчины <…> вынужденные жить под суровым гнетом традиций, в косной среде, они страдают совершенно так же, как страдали бы на их месте мужчины»[454][455].

Различные критики полагают, что женщины видят себя только в женских персонажах или что чтение «с мужской точки зрения» неизменно вредно, или и то и другое. Такая интерпретация неоправданно ограничивает читательниц ролью пассивной наблюдательницы или в лучшем случае – энергичной героини[456]. Учитывая творческие возможности, открывающиеся при чтении, такой подход представляется слишком ограниченным. Критик Кора Каплан более глубоко подходит к вопросу, предполагая, что литература может предоставить читателю множество точек входа и возможность отождествления как с героями, так и с героинями, без занятия фиксированной субъектной позиции[457]. Каплан фокусируется на романтических фантазиях, но, как и в случае с Синтрамом, женщины вроде Томас умели вживаться в героические и словно бы неромантические роли. (Рассказы о рыцарстве были особенно привлекательны для тех женщин, которые обращали внимание на приключенческие сюжеты.) В дофрейдову эпоху самосознание еще не было так развито, что несомненно способствовало такому универсальному прочтению, равно как и новообретенная терпимость к девчонкам-сорванцам – по крайней мере до 17 лет или около того, когда от девушек ожидали, что они оставят в стороне занятия, обычно считающиеся мужскими[458].

Что касается доступных им вымышленных героинь, многие современницы Томас считали, что им не хватает необходимых героических качеств, или же они слишком идеальны. Юная подруга Джейн Аддамс заметила о героине «Холодного дома» (Bleak House): «Эстер – персонаж, которым можно вечно восхищаться и превозносить, но существуют ли такие на самом деле?»[459] Будучи студенткой Колледжа Уэллсли, Кэтрин Ли Бейтс, автор песни America the Beautiful[460], писала о героине романа Уильяма Дина Хоуэллса «Леди из Арустука» (The Lady of Aroostook): «Мы отрицаем, что Лидия Блад – цвет нашего национального девичества, а тем более представительница хваленого типажа американской героини, ибо преобладающей чертой героизма должна быть активность, видимая или невидимая, а эта девушка пассивна, как деревянный ангел или восковая роза, без шипов и аромата»[461]. Писательницы предлагали более многообещающие примеры для подражания, и молодые женщины восхищались, читали и узнавали о жизни Элизабет Барретт Браунинг[462] и Джордж Элиот. Они также читали о королевах и реформаторшах разных мастей. Для тех, кто искал приключений, вымышленные и реальные герои-мужчины открывали интересные перспективы, хотя и не были исключительными образцами для подражания.

В культуре даже было принято, чтобы молодые женщины считали местоимение «он» инклюзивным. Примерно в то же время, когда Томас читала Карлейля, Виктория Вудхалл и другие феминистки утверждали, что, поскольку женщины являются «людьми», они уже получили гражданские права в соответствии с 14-й и 15-й поправками к Конституции США[463]. Некоторые писатели Викторианской эпохи открыто учитывали женщин в своих определениях героизма. И хотя герои Карлейля были исключительно мужчинами, как и «выдающиеся люди» Эмерсона, повсеместное поклонение гению в ту эпоху распространялось на оба пола. В университетском сочинении на тему «Некоторые из выдающихся людей современности» Томас без стеснения назвала Джордж Элиот выдающейся романисткой[464].

За три года до этого, в возрасте 15 лет, Томас вместе с Бесси Кинг воплотила в жизнь фантазию о женских литературных достижениях. В ее центре была «библиотека с кучей великолепных книг, с постоянно ярко горящим дровяным камином, темно-малиновыми шторами и мебелью, большими мягкими креслами, где мы могли сидеть, потерявшись в книге, целыми днями». Их спутниками были далеко не праздные мечтатели, а писатели и лабораторные ученые, о которых люди говорили: «Их пример возбуждает меня, их книги облагораживают меня, их поступки вдохновляют меня, они женщины!» Таким образом, Томас трансформировала образ чтения как пассивного занятия для школьниц в целеустремленную взрослую деятельность. Гендерный символизм пронизывает это видение: мужская амуниция библиотеки сопровождается присвоением мужских или андрогинных имен. Томас и Кинг стали Рашем и Рексом, последнее – игра с именем Кинг и, как объяснила Томас, означает «королева». Здесь, как и везде в своих ролевых играх, Томас, похоже, переродила героя-мужчину в женщину. Она также представляла себе будущее, которое выходит за пределы гендера[465].

Эта фантазия Томас предвосхищала ее будущую жизнь в колледже Брин-Мор: обстановку, интеллектуальную атмосферу и феминистские устремления в компании других женщин. Здесь 15-летняя девушка могла «написать свою жизнь, прежде чем прожить ее», как выразилась Каролин Хейлбрун. Это была жизнь, в которой Томас вдохновляла других женщин своими идеалами и примером и облагораживала их своими книгами. Не столь важно, что она не обрела славы как писательница, зато книги стали лакмусовой бумажкой для ее фантазии – опять же общей с другими женщинами, – в которой Томас представляла себя героиней в духе Карлейля[466]. Возможно, эти ранние мечты вспомнились ей десять лет спустя, когда она сообщила матери о своем триумфе – получении степени доктора философии с отличием в Цюрихском университете: «Приветствуйте героя-победителя»[467].

Юношеские мечты Томас могли быть более грандиозными, чем у некоторых других, а выражала она их более бурно. Но ее серьезные амбиции и страсть к чтению были распространены среди белых женщин из среднего и высшего среднего класса, которые росли в Америке времен Позолоченного века. Многие из них также стремились «добиться чего-то в жизни». Некоторые из этих женщин, отнюдь не праздные мечтательницы, впоследствии достигли выдающихся успехов в науке, медицине, социальном обеспечении и реформах. Представительницы Прогрессивного поколения были в авангарде, хотя и смущались по этому поводу, и часто считали себя «первым» поколением женщин, которые смогли получить высшее образование. По мнению Джейн Аддамс, они являлись «особым поколением», а литературный критик Вида Скаддер называла их женщинами, которые могут «добиться значимости, если захотят». Для привилегированных женщин поколения Томас мечты о славе часто рождались из книг[468]. А при правильных обстоятельствах мечты могли стать реальностью[469].

