«Хотелось бы, чтобы люди не считали нас такими уж ужасными книжными червями», – воскликнула Эдит Гамильтон, обращаясь к своей двоюродной сестре Джесси[283]. Это замечание будущего автора бестселлеров, которой тогда было чуть больше 20 лет, не имело особого смысла. Личности по меньшей мере трех поколений Гамильтонов были тесно связаны с книгами. Старшие члены этой большой и осознающей свою литературную значимость семьи берегли книги, собирали их, жертвовали их для общественного пользования и следили за тем, чтобы дети их ценили. В этом они преуспели: жизнь и счастье третьего поколения семьи, в основном женского пола – Эдит и Джесси – зависели от книг. Как выразилась младшая сестра Джесси, Агнес: «Что бы я делала, если бы у меня не было книг?»[284]

Способность Гамильтонов создавать мир, в котором книги занимали центральное место, – и даже само это желание – было результатом классовых привилегий. Будучи дочерьми одной из самых элитных семей Форт-Уэйна, молодые женщины пользовались свободным доступом к книгам и располагали свободным временем, чтобы наслаждаться ими. Стремясь приобрести культурные знания, которые соответствовали бы репутации семьи, они много читали – исторические книги, биографии, эссе, художественную литературу и многое другое – и при этом тщательно подходили к собственному литературному творчеству. За исключением более формального обучения латинскому, греческому и современным языкам, значительная часть их раннего образования была самостоятельной.

Хотя классовое положение давало Гамильтонам доступ к книгам, которого не было у других людей, и возможность пользоваться ими, оно не объясняло всего того, что значило чтение для этих читательниц. Молодые женщины находили в книгах романтику, хотя и не традиционную. Чтение одновременно было учебой и игрой, дисциплиной и освобождением, оно предоставляло интеллектуальное и духовное питание, вдохновение для жизни и образцы литературного стиля, а также доставляло глубокое удовольствие от погружения в книгу или совместного чтения с любимыми членами семьи. Для Гамильтонов чтение было культурным образом жизни, сложной системой ритуалов и обмена информацией, которая занимала центральное место в их структуре повседневной жизни.

Их взаимодействие с книгами в значительной степени помогало формировать как семейную идентичность, так и индивидуальное самосознание. Психологи считают, что рассказывание историй необходимо детям для того, чтобы понять свое место в мире[285]. В этом отношении, как и во многих других, Гамильтоны имели исключительные привилегии. С помощью прочитанных и воссозданных ими повествований они творили собственные истории о себе в этом мире. Гамильтоны представляли собой интерпретирующее сообщество – группу единомышленников-читателей, которые отдавали предпочтение определенным текстам и понимали их в соответствии со своими культурными кодами. В этих общих рамках отдельные люди выделяли книги, которым придавали особое значение.

Создавая рамки, вокруг которых молодые люди могли строить свои мечты, и общий язык для их обсуждения, чтение стимулировало взаимосвязь между книгами и жизнью. Гамильтоны взаимодействовали с книгами, персонажами и авторами, которые их писали, через игру, что подстегивало юношеское воображение и служило катализатором для создания собственной личности. Чтение предоставляло возможности для творчества и обмена опытом в форме резонансных личных или семейных историй. В сочетании с сильным настроем женщин семьи против замужества культура чтения поощряла мечты о личной независимости, а не о домашнем счастье. Гордясь своими интеллектуальными достижениями, женщины из семьи Гамильтон свысока смотрели на других женщин своего класса, чьи амбиции сводились к социальному успеху и выгодным бракам. Они надеялись добиться успеха на более публичном поприще – как ученые, художники и врачи. А для этого женщинам, возможно, в первую очередь представительницам высшего сословия, требовалась особая решимость.

Одним из самых ярких аспектов чтения Гамильтонов была его коллективность. Их увлечение книгами было делом семейным. Когда Гамильтоны думали о своих родных, то представляли себе, как они читают. Эдит, находясь в школе, мечтала перенестись в комнату Джесси и посмотреть, как ее кузина читает (воскресные книги по воскресеньям), а Джесси вспоминала, как 13-летняя Эдит читает книгу на греческом языке, расчесывая волосы[286]. Несмотря на заявление Эдит об обратном, эта общая страсть была одной из характеристик, которые выделяли Гамильтонов в отдельный «клан» – как для них самих, так и для окружающих[287].