Выражая свои желания и присваивая смыслы, современницы Томас пробовали разные образы, причем некоторые из них противоречили идее «истинных женщин», которыми им предстояло стать. Так, Джейн Аддамс признавалась в любви к новому и более свободному персонажу. Утверждая, что ее любимой детской сказкой была «Ундина», Аддамс сравнивала водяного духа с Белой Дамой из «Монастыря» (The Monastery, 1820) Скотта, которая «обладает для меня особой привлекательностью, есть что-то великолепное в идее не иметь души, делать то, что тебе нравится, не чувствуя ответственности перед самим собой». Идея Джейн Аддамс без души поражает, ведь именно ее одухотворенность больше всего удивляла тех, кто знал ее взрослой; даже в детстве она была известна своей серьезностью. Для Аддамс эта роль была осознанно игривой, временным развлечением. Но книги также предлагали образцы, с которыми можно было сравнивать себя, как в случае с Агнес Гамильтон. Эмили Грин Болч – экономист, общественный деятель и лауреат Нобелевской премии мира – с удовольствием вспоминала произведения Марии Эджворт и Шарлотты Янг, которые «в значительной степени строились вокруг героини, у которой была миссия»[470].

Томас была не единственной, кто проявлял больше интереса к приключениям, чем к романтическим сюжетам, и к женскому героизму больше, чем к традиционным героиням или прекрасным принцам[471]. Мэри Уайт Овингтон в начале своих мемуаров предлагает несколько истоков своей дальнейшей карьеры лидера Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (National Association for the Advancement of Colored People, NAACP): «У каждого ребенка с воображением, который имеет доступ к книгам или слышит рассказы о романтическом прошлом, – а прошлое становится романтическим, когда о нем рассказывают, – есть галерея героев, о которых он любит размышлять». Среди ее героев были Роберт Брюс[472] и Эрлинг Смелый[473], «но больше всего меня волновали и привлекали те картины, на которых были изображены беглые рабы. Я видела, как Элиза идет по льду на последнем этапе своего пути к свободе <…> Энтони Бернса, который невероятным образом сбегает в Бостон, а затем его столь же невероятным образом возвращают в рабство, и Фредерика Дугласа[474], чья история была самой драматичной, потому что он написал ее сам»[475]. Здесь Овингтон, которая была белой, смешивает настоящих людей, чернокожих и белых, с вымышленной героиней, Элизой из «Хижины дяди Тома», подразумевая огромное богатство воображения. Для Овингтон, как и для Томас, приключенческий сюжет романтичен сам по себе.

Подобная игра открывала пространство для воображения, позволяя женщинам отбросить хотя бы некоторые условности викторианской жизни и войти в мир, который они выбирали и контролировали сами. Термин «эскапизм» с его коннотациями бесполезности или чего-то похуже не подходит для понимания этого процесса. Стремящимся к успеху девушкам Прогрессивного поколения чтение предлагало не только уход от реальности, но и возможность найти себя: в их мечтах и грезах наяву зарождались новые перспективы.

Когнитивные психологи, изучающие взаимосвязь между чтением, грезами и фантазией, пытаются объяснить, как чтение стимулирует личный выбор. Для Джерома Сингера[476] грезы наяву – это «осознанное фантазийное поведение», то есть когнитивный навык, а не признак социальной неадекватности или подавленного либидо. Наряду с другими стимулами фантазии, такими как книги и фильмы, мечтательность представляет собой форму усвоенной игры, которая поощряет «более гибкий и несерьезный подход к собственным мыслительным процессам», тем самым способствуя развитию и самообладанию. С этой точки зрения люди, склонные к фантазиям, часто оказываются весьма творческими и самостоятельными, а не наивными и непрактичными персонажами, за которых их часто принимают. Поскольку мечтательность позволяет человеку обращать внимание на внутренние процессы, «создавать образы, перерабатывать неприятный опыт или размышлять о будущем в полной конфиденциальности своего разума», Сингер утверждает, что она имеет особое значение в подростковом возрасте – времени сомнений в достижениях, будущем и собственной сексуальности[477].

Как это ни парадоксально, именно статус читателя как зрителя помогает объяснить интенсивность чтения. Когда внимание отвлекается от себя и освобождается от необходимости действовать, читатель переносится «в другие миры», иногда с такой силой концентрации, что можно сказать, что чтение словно «преображает и книгу, и читателя». Теоретики чтения утверждают, что роль зрителя не только не приводит к состоянию отстраненной отчужденности, но и стимулирует желание, а не успокаивает его, и таким образом может изменить сознание. Происходит нечто важное, что читатели должны понять. Позволяя им временно отвлечься от необходимости действовать, чтение дает им возможность использовать эту свободу «для более широкой и глубокой оценки» и таким образом «изменить категории в соответствии с тем, как [читатель] относится к тем или иным вещам»[478]. Обостренные способности к воображению и чувство опосредованного участия, связанные с чтением, могут помочь людям оценить, прояснить и изменить свои чувства.

Чтение, таким образом, является не столько причиной женских амбиций, сколько средством выражения и, как следствие, усиления желаний. Томас снова проявила себя вдумчивым наблюдателем, отметив волнение (и страх), которое она испытала, увидев, что ее собственные мысли выражены кем-то другим: «Иногда, когда я читаю книгу <…> которая производит во мне изменения, я не могу сказать, дело во мне, в книге или в стихотворении. (Я думаю, возможно, это привычка мышления, которая работает вслепую за завесой, пока какое-нибудь предложение на страницах книги или в устах человека не разорвет ее, и со страстью присвоения мысль не станет моей.)» Этот отрывок предполагает как взаимные отношения между читателем и текстом, так и способность читателя придавать смысл прочитанному. Видение мысли на печатной странице позволяет читателю осознать то, что до этого существовало только «вслепую за завесой». Формулировка полуоформленной мысли или скрытого желания, их вынесение в сознание делает их доступными для дальнейшего осмысления и проработки, а значит, и для развития еще более свежих идей[479].

Тем не менее книги не могли вызвать стремление к женскому героизму, если у читательницы изначально не было такой склонности. Социальное положение, поддержка семьи и расширение профессиональных возможностей – все это способствовало развитию амбиций, а также позволяло некоторым женщинам достигать своих целей. Но в сочетании с поддерживающей семейной культурой и кругом друзей, которые поощряли женские устремления, чтение могло стимулировать житейские амбиции, предоставляя возможность осознать свои самые сокровенные потребности и желания – стремления, которые впоследствии могут быть реализованы. Особенно во впечатлительном подростковом возрасте чтение открывало в воображении целый ряд возможностей, недоступных женщинам в иных обстоятельствах. Поощряя друг в друге стремление реализовать хотя бы часть своих мечтаний, амбициозные женщины, включая Томас, совместно развивали новое понимание предназначения женщины.

Для женщины Позолоченного века в Америке одно дело было мечтать о героическом будущем, другое – строить будущее, достойное того, чтобы о нем рассказать. Томас поставила все на образование и, несмотря на первоначальные сомнения отца, окончила Корнельский университет в 1877 году после двух лет обучения. Прежде чем отправиться на учебу в Европу два года спустя, она столкнулась с проблемами, которые часто преследуют амбициозных женщин (какую работу выбрать, не будет ли гендерной дискриминации, как брак может повлиять на карьеру), а также с проблемами, характерными для ее собственного положения (растущие религиозные сомнения). В этот трудный период она находила поддержку своим мечтам у членов литературного кружка Балтимора, которые разделяли ее интеллектуальные увлечения и феминистские взгляды. Кружок «Вечер пятницы», сформированный зимой 1877–1878 годов, сочетал в себе нарочитый литературный интеллектуализм и радикальную гендерную политику с дружбой, любовью и женским общением более традиционного рода. Помимо Бесси Кинг, в группу входили Мэри Э. Гарретт, чей отец занимал должность президента железной дороги «Балтимор и Огайо», что открывало перед его дочерью двери для знакомства с такими светилами, как Герберт Спенсер и Роберт Браунинг, Джулия Роджерс, близкая подруга Гарретт, и Мэйми Гвинн, самая молодая и интеллектуально смелая из них. Их отцы были влиятельными людьми в Балтиморе: Джон Уорк Гарретт, Чарльз Гвинн, Фрэнсис Т. Кинг и Джеймс Кэри Томас были попечителями Университета Джонса Хопкинса (John Hopkins University), который открылся в 1876 году. Кинг и Томас также были основателями квакерского колледжа для женщин, который впоследствии стал называться Брин-Мор.

Когда группа начала встречаться, Кэри Томас была аспиранткой Университета Джонса Хопкинса. Хотя его попечители не допускали совместное обучение, ее приняли по специальной договоренности, которая позволяла ей учиться у Бэзила Гильдерслива, профессора классической филологии, но запрещала посещать семинары – ключевую часть системы Хопкинса[480]. Будучи единственной выпускницей университета в своем кругу, Томас также была единственной, кому нужно было зарабатывать на жизнь. Но у остальных были свои амбиции. Кинг решила «рискнуть всем ради искусства»[481]. Гарретт и Роджерс готовились к вступительным экзаменам в Гарвард не потому, что надеялись поступить (Гарвард не принимал женщин до конца следующего века, а его женское отделение – Колледж Рэдклифф (Radcliffe College) – открылось только в 1894 году), а чтобы проверить свои знания. (Позже Роджерс училась в Колледже Ньюнэм (Newnham College) в Кембридже.) Гвинн шла своим путем, не имея ни четких карьерных планов, ни явной потребности в одобрении со стороны других[482].

Женщин объединяли общие литературные интересы и самоощущение современными женщинами. Эти их качества проявились еще в подростковом возрасте, когда Гарретт, Кинг, Роджерс и Томас настояли на изучении греческого языка, который считался главным показателем интеллектуального статуса (для мужчин). В 16 лет Гарретт возразила Джону Рёскину, который в своем популярном эссе «Лилии» (Lilies) с подзаголовком «О садах королев» (Of Queens’ Gardens) утверждал, что, хотя женщины должны получать образование «почти» так же, как мужчины, им не следует изучать предметы столь же глубоко. Гарретт назвала эссе «совершенно прекрасным», но отвергла замечание Рёскина о том, «что знания женщин по более сложным предметам должны быть лишь поверхностными <…> чтобы она могла помогать своему мужу <…> Нет! Знание <…> это сила, и я, со своей стороны, сделаю все возможное, чтобы эту силу получить»[483].

В возрасте чуть за 20 лет участники «Вечера пятницы» были начинающими интеллектуалками и писательницами, которые чувствовали «мучительный стыд» из-за пробела в литературных знаниях. Они встречались раз в две недели в гостях у одной их участниц и, по словам Томас, каждый вечер писали «по две главы романа и одно-два эссе». Их общие мечты о литературной славе воплотились в коллективном романе, где участницы писали по главе, чередуясь между собой. Некоторые, включая Томас и Гвинн, приступили к написанию собственных романов[484]. Помимо своей официальной деятельности, участницы занимались совместным обучением: вдвоем или втроем они читали на немецком языке или изучали греческий. Все следили за последними выпусками английских и американских литературных журналов, бесконечно обсуждали и писали о книгах, которые их трогали. (Большинство этих книг были британскими, а позже – французскими. За исключением Генри Джеймса, они не проявляли особого энтузиазма по отношению к американским авторам, да и к Джеймсу тоже не всегда.) Некоторые ритуалы чтения, которым предавались участницы, больше соответствуют традиционным представлениям о женском времяпровождении, нежели их образу авангардных феминисток: чтение способствовало любви и исцелению – они читали друг другу стихи, чтобы вылечить головную боль[485]. Благодаря своей литературной деятельности и личной дружбе группа сформировала коллективную идентичность, которая ценила женский интеллект и независимость.