Эдит и Джесси Гамильтон были внучками Аллена Гамильтона, шотландско-ирландского иммигранта из графства Тирон в Ирландии, который переехал в деревню Форт-Уэйн на границе штата Индиана в 1823 году, после того как состояние семьи пришло в упадок. Благодаря проницательности в бизнесе и удачным связям он добился успеха в торговле мехом, торговле с индейцами, розничной торговле, банковском деле и особенно в земельных спекуляциях. Его богатство в сочетании с необходимой гражданской активностью возвысило его до уровня городской элиты и позволило пятерым его детям, дожившим до взрослого возраста, и 18 внукам наслаждаться атрибутами хорошей жизни: элегантными домами, путешествиями, образованием и широким доступом к книгам. После его смерти оба сына жили в семейном поместье, как и его вдова и незамужняя дочь, а две замужние дочери жили неподалеку[288].

Его старшие внуки – семь женщин и один мужчина, которые родились в период между 1862 и 1873 годами, – принадлежали к трем нуклеарным семьям. В детстве кузены были друг для друга единственными товарищами по играм. Двое из них достигли международной известности: Эдит Гамильтон, старшая дочь второго сына, которая после ухода с поста директрисы школы Брин-Мор в Балтиморе написала очень популярные пересказы событий древней истории, и ее сестра Элис Гамильтон, пионерка промышленной медицины и постоянная резидентка Халл-хауса, которая стала первой женщиной-профессором Гарварда. Маргарет сначала последовала за Эдит в колледж Брин-Мор, а затем в школу Брин-Мор[289] (The Bryn Mawr School), где она преподавала естественные науки и возглавляла начальное отделение. Нора, младшая сестра, была художницей и создавала смелые гравюры, литографии и рисунки из городской жизни (некоторые из них иллюстрируют автобиографии Элис и Джейн Аддамс), а также вела уроки рисования для детей из неблагополучных семей в Халл-хаусе и в Нью-Йорке. Их двоюродные сестры не достигли столь же значимых успехов, но в юности у всех были серьезные намерения. У Кэтрин был талант к языкам, и она надеялась стать профессором. Джесси, самая всеми любимая из кузин, серьезно изучала искусство и в последующие годы работала в основном с гравюрами и масляными красками. Агнес изучала архитектуру и живопись, а затем начала долгую карьеру в «Маяке» (The Lighthouse) – религиозном поселении в Филадельфии. Аллен Гамильтон Уильямс, выпускник Гарвардского колледжа, стал врачом. Он единственный из всей семьи женился[290].

Литературные традиции в семье восходят к бабушке по отцовской линии, Эмерине Джейн (Холман) Гамильтон, которая происходила из известной политической семьи с юга Индианы. Ее отец, Джесси Линч Холман, был судьей штата, а позже – федеральным судьей, а ее брат Уильям Стил Холман – 16-кратным членом Палаты представителей США от Демократической партии. Джесси Холман, набожный баптист, лидер национального и регионального движений воскресных школ и основатель баптистского колледжа во Франклине, позже стал рукоположенным священнослужителем. Будучи человеком с широкими общественными устремлениями, он также способствовал созданию публичной библиотеки и школьной системы в Ороре, где он жил[291].

Эмерина искренне интересовалась литературой: ее назвали в честь героини сентиментального романа «Узники Ниагары, или Ошибки образования» (The Prisoners of Niagara; or, Errors of Education), написанного ее отцом и опубликованного в 1810 году – в год ее рождения[292]. Выйдя замуж за Аллена Гамильтона, она стала столпом Первой пресвитерианской церкви Форт-Уэйна (The First Presbyterian Church of Fort Wayne), которую помог учредить ее муж и где он успешно провел кампанию за предоставление женщинам права голоса в церковных делах. Эмерина была известна своей щедростью по отношению к бедным жителям Форт-Уэйна, включая афроамериканцев, которые приходили выразить ей свое почтение во время ее предсмертной болезни. Будучи женщиной сильного и независимого характера, она выступала за воздержание от алкоголя и избирательное право для женщин и упомянула в своем завещании Люси Стоун и Сьюзен Б. Энтони[293][294].