«Вечер пятницы» – феминистский литературный кружок в Балтиморе, около 1878–1879 годов. Слева направо: Кэри Томас, Джулия Роджерс, Мэйми Гвинн, Мэри Гарретт, Бесси Кинг. Фотография предоставлена библиотекой колледжа Брин-Мор

«Вечер пятницы» представлял собой форум для обсуждения авангардных идей практически на любую тему. Желая «докопаться до сути вещей», эти женщины, каждую из которых «тщательно оберегали от мира», не только ставили под сомнение истинность христианства и святость брака, но и выступали за искусство ради искусства, политический радикализм (хотя бы на время) и, что более важно, феминистскую программу, охватывающую как личную, так и общественную жизнь[486]. Отвергая все, что отдавало «мещанством» в искусстве и литературе, они разделяли презрение к обыденности, включая обычную женскую долю. Гарретт, находя «много доброты и благородства» в персонажах романа Джейн Остин «Эмма» (Emma), была расстроена тем, что ни у одного из них не было «ни малейшего желания <…> подняться над серой повседневностью своей жизни»[487].

Женщин привлекали авторы трансгрессивной литературы, они считали себя передовой группой, «нашими избранными», по словам Кинг, “nous autres”[488] – по словам Томас[489]. Последняя с ранних лет увлекалась творчеством Шелли и в подростковом возрасте воспринимала его «безбожные взгляды» с «болезненным восторгом»[490]. Под влиянием Гвинн теперь она называла своим наставником Уильяма Годвина – тестя Шелли и философа-анархиста. Труд Годвина «Исследование о политической справедливости» (An Inquiry Concerning Political Justice, 1793) представлял собой мощную критику неравенства и институтов, которые его поощряли, включая правительство, религию, частную собственность и брак. Несмотря на это, сам автор женился на Мэри Уолстонкрафт, которая в своем трактате, стоявшем у истоков феминизма, «В защиту прав женщин» (A Vindication of the Rights of Women, 1792), бросила вызов патриархату. По мнению Годвина, в обществе, организованном более рационально и без существующих препятствий, могла бы процветать природная доброжелательность человечества, а люди приблизились бы к совершенству и счастью, на которые способны[491]. Позднее Томас приписывала Шелли, «а через него и Годвину, почти весь свет, который видела в жизни»[492].

Томас также выражала необычайное восхищение современным поэтом Алджерноном Чарльзом Суинберном, поздним романтиком, чье новаторское стихосложение, лирическая сила и смелый выбор тем привлекали бунтарскую молодежь ее поколения. Как и Шелли, Суинберн был республиканцем и атеистом и бросал вызов общепринятым политическим и религиозным нормам. Восхваляя однополую любовь и садомазохизм, он преступил и сексуальные границы. Скандальная репутация поэта среди литературных критиков подзабылась к середине 1870-х годов, когда Томас с ним познакомилась, но она все еще время от времени чувствовала необходимость защищать его. Она теряла голову от «восторга и огня» в его поэзии – кажется, буквально. «Это все танцы и Суинберн виноваты», – беззаботно воскликнула она о «настоящем литературном успехе», который произошел, когда они читали «Аталанту в Калидоне» (Atalanta in Calydon, 1865) вместе с подругой в Корнелле[493]. Под руководством Суинберна в понимании литературных и художественных течений они с друзьями обратились к эстетизму, к Данте Габриэлю Россетти и другим прерафаэлитским друзьям поэта, а также к французским писателям вроде Теофиля Готье, которые ставили себе целью “épater les bourgeois”[494]. Даже вставая под знамя «искусства ради искусства» и наслаждаясь тем, что они шокируют окружающих, признаваясь в чтении французских романов, молодые женщины оправдывали такое поведение стремлением лучше говорить на французском. В разговоре с матерью Томас предположила, что знакомство с теневой стороной жизни в долгосрочной перспективе поможет молодой женщине защититься от ее опасностей[495].

Хотя эти женщины отвергали ортодоксальное христианство и одобряли радикальные художественные течения того времени, их мнение о сексуальности в некоторых отношениях было скорее традиционным, нежели прогрессивным. Как и у большинства благородных молодых женщин с ограниченным жизненным опытом, их понимание мира во многом формировалось под влиянием чтения. Томас утверждала, что глаза на «великий мир страсти» ей открыло чтение «Мод» (Maude) Теннисона ее университетским профессором. Как оказалось, открыло не слишком широко[496]. Несмотря на желание женщин шокировать, все, кроме Гвинн, отвергли свободную любовь, которую пропагандировал Годвин: по мнению Томас, она могла привести к деградации женщин[497]. А когда – очевидно, впервые – члены группы ознакомились с реалиями половой жизни с помощью медицинских справочников отца Томас и книги «Что должны знать женщины» (What Women Should Know, 1873) социального реформатора Элизы Даффи, Томас «легла в постель абсолютно больной». Ей был 21 год. Под влиянием наставлений матери и тети Ханны Уиталл Смит, лидеров мэрилендского отделения Женского христианского союза воздержания и Движения за социальную чистоту соответственно, Томас сохранила глубоко викторианское недоверие к мужской сексуальности и веру в женскую чистоту и моральное превосходство. Эти важнейшие компоненты парадигмы «бесстрастности» противоречили ее заявленному стремлению к гендерному равенству[498]. Но вера молодых женщин в ненасытную мужскую сексуальность и женскую бесстрастность подпитывала их убежденность в том, что брак вступит в противоречие с их амбициями.

Прежде всего участницы «Вечера пятницы» восхищались женской независимостью и стремились к ней. По мнению Кинг, «нет сомнений в том, что чувство, которое незаметно растет среди женщин в отношении независимой жизни, отдельно от отношений с мужчинами, является движущей силой революции, на которую мы надеемся». Бесконечно обсуждая «женский вопрос», женщины считали, что, будучи замужем, сложно или даже невозможно реализовать свой потенциал, и внимательно следили за появлением возможных женихов. Томас, которая считала семейную жизнь препятствием для развития как мужского, так и женского таланта, не исключала брак в теории и призывала недавно помолвленную подругу продолжать работать. Тем не менее в тот период она сама избегала потенциального жениха, которого, как ей казалось, полюбила[499]. «Если бы женщины могли выбирать в качестве “любви всей жизни” не только мужчин, но и женщин, – писала она своей матери, – у интеллектуалок отпали бы причины выходить замуж». На протяжении всей жизни Томас привлекали женщины, и то, что существовало в гипотетическом плане, стало реальностью: она жила с Мэйми Гвинн, а после замужества Гвинн в 1904 году – с Мэри Гарретт[500].