Любовь Эмерины к чтению произвела сильное впечатление на ее внучек. Для Элис она была очаровательной, хотя и немного отстраненной фигурой – женщиной, которая «терялась» в книгах: «Она страстно любила читать. Я часто видела ее в библиотеке старого дома, где она склонялась над камином, огонь в котором погас, но она этого не замечала, глубоко погрузившись в свою книгу». Со своей стороны, Агнес завидовала способности бабушки забывать о неприятных людях, погружаясь в книгу. Помимо того, что Эмерина создавала для себя психологическое пространство с помощью чтения, она увлекала внуков поэзией сэра Вальтера Скотта, которую пересказывала в основном в прозе, но иногда и в стихах[295].

Гамильтоны окружили себя книгами. В то время когда у большинства американцев их было немного или не было вовсе, четверо из пяти детей Аллена и Эмерины входили в число крупнейших книжных коллекционеров Форт-Уэйна[296]. Старший сын, А. Холман Гамильтон, выпускник колледжа Уобаш (Wabash College), который учился на юридическом факультете Гарварда и в Германии и два срока был членом Палаты представителей США от Демократической партии, имел самую большую частную библиотеку в городе. По разным оценкам, его коллекция насчитывала от 6000 до 8000 томов, включая более 600 книг по фольклору (особенно ирландскому и шотландскому) и множество книг о колдовстве. Эти интересы проявились уже в его выпускной речи 1855 года на тему «Книги детства», в которой он хвалил сказки о гоблинах и феях, старые баллады и легенды и другие художественные произведения для самых маленьких. Коллекция Холмана включала в себя все: от Библий, редких средневековых рукописей и книг о диалектах до серии дешевых книг Бидла и пары книжек о жизни «низших классов», а также стандартных томов с эссе, очерками по истории и произведениями художественной литературы и многочисленных журналов. Коллекция также отражала интересы его дочерей – Кэтрин, Джесси и Агнес: «Сорванец Дотти Димпл» (Dotty Dimple’s Flyaway) и «Девочки из Библии» (The Girls of the Bible), когда они были маленькими, а позже – книги и журналы по искусству и архитектуре, что соответствовало их более поздним интересам[297].

Младший брат и протеже Холмана, Монтгомери Гамильтон, с ранних лет стремился к книгам. Подписываясь на Magazine Холмана из своих «карманных денег», когда ему было 11 лет, Монтгомери потребовал: «Я хочу, чтобы у тебя были истории, которые мне нравится читать». В том же возрасте будущий отец Эдит и Элис потратил 2,25 доллара на сборник популярного писателя Т. С. Артура (с такими названиями, как «Спеша разбогатеть» (Making Haste to Be Rich) и «Соблюдая приличия» (Keeping Up Appearances)), а затем перешел к приключенческим рассказам Майн Рида, местным юмористическим авторам, биографии героя войны за независимость[298] Фрэнсиса Мариона и сборнику Вашингтона Ирвинга «Разные мелочи» (Crayon Miscellany)[299]. Затем Монтгомери учился в Принстоне и, как и его брат, обучался в Германии и на юридическом факультете Гарварда. Тогда он по-прежнему нуждался в непрерывном поступлении романов для счастья и искал героические образы в художественной литературе в попытке удовлетворить жажду романтики. Он женился на Гертруде Понд Гамильтон, чьи познания в современной художественной литературе и языках произвели на него впечатление[300]. Монтгомери стал партнером в оптовом продуктовом магазине и собрал библиотеку примерно из тысячи книг, в основном справочных, включая многочисленные труды по теологии и этнологии, а также подшивку журналов (среди которых были все выпуски Punch за 1841–1870 годы)[301]. В молодости он активно участвовал в местной деятельности демократической партии и несколько раз избирался олдерменом. В более зрелом возрасте, как и его брат, он почти не выходил из библиотеки, где было в достатке не только книг, но и портвейна и сигар.

Кузены Гамильтон из Форт-Уэйна, около 1885–1892 годов. Слева направо: Нора, Маргарет, Эдит, Джесси, Тейбер, Кэтрин, Аллен Уильямс, Элис (Алиса), Агнес, Аллен Гамильтон, Крейтон Уильямс. Документы семьи Гамильтон. Библиотека Шлезингера, Институт Рэдклифф, Гарвардский университет

В этой семье все страстно читали, но именно женщины превратили чтение из личного удовольствия в общественное служение. Вместе со своими тремя дочерьми Мэри Уильямс, Эллен Вагенхальс и Маргарет Вэнс Гамильтон Эмерина Гамильтон в 1887 году открыла бесплатный читальный зал для женщин (Free Reading Room for Women). Коллекция из 400 томов, включая журналы, газеты и справочники, содержала образцы «литературы, искусства и лучших художественных произведений», прошлых и современных. После смерти матриарха через два года читальный зал был переименован в библиотеку имени Эмерины Дж. Гамильтон (The Emerine J. Hamilton Library) и превратился в небольшую платную библиотеку с расширенной коллекцией, где были книги по истории, биографии, а также детские книги. Среди самых активных посетителей были внучки основательницы, которые по очереди помогали библиотекарю. В 1896 году библиотека, которая к тому времени насчитывала более 4000 томов, перешла в ведение недавно учрежденной YWCA[302], президентом которой была Агнес Гамильтон. Передача произошла после основания Публичной библиотеки Форт-Уэйна (The Fort Wayne Public Library), ставшей результатом усилий Женской клубной лиги (The Woman’s Club League)[303].

Младшая дочь Эмерины, Маргарет, возглавляла усилия Лиги по созданию публичной библиотеки, а после ее основания в 1894 году входила в комитет по отбору книг. У нее была значительная собственная коллекция, насчитывающая около 2000 или более томов, включая множество книг по искусству, истории и литературе Италии (как на итальянском, так и на английском языке), – предметах, которые представляли для нее большой интерес[304]. Будучи менее чем на десять лет старше своей самой взрослой племянницы, она была снисходительной тетей, которая водила детей своих братьев и сестер в книжные магазины и художественные студии в Нью-Йорке, арендовала фермерский дом в Фармингтоне, штат Коннектикут, чтобы они с племянницами могли поддерживать связь со своими друзьями из пансиона. Она также финансировала некоторые их проекты в Форт-Уэйне, перестроив свой каретный сарай в 1892 году под студию, ставшую ядром художественной школы. Джесси, Агнес и Нора не только учились и выставлялись там, но и вели занятия, когда более опытных преподавателей не удавалось привлечь в Форт-Уэйн[305].

Состояние Гамильтонов сильно пострадало во время депрессии 1890-х годов, и их влияние в Форт-Уэйне уменьшилось. Холман умер в 1895 году, а Маргарет Вэнс Гамильтон, не имея возможности содержать семейное поместье, в конце концов переехала в родовой дом своей матери в Ороре, штат Индиана. Старший сын Холмана, Аллен Гамильтон – младший, остался в городе, занимаясь медициной и продолжая семейные литературные традиции. Четыре дочери Монтгомери и Агнес уехали из Форт-Уэйна, чтобы попытаться реализовать свои мечты. Разорение также обнажило трещины, которые начали разрушать семейную гармонию после смерти Эмерины в 1889 году. Однако кузены пережили эти экономические и семейные бури и остались близки. В последующие годы четверо из них стали близкими соседями в Коннектикуте: Элис и Маргарет – в Хэдлиме, Джесси и Агнес – в Дип-Ривер.

Рассказы вплетались в ткань жизни Гамильтонов практически с момента рождения. Дети собирались у камина в детской, чтобы послушать, как взрослые читают, и слушали, как старшие братья и сестры рассказывают страшные истории на дереве, которое они называли «жутким». Живя в непосредственной близости, группы подростков, состав которых постоянно менялся, вместе читали и играли в словесные игры, не говоря уже о развлечениях на свежем воздухе, основанных на литературных сюжетах, таких как осада Трои и рыцари короля Артура. Когда они повзрослели, то заняли свои места в неформальных семейных кружках чтения. У них не было особого выбора. Позже Элис утверждала, что они с Норой читали «неохотно», но «семейное давление в конце концов превратило нас в книжных червей». Не все давление исходило от взрослых. Во время обязательных ежедневных прогулок Эдит, «страстная читательница» и «прирожденная рассказчица», заканчивала пересказывать любимые истории в кульминационные моменты, чтобы побудить Элис, которая была младше всего на полтора года, читать их самостоятельно вместо детских книг, которые она все еще предпочитала, – очевидно, без особого успеха[306].