В совокупности деятельность «Вечера пятницы» раскрывает многочисленные пути, которыми чтение продвигает женскую самостоятельность. В частности, социальная природа женского чтения, которая сочетала в себе интеллектуальный вызов и эмоциональную поддержку, создала условия, в которых расцветали профессиональные планы. Кружок был организован в критический период времени, когда амбиции женщин могли пасть жертвами брака, болезни или ухода за больными родственниками, и демонстрировал важность единомышленниц для того, чтобы женщины не теряли зачастую хрупкое видение будущего.

Даже такой решительной женщине, как Томас, было трудно определиться с реалистичным планом действий. Повторяя желание, которое она так уверенно выразила в 14 лет, она все еще могла утверждать: «Единственное, что для меня важно, – это реализовать некоторые из моих мечтаний». Проблема заключалась в том, что в 20 с небольшим лет ее мечты вели в разных – и противоречащих друг другу – направлениях. С одной стороны, ее увлекала жизнь, связанная с культурой, которую открыли ей новые светские друзья. Она «потеряла голову», когда вскоре после своего 21-го дня рождения впервые решительно отошла от квакерских традиций и посетила театральный спектакль. Ее новообретенная любовь к прекрасному и преданность культуре вселили надежду на то, что она сможет осуществить свою «главную мечту» и стать поэтом. Писать, как иногда утверждала она, было единственной стоящей целью. Несмотря на сомнения в своем таланте, она позволила себе надеяться, что сможет создать нечто, имеющее непреходящую ценность[501].

С другой стороны, одержимость культурой противоречила ее желанию освободиться от финансовой зависимости от родителей и стать активной участницей жизни общества. В этом настроении она заявляла: «Учеба <…> и влияние – вот две вещи, которые меня волнуют»[502]. По правде говоря, ни учеба, ни карьера ученой так и не удовлетворили ее романтическую чувствительность, одним из проявлений которой было безграничное восхищение греческим языком – ее «святая святых». Ничто, утверждала она, не сравнится с «чувством страстной красоты, которое охватывает меня, когда упоминается греческая трагедия <…> чувством, которое мною овладевает, когда я начинаю листать ее страницы»[503]. Изучение языка, наоборот, было не только «безжизненным», но и для его освоения ей пришлось бы на долгие годы отказаться от «благороднейшей литературы»[504]. Кроме того, ее аномальное положение в университете Хопкинса становилось все более и более тяжелым.

Пока Томас мучилась вопросами выбора карьеры и профессионального обучения, близости и независимости, духовных сомнений и семейных конфликтов, не говоря о навязчивых сомнениях в правильности расставания с поклонником, ее жизнь вышла из-под контроля. Решительная девушка-подросток, поставившая все на поступление в университет, превратилась в колеблющуюся и страдающую молодую женщину, которая чувствовала, что противоборствующие силы тянут ее в разные стороны. Ее подавленное психическое состояние весной и летом 1878 года зафиксировано на страницах дневника. Когда она прочитала его семь лет спустя, в начале своей карьеры в Брин-Море, то назвала «унизительными записями о всякой ерунде, а не о настоящем призвании, а особенно об эмоциональных потрясениях»[505].

Ситуация дошла до критической точки весной и летом 1878 года, которые она в основном провела в загородном доме своей набожной бабушки по материнской линии. Пока она была лишена общения со сверстниками, Томас еще больше, чем обычно, сосредоточилась на книгах во всем их многообразии: греческий и немецкий языки для изучения, «серьезные» книги для понимания вопросов веры, романы, которых она жаждала, то отказывая себе в них, то наслаждаясь ими. Ее противоречивые желания нашли отражение в том, что она читала.

Томас обратилась к тогдашним интеллектуалам, чтобы успокоить растущие сомнения в догматах христианства. Ее движение в сторону атеизма – которому она все еще сопротивлялась – отравляло отношения с родителями, и она тосковала по уверенности, которой не достигла, несмотря на годы чтения. Помогла книга Мэтью Арнольда «Литература и догма» (Literature and Dogma, 1873), которую она прочитала в конце мая, поскольку в ней было выражено то, к чему она «шла последние пять лет». Арнольд отстаивал основные положения христианства, отрицая «дополнительные верования» в сверхъестественное, такие как воскресение и непорочное зачатие, для которых не существовало научных доказательств. Томас соглашалась с тем, что Иисус «жаждал праведности и достиг ее в большей мере, чем любой другой человек». Но «Его неправильно поняли. Его ученики сделали его, заставили его быть Богом». Перечитывая книгу в третий раз, она заметила: «Впервые я чувствую возможность выйти за грань веры в божественность [Христа]». Хотя ее успокаивала мысль о том, что этот вывод не должен привести к атеизму, она опасалась, что он будет способствовать развитию релятивизма. Лучшее, на что можно было надеяться, – это вывод, сделанный ранее в кружке «Вечер пятницы»: без веры в традиционное христианство моральные суждения должны основываться на разуме, – утверждение, которое позже вызвало замечание, что «тут Годвин может вселить надежду». А Томас нуждалась в надежде, поскольку, хотя Арнольд был первым писателем, который «успокоил мутные воды», в конце концов он принес «спокойствие отчаяния, а не мир Божий, который превыше всякого ума»[506][507].