У Гамильтонов был доступ к необычайно широкому кругу детской литературы, включая периодические издания в переплете, такие как Wide Awake[307]. По словам Элис, в числе их первых фаворитов были серия Джейкоба Эббота «Франкония» (Franconia), написанная до Гражданской войны, – ностальгические рассказы о взрослении в маленьком городке и сельской Америке, которые содержали как практическую информацию, так и ненавязчивые моральные уроки, а также современные рассказы Софи Мэй о сестрах Сюзи и Пруди, которые охватывали множество томов. Они также читали популярные книги Сьюзан Кулидж о Кейти – приключения веселой семьи, состоящей в основном из девочек. В них Кейти Карр, амбициозная и рассеянная девчонка-сорванец, учится считаться с другими, не теряя своей индивидуальности. Элис утверждала, что Гамильтоны предпочитали их произведениям Луизы Мэй Олкотт. Затем последовали более сложные произведения, в том числе романы Шарлотты Мэри Янг, плодовитой английской писательницы и последовательницы англокатолического Оксфордского движения, чьи произведения в жанре семейной прозы привлекали людей разных вероисповеданий. В свои 70 лет Элис заметила, что семьи Мэй и Андервуд, описанные Янг, «все еще кажутся мне более живыми, чем любые реальные люди, которых я встречала в те годы»[308]. Эти ретроспективные комментарии свидетельствуют о неотразимой власти художественной литературы над юношеским воображением, тенденция, несомненно, усиленная замкнутостью семьи: за исключением посещения церкви, Гамильтоны редко общались с «посторонними».

Переход к более взрослой литературе означал прежде всего увлечение творчеством сэра Вальтера Скотта, объединившее три поколения: Эмерину и Монтгомери, которые подписали свои эссе для колледжа на тему «Героини» «Поклонница сэра Вальтера Скотта», а также Эдит и Джесси. По крайней мере для старших поколений шотландско-ирландское происхождение семьи, вероятно, усиливало привлекательность этого писателя, чья популярность выдвинула на центральное место в британской литературе шотландские предания и историю. Они передавали эту традицию, заставляя своих детей заучивать стихи Скотта наизусть и одаривая их подарками: в раннем подростковом возрасте Агнес получала по роману Скотта на каждые каникулы[309].

Будучи величайшим романистом Великобритании и Соединенных Штатов в первой половине века – а в кругах евангелистов зачастую единственным приемлемым автором, – Скотт уступал только Шекспиру в глазах некоторых критиков. Однако примерно после 1860 года он утратил расположение критиков и стал котироваться лишь для юных читателей. Его книги по-прежнему занимали почетное место во многих семьях, но часто воспринимались как промежуточный этап на пути к более взрослой литературе[310]. Его поэзия и баллады с романтическими пересказами шотландских легенд и истории оставались образцами для тренировки памяти и дикции у молодых людей. Скотта часто считали основоположником исторического романа, и, согласно общепринятому мнению, именно он открыл новые творческие возможности осмысления прошлого. Повторяя путь, исхоженный американскими туристами, Маргарет Вэнс Гамильтон прониклась этой идеей во время поездки на Лох-Катрин в Шотландском высокогорье – место действия длинной повествовательной поэмы Скотта «Дева озера» (The Lady of the Lake). Там она посетила остров Эллен и на мгновение стала героиней поэмы, Эллен Дуглас[311].

Помимо Скотта, юные Гамильтоны наслаждались всем спектром книг, которые викторианцы считали «лучшими»[312]. Среди них были многочисленные исторические труды и биографии – например, история Англии, написанная Найтом или Маколеем, но не американскими историками Бэнкрофтом или Хильдретом. Романы также играли незаменимую роль в их воспитании. Молодежь с удовольствием читала произведения известных британских авторов: не только Диккенса, Джордж Элиот и Теккерея, но и тех, кого они считали «старыми романистами», вроде Марии Эджуорт[313]. Были у них и личные предпочтения: Агнес утверждала, что четыре раза в год читала роман Джейн Остин «Доводы рассудка» (Persuasion) и по одному разу – остальные произведения писательницы[314]. Некоторые особо серьезные люди по-прежнему настаивали, что лучше читать Библию, чем романы, Джесси соглашалась с мнением, что «иногда другие вещи помогают больше ценить серьезное»[315]. Воскресный день был отведен для чтения серьезных книг, включая религиозные романы и духовные труды, такие как «О подражании Христу» (De Imitatione Christi) Фомы Кемпийского и «Жизнь и труд святого Павла» (The Life and Work of St. Paul) Фредерика Уильяма Фаррара. Агнес тяготела как к чтению такого рода, так и к произведениям Джейн Остин[316].

Британская художественная литература и беллетристика доминировали на американской литературной сцене до 1890-х годов, но Гамильтоны больше других обходили стороной литературную традицию Новой Англии, которая тогда набирала влияние в американской словесности. Среди американских писателей, похоже, только Готорн и По проникли в семейный круг чтения. Монтгомери Гамильтон не интересовался американской литературой и историей: со своей страстью к «ясности и определенности» он предпочитал Маколея, Фруда, Аддисона и Поупа «витанию в облаках авторов из Новой Англии»[317]. Вероятно, другие Гамильтоны, будучи добропорядочными демократами и пресвитерианцами, также не принимали романтический индивидуализм Эмерсона[318]. Однако молодые женщины увлеченно читали красиво иллюстрированные журналы эпохи Позолоченного века в Америке, среди которых особенно популярными были Harper’s и Century. Хотя журналы ценились меньше, чем книги, они предлагали женщинам из обеспеченных слоев общества приятные возможности для чтения, сплетен и мечтаний. Джесси, которой нравились иллюстрации и рассказы о художниках, иногда просматривала несколько выпусков сразу, разложив их вокруг себя на полу[319].

Хотя Гамильтоны были погружены в высокую культуру, они также увлекались множеством ныне забытых книг, которые читали в основном для развлечения. Некоторые из них считались «мусором» – так называли вычурные и чрезмерно сентиментальные произведения, а также сенсационные романы[320]. Хотя Гамильтоны признавали эту категорию, они не всегда соглашались с ее границами: то, что один человек считал мусором, для другого было проявлением чувствительности. Так Эдит отозвалась о книге, которую однокурсники младшей сестры считали низкопробной: «Мне она кажется серьезным, вдумчивым произведением, написанным в возвышенном стиле. Она мне очень нравится»[321]. Похоже, что в семье Эдит и Элис надзор был минимальным, но некоторые пикантные произведения попадали в категорию «запрещенных» книг. Среди них Элис вспоминала только «Декамерон» (Il Decamerone) Джованни Боккаччо, «Гептамерон» (L’Heptaméron) Маргариты Наваррской и «Вечного жида» (Le Juif errant) Эжена Сю[322]. Их двоюродные сестры сталкивались с более серьезными ограничениями, и Агнес в 19 лет не приносила домой книгу популярной немецкой писательницы романтических историй Э. Марлитт[323], которую она прочла много лет назад[324].

Если оставить в стороне сомнительные категории, чтение не только являлось основой образования Гамильтонов, но и практически полностью его заменяло. Несмотря на преобладание женского потомства в третьем поколении, в их образовании не было ничего традиционно женственного. Испытывая приверженность идеалу благородного обучения, который диктовал образованному человеку необходимость знать древние и современные языки, историю, классику западной культуры и, конечно же, Библию, Гамильтоны придерживались самых высоких стандартов для своих дочерей. Эдит, Элис и их младшие сестры получали образование исключительно дома примерно до 17 лет. Они учились в основном самостоятельно, читая книги, но также получали уроки французского и немецкого языков (которые слышали от своей матери и слуг соответственно). Отец преподавал им латынь и руководил их образованием в целом[325].