Как и многие другие мужчины и женщины ее поколения, Томас обращалась к науке за окончательными ответами – как в вопросах религии, так и в других. Ее вера в науку была настолько велика, что она могла воскликнуть: «Что все это значит – это несчастье? Я почитаю Спенсера и попытаюсь выяснить». В своем грандиозном эволюционном синтезе истории человечества «Принципы социологии» (The Principles of Sociology) Герберт Спенсер на основе множества антропологических и социологических данных продемонстрировал примитивное происхождение современных обычаев и идей, в том числе веры в бога и бессмертие. Томас прочитала первый том, «едва не задохнувшись от гнева», и хотела застрелить автора, который «с самым презрительным сарказмом уничтожает как Иегову евреев, так и славных древнегреческих богов, которые были для меня вдохновением и радостью». Но, не найдя «изъяна в его логике», она почувствовала себя вынужденной принять его анализ: «Неразумно думать, что идеи о бессмертии и боге возникли из чего-то другого, кроме сна и сновидений <…> если можно показать, что сейчас они возникают у дикарей именно таким образом»[508]. Но даже Спенсер не развеял ее эмоционального расстройства. Позже, летом, прочитав вместе с Мэйми Гвинн «Гимн человеку» (Hymn of Man) Суинберна, Томас заметила: «Это песнь торжества по поводу исчезновения [христианской] религии. Для Мэйми это был эликсир, для меня – яд; хотя я не могла не поддаться сбивающей с толку красоте, которая увлекла меня»[509].

Жизнь Томас как без прежних убеждений, так и без замены для них казалась «ужасно пустой». К концу лета она испытала кратковременный порыв покончить с собой, перевернув прогулочную лодку.

«…нет бога, которому можно было бы молиться, нет святилища Аполлона, к которому можно было бы пойти. <…> Вдруг, столь же внезапно, как одержимость, на меня нахлынуло искушение перевернуть эту лодку. <…> Я была так близка к тому, чтобы это сделать, что с содроганием вспоминаю об этом. “И мне предстала тень твоя”[510]. В жизнь украдкой, словно тихая мелодия, вошли польза и красота. Вся прежняя борьба за веру утихла. Я отбросила, как ненужную одежду, то, к чему так стремилась… Все религии – “часть голода и жажды сердца”, хороши и благородны, пока не сковывают; они лишь ноты в хоре. Годвинизм – его суть, та самая небесная тайна Шелли “Себя бояться и любить людей”, тайна Христа “ежедневное умирание – самоотречение” – все едино. Ради этого стоит работать, ради этого стоит жить… Я счастливее, чем была в течение долгого времени. Я буду стараться вести себя хорошо и во всем разобраться… О Боже, если бы у меня был талант, чтобы посвятить его этому»[511].

В этой драматической истории Томас, похоже, спасло литературное прозрение. Старая «борьба за веру» угасла, и на смену ей пришло видение, которое примиряло практическое христианство со светским гуманизмом Шелли и Годвина и настаивало на общности всех религий. Томас опиралась не только на своих старых героев, но и на Спенсера, чьи взгляды она цитировала, когда писала Гарретт о случившемся: «Всем религиям, как и прочему, принадлежит особое место в великом хоре прогресса»[512]. Но даже когда Томас отбрасывала религиозную веру как «ненужную одежду», она ссылалась на главный постулат протестантизма: чтобы на них снизошла благодать, люди должны изо всех сил бороться («ежедневно умирать»[513]), чтобы жить по Евангелию и победить грех. (Современные либеральные протестанты привносили в это понятие этический оттенок, предлагая верующим «ежедневно умирать, отказываясь от части себя ради других»[514].) Хотя Томас все еще преследовала неопределенность относительно будущего, этот объединяющий момент помог ей двигаться дальше по жизни, применив религиозную концепцию к мирским целям.

Призыв Томас к самопожертвованию ради высшей цели не был мимолетным увлечением. Однако, похоже, она имела в виду скорее личные, а не широкомасштабные гуманитарные цели. Еще до этого переломного момента она изложила Гарретт новую «теорию»: «Подобно тому, как молодой рыцарь отказывался от многого, когда получал посвящение, и как Христос говорил, что жизнь его последователей должна быть “ежедневным умиранием”, так и интеллектуальная жизнь требует множества отречений и распятий. Романы, отдых и мечтания на закате <…> невыразимо приятны, но если мы, девушки, хотим чего-то достичь, придется отказаться от них»[515].

Она и правда отказалась от романов в начале лета, чтобы сосредоточиться на изучении греческого. Это было серьезным испытанием, ведь еще недавно она заявляла: «Кажется, все отошло на второй план по сравнению с моим желанием читать. Оно пришло ко мне, как, я полагаю, к древним провидцам в пустыне приходила одержимость демонами»[516]. Ее решимость длилась меньше месяца. Примерно в то время, когда она читала Спенсера, желание вернуться к романам стало неконтролируемым: «Меня охватила такая тоска по роману <…> Я видела, как передо мной пляшут названия некоторых книг, которые я видела здесь, в библиотеке. Я взяла роман о Паскареле[517] и забыла о своих страданиях до конца дня: роман для меня как глоток Леты, и это такое искушение». На следующий вечер она «непреднамеренно» достала второй роман, который «читала при свете свечи до 12 часов ночи. Я с ужасом вижу, насколько они мне дороги, когда пытаюсь остановиться. Раньше я никогда не пробовала и поэтому не знала. Я потратила на них уйму времени, и все же они – отдых для меня»[518].

Этот необычный отрывок – больше, чем классическое описание чтения как способа уйти от невыносимого смятения, хотя и это тоже. Это история соблазнения, в которой главной героине не хватает силы воли и самостоятельности, она словно под гипнозом. Другие молодые читательницы могли узнать себя в этой сцене, но, скорее всего, они сделали бы это в более юном возрасте. Описывая свое желание читать на языке одержимости и предполагая, что ее одолела внешняя сила, Томас больше похожа на подростка, чем на амбициозную выпускницу университета, которая недавно достигла совершеннолетия. Ее рассказ о сладострастном желании и компульсивном поведении указывает на прорыв подавленных эмоций, на принцип получения удовольствия, который она ассоциировала с юностью и страстью. Бесцельное чтение такого рода – и ее страсть к нему – стало скорее угрозой амбициям, чем стимулом для них, как и другие удовольствия. Осознавая, что запрет лишь усиливает желание его нарушить, в последующие годы она распределяла свои удовольствия более разумно и, даже сосредоточившись на учебе в аспирантуре, иногда позволяла себе «кутежи».