Монтгомери Гамильтон, чей бизнес по продаже продуктов развалился, когда Эдит и Элис были подростками, когда-то учился на филолога-классика, но разочаровался в этом призвании. Он заставлял их читать свои любимые произведения и давал им задания для самостоятельного исследования в своей обширной справочной библиотеке. Он читал им «Песни Древнего Рима» (Lays of Ancient Rome) Маколея и стихи Скотта и требовал, чтобы Эдит и Элис запомнили всю поэму «Дева озера» наизусть и каждый вечер декламировали по несколько строк. (Заучивать поэму было традицией и в семье их тети с дядей.) Монтгомери также давал им страницу из The Spectator[326], которую нужно было прочитать три раза, а затем переписать по памяти. Кроме того, они изучали Библию, которую, как утверждала Элис, она знала лучше любой другой книги. Религия была серьезным вопросом в этой семье, особенно для женщин, которые посещали Первую пресвитерианскую церковь и преподавали в воскресной школе. Но Монтгомери Гамильтона больше интересовала теология, чем религиозная практика, поэтому он преподавал религиозные тексты так же, как и любые другие, заставляя Эдит и Элис искать в Библии доказательства доктрины Троицы (он считал, что эта доктрина появилась позже) и изучать Вестминстерский катехизис[327][328].

Такой метод обучения – чтение, запоминание и декламация – был характерен не только для Гамильтонов. Он преобладал в формальном образовании на протяжении всего столетия, способствуя развитию богатой устной традиции, которая включала рассказывание историй дома и публичные выступления. Педагогика Монтгомери Гамильтона также соответствовала широко распространенному мнению о том, что признанный стилист вроде Джозефа Аддисона, который редактировал влиятельный журнал начала XVIII века The Spectator и писал для него, поможет развить литературный стиль у читателей. Молодых Гамильтонов увещевали не читать дрянные произведения, из-за которых их стиль мог стать хуже, поэтому иногда они списывали слишком приземленное или бессвязное письмо друзьям на чтение бульварного романа допоздна[329].

Знакомство с классическими авторами-мужчинами, в частности со Скоттом, связывало женщин с важной традицией исторической литературы, которая выводила роман за его привычные домашние рамки. (Некоторые даже считали его произведения точными историческими источниками, но Эдит через несколько лет высмеяла эту точку зрения[330].) Аддисон явно стремился приблизить философский дискурс к «чайным столикам», то есть к женщинам, но делал это в традиционных домашних границах. В 14 лет Эдит смеялась над заданием отца с The Spectator, хотя и использовала его для понимания собственного литературного призвания. «Не удивляйся, Джедди, отшлифованному и элегантному стилю моих писем, – предупреждала она двоюродную сестру. – Я тешу себя надеждой, что мой стиль становится вполне аддисоновским. Надеюсь, ты сохранишь все мои письма. Когда-нибудь, знаешь ли, их будут ценить как произведения “мисс Гамильтон – американского эквивалента Аддисона, Скотта и Шекспира, вместе взятых”!»[331]. В другом письме того же времени Эдит упрекнула двоюродную сестру за то, что та пишет не в духе Аддисона, и продемонстрировала свое мастерство пародии, которая передавала суть и стиль ее образца: «И помни, Джесси, дорогая, глупые, невежественные девушки редко находят мужей и еще реже – способы устроить счастливую семейную жизнь, что должно составлять главную цель любой женщины»[332]. Высмеивая идеал семейной жизни и иронизируя над собой в отношении своих литературных устремлений, Эдит, вероятно, пыталась защититься от чувства неполноценности, которое преследовало ее годами. До такой степени, что она боялась писать подруге, чьи письма казались ей «достойными печати»[333]. В молодости Эдит Гамильтон разделяла смысл и форму, но в 60 с небольшим лет она наконец осуществила свои полушутливые намерения и начала писать исследования древних цивилизаций, которые привели ее к славе, первым из которых был «Греческий путь» (The Greek Way) (1930). Эти книги, получившие широкое признание благодаря своему стилю, понравились широкой читательской аудитории.

По традиции, начатой тетями, кузины продолжили образование в школе мисс Портер в Фармингтоне, штат Коннектикут, – учебном заведении, которое привлекало в основном обеспеченные семьи конгрегационалистов и пресвитерианцев. Сара Портер, набожная конгрегационалистка, поощряла воспитание христианского характера и либеральную культуру, ставя последнюю в центр учебной программы, как это делал и ее брат Ной Портер в Йеле. Имея свободу выбора занятий, Гамильтоны предпочитали древние и современные языки, английскую литературу, рисование, историю искусства и музыку – все предметы, которые были им знакомы, а также моральную и умственную философию и реже – энтомологию и геометрию. Некоторые из них настолько продвинулись в этих предметах, что получали по ним частные уроки, например, Кэтрин давал уроки греческого профессор в отставке из университета Вестерн-Резерв (Western Reserve University), перед которым она благоговела, как и все Гамильтоны после нее. (Не все обучение было таким же вдохновляющим.) В центре всего этого была мисс Портер с ее сильным влиянием на учеников. Для Элис она воплощала «все лучшее в традициях Новой Англии – честность, самоконтроль, отсутствие слабостей и сентиментальности, любовь к красоте, уважение к интеллекту, ясность мышления, никаких глупостей». Однако мисс Портер не поощряла карьерные амбиции. В этом вопросе Гамильтоны скорее следовали ее примеру, а не наставлениям. Школа во многом была продолжением домашней среды: почтение к учебе и книгам, строгое соблюдение отдыха в воскресенье, много упражнений на свежем воздухе и социальные ритуалы, включавшие ежевечернее чтение перед сном со стороны мисс Портер. Для Гамильтонов основная роль школы, скорее всего, была социальной: помимо того, что они завели друзей на всю жизнь, их совместное обучение укрепило их семейные связи[334].

Вернувшись в Форт-Уэйн в позднем подростковом возрасте или чуть за 20 лет, Гамильтоны занялись волонтерской деятельностью, которая ожидалась от девушек их круга: они посещали клубы любителей Шекспира, рисования и немецкого языка, преподавали в воскресной школе и занимались благотворительностью в пользу бедных. Кто-то из них помогал обучать младших братьев и сестер или кузенов, проверяя их знания латыни и других языков. В отличие от большинства своих современниц, они приступили к амбициозным программам обучения, которые должны были дать им возможность построить карьеру и включали занятия с местными преподавателями. Эдит и Кэтрин изучали греческий и латынь – предметы, необходимые для поступления в университет (Эдит поступила, Кэтрин – нет). Элис изучала химию, а позже – естественные науки в медицинском колледже Форт-Уэйна, прежде чем поступить в Медицинскую школу Мичиганского университета (The University of Michigan Medical School). Джесси работала с местными художниками. А Агнес, готовясь в то время к карьере архитектора, прошла курс обучения на дому, читала таких классиков, как Рёскин[335] и Виолле-ле-Дюк[336], и работала в офисе местного специалиста. К этому времени молодые женщины накопили значительный культурный капитал. Знание древних и современных языков, знакомство с историей и литературой дали им прочную интеллектуальную основу, языковые навыки и, несмотря на сомнения в себе, которые иногда зарождались в этой и других талантливых семьях, уверенность в достижении своих профессиональных целей.

Годы после учебы у мисс Портер также предоставили женщинам из семьи Гамильтон то, что Эрик Эриксон называет периодом «психосоциального моратория»: это было время экспериментов между юностью и взрослой жизнью, в течение которого они искали свое место в мире[337]. Даже готовясь к профессиональной деятельности, они продолжали заниматься литературными играми, которые связывали их вместе с детства, зная, что могут рассчитывать на безоговорочную поддержку друг друга.

То, что читали Гамильтоны, составляло важную основу их интеллектуального склада. То, как они читали, позволяет понять связь между чтением и поведением, между книгами и жизнью. Помимо общего количества прочитанных томов, помимо даже того культурного уровня, к которому они стремились, чтение было неотъемлемой частью системы семейных отношений, которая объединяла Гамильтонов, даже несмотря на то, что допускала индивидуальные вариации. Любое чтение имеет социальную основу, но Гамильтоны превратили социальный потенциал чтения в настоящее искусство. Их взаимодействие на основе книг и свободное переключение между серьезным и легким чтением поощряли творческую игру и совместное придумывание историй[338]. Социальный характер чтения имел решающее значение для его влияния на юных членов семьи.

Это значение особенно ярко проявилось в том, как надолго запомнились