Усилия Томас по контролю за чтением в возрасте чуть старше 20 лет пришлись на сложный период. Но если рассматривать их вместе с последующими комментариями ее и ее друзей, то эта борьба наводит на мысль, что в чтении женщин есть что-то от естественного жизненного цикла, по крайней мере на его наиболее интенсивной стадии. Томас связывала эмоционально насыщенные впечатления от чтения с юностью. В возрасте 23 лет она была удивлена, что драма Роберта Браунинга «Пятно на гербе» (A Blot in the ‘Scutcheon) захватила ее дух так же, как Китс и Шелли в «период Бури и натиска». Она надеялась, что «Вечер пятницы» «возродится», но считала это маловероятным, поскольку участницы начали реализовывать свои интересы: «Гораздо легче встречаться, когда энтузиазм каждого еще не опробован в реальной жизни». Вероятно, чтение – будь то индивидуальное или социальное – имеет наибольшее значение в период затянувшейся юности[519]. Это время мечтаний и планирования, неопробованного энтузиазма. На этом этапе жизни чтение сохраняет интенсивность, которую реже можно встретить у взрослых, поскольку последние, предположительно, заменяют мечты действиями.

Предчувствие Томас, что «Вечер пятницы» больше не соберется, оказалось верным. Однако каждая из участниц нашла способы реализовать хотя бы часть своих стремлений. Все они поддерживали феминистские идеи. За время своей долгой карьеры в колледже Брин-Мор Томас открыла новую главу в истории женского высшего образования в Соединенных Штатах. Мэйми Гвинн, получившая степень доктора философии в Брин-Море и впоследствии преподававшая там, помогла Томас установить строгие интеллектуальные стандарты колледжа. Элизабет Кинг (Элликотт) стала лидером женского клуба и суфражистского движения в Мэриленде. Джулия Роджерс публиковала статьи на культурные темы в Atlantic Monthly[520] и Nation, активно занималась волонтерской деятельностью в Балтиморе, особенно продвигая женское высшее образование, и завещала полмиллиона долларов Колледжу Гаучер (Goucher College). А Мэри Гарретт стала видной суфражисткой и филантропом. Прежде чем рассориться в 1890-х годах, эти женщины оставили после себя два значимых наследия. Они основали школу Брин-Мор в Балтиморе (1885) – престижную подготовительную школу для девочек, которая отправила многих выпускниц в одноименный колледж. Под руководством Томас и Гарретт они также добились зачисления женщин в Медицинскую школу Университета Джонса Хопкинса, которая открылась в 1893 году и стала ведущим медицинским учреждением в Соединенных Штатах. Это потрясающее достижение стало возможным не только благодаря связям их родителей с университетской больницей и медицинской школой, но и благодаря блестящей национальной кампании по сбору средств среди женщин, а также значительному состоянию Гарретт. Эти триумфальные предприятия также демонстрируют коллективный характер феминистских усилий, которые в данном случае начались с личных и совместных мечтаний пяти молодых женщин, которые стремились реализовать потенциал своего пола, мечтаний, подкрепленных печатным словом[521].

Томас ушла из Университета Джонса Хопкинса в октябре 1878 года, заявив, что не получила достаточной помощи. После еще одного унылого года дома она отправилась на учебу в Германию в августе следующего года в сопровождении Мэйми Гвинн. Она провела три года в Лейпцигском университете (Universität Leipzig), изучая филологию, а затем перешла в Цюрихский университет (Universität Zürich), когда стало ясно, что ни один университет Германии не присвоит ей ученую степень. В дополнение к диссертации, где она сравнивала английскую поэму XIV века «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» (Sir Gawayne and the Green Knight) с французскими поэмами предыдущего столетия, она быстро подготовила необходимую работу об английском авторе – ее выбор пал на Суинберна – и триумфально сдала трехчасовой устный экзамен[522].

Несмотря на многообещающее начало, как до, так и после получения ученой степени Томас проявляла двойственное отношение к своей научной деятельности – она называла ее «халтурой», утверждая, что «написать одно стихотворение <…> или хотя бы посвятить свою жизнь сочувствию такому творчеству гораздо благороднее». Рассматривая писательство как акт вдохновенного гения, она считала «профанацией» пытаться писать «хладнокровно»[523]. Ее идеализированные взгляды на литературное творчество показывают, насколько вера в культуру заменила ей отвергнутую религию, а также сохраняющееся влияние романтизма. Все еще надеясь стать писательницей в традициях высокой культуры, в свои 20 с небольшим лет она задумала «лирическую любовную драму» в белых стихах, действие которой происходило, «конечно же, в Венеции». Эта амбициозная литературная форма ассоциировалась с Шелли и Суинберном[524].

Насколько серьезно Томас относилась к этому проекту и к писательству в целом, сказать сложно. Но, стремясь подражать своим героям, она не только выбрала заведомо сложную литературную форму, но и заявила о моральном праве, которое могло навредить женщине ее класса, особенно если она стремилась продвигать права женщин. Она смело утверждала, что ее любовная драма «попробует выразить момент, который никогда раньше не изображался, – опасно близкий к безнравственности, и все же глубоко нравственный»[525]. Даже если отбросить браваду, это заявление противоречило требованиям респектабельности для женщин того времени, и Томас прекрасно об этом знала. Незадолго до этого, когда она попросила родителей отправить статью, которую она написала, в Harper’s, они были против из-за «нескромных» намеков на «обнаженные женские спины, бедра и колени» моделей[526].

На самом деле Томас стремилась и к более реалистичной перспективе: получить должность в колледже Брин-Мор. Она добивалась этого, используя все доступные ей ресурсы, а их было немало: помимо ее собственных достижений, попечителями были ее отец, Фрэнсис Кинг, и брат ее матери. Несмотря на еретические взгляды на религию (о которых она особо не распространялась), когда колледж открылся в 1885 году, совет назначил Томас деканом и профессором литературы (но не президентом, как она весьма смело предложила). Готовясь занять эту должность, она заявила, что это «побочный проект, как и степень доктора философии». Но визиты в женские высшие учебные заведения напомнили ей о «проклятии принадлежности к закрепощенной расе», и ее воодушевила перспектива создания учебного заведения, которое продемонстрировало бы интеллектуальный потенциал женщин[527]. Налицо была возможность осуществить еще одну из своих юношеских целей: доказать, что женщины интеллектуально равны мужчинам.

Будучи профессором, Томас оставалась верной литературным героям своей юности. В двухгодичном курсе по английскому языку и литературе, обязательном для всех студенток Брин-Мора, она стремилась привить девушкам «любовь к самой лучшей литературе»[528]. С этой целью она расточала похвалы не только Шелли, но и прерафаэлитам и Суинберну, даже когда те вышли из моды. И хотя карлейлевское представление о литературе как источнике морального влияния было подорвано эстетизмом, его труд «Герои» оставался обязательным к прочтению в школе Брин-Мор.

Еще до того, как она стала президентом колледжа в 1894 году, Томас была доминирующей интеллектуальной силой в Брин-Мор. Решив сделать колледж образцом высшего женского образования, она внедрила в нем европейские стандарты обучения, что выделяло его среди не только женских колледжей, но и американских высших учебных заведений в целом. Она нанимала преподавателей – мужчин и женщин – с выдающимися научными достижениями (мужчины потом зачастую уходили в крупные университеты) и создала первую программу магистратуры в женском колледже. Будучи элитисткой в интеллектуальных вопросах, она считала, что небольшое число женщин и мужчин, отмеченных творческим гением в каждом поколении, должны объединиться для службы человечеству, – она также была непримиримой защитницей привилегий белых: Брин-Мор не принимал афроамериканок и ограничивал число евреек среди студенток именно по инициативе Томас[529].

Томас зарекомендовала себя как эффективного борца за высшее образование для женщин. В своих речах и статьях она оспаривала негативные оценки интеллектуальных способностей женщин со стороны президента Гарварда Чарльза Уильяма Элиота и других скептиков, убедительно излагая свои идеи о либеральном образовании. Но она так и не стала ни ученой, ни писательницей. Она даже не закончила автобиографию, которую начала после выхода на пенсию в 1922 году, хотя прожила еще 13 лет. Поскольку многие женщины ее поколения написали истории своей жизни, неспособность Томас сделать это примечательна. Характерно, что она приписывала эту неудачу своей любви к чтению: «Чтение оставалось высшим наслаждением моей жизни, и никогда оно так не радовало меня, как сейчас. Даже в 75 лет мне трудно заставить себя написать мемуары, потому что меня так искушает чтение»[530]. Хотя это изображение чтения как искушения звучит более сдержанно, оно напоминает о времени, когда названия книг танцевали у нее перед глазами более полувека назад.

Неужели только удовольствие от чтения помешало Томас завершить свою автобиографию? Она, безусловно, работала над ней, оставив после себя множество черновиков и горы заметок не только о своем детстве и родословной, но и о любимых авторах и автобиографиях современников[531]. Чего она не упомянула, так это что привыкла к хорошей жизни. Имея доступ к состоянию Мэри Гарретт как до, так и после смерти последней, Томас могла позволить себе жить на широкую ногу, включая длительные путешествия в сопровождении свиты и чемоданов, полных книг. В борьбе между удовольствием и дисциплиной победило удовольствие: дни отречения прошли.

Многочисленные списки и незавершенные черновики также наводят на мысль, что ей было трудно найти подход к главной теме: форме и смыслу ее жизни. Внешне это была жизнь, полная значительных достижений: она не только превратила Брин-Мор в оплот высшего образования для женщин, но и, возможно, была самой выдающейся женщиной-педагогом своего поколения, а также лидером движения за избирательное право для женщин и других общественных движений. Но той, которая мечтала достичь высочайших вершин, не хватило бы никаких начинаний. Многие годы назад, когда она готовилась приступить к своим обязанностям в Брин-Море, она озвучила тему нереализованных амбиций, которая преследовала ее еще в подростковом возрасте, опасаясь, что у нее будет много «потерянных дней», как в одноименном сонете Россетти (Lost Days), «бегущих – скорбных призраков убитых[532], о которых придется горевать»[533].

Какие бы сожаления или опасения ни испытывала Томас по поводу своей жизни или возможности рассказать о ней, книги никогда не подводили ее[534]. Она утверждала, что находит их общество более приятным, чем человеческое. Наиболее красноречиво она выразила эту страсть в конце бурного лета 1878 года, описывая свой восторг от вновь обретенного доступа к книгам: «Радость опьянила меня. Когда я вернулась из Адирондакских гор, то пошла в библиотеку и читала дни напролет. Часы пролетали за секунды. Меня мучила неутолимая жажда. Я будто ступала по воздуху. Это чистейшее счастье – единственное, что у тебя никто не может отнять»[535]. Здесь Томас намекает не только на то, что чтение никогда не разочаровывает, но и на то, что это занятие, возможно, единственное, которое находится во власти читателя – по крайней мере большую часть времени. Это чувство контроля может объяснить, почему женщины, которые часто были вынуждены жить неполной жизнью, были основными потребительницами художественной литературы.

Если в подростковом возрасте чтение может стимулировать амбиции, то для взрослых оно часто становится передышкой, убежищем от незавершенных дел или одиночества. Но даже в старости, продолжая читать, чтобы развивать «мыслительную жизнь», которую она так ценила, Томас, возможно, все еще открывала новые горизонты, а не просто проводила время. Как она выразилась много лет назад: «Когда человек стареет, <…> [книги и мысли] становятся настоящей жизнью, и, достигая таким образом одного горизонта за другим, земля со временем превращается в новую землю, власть над которой мы должны обрести»[536]. О Марте Кэри Томас можно сказать, что она одновременно владела тем, что читала, и находилась во власти прочитанного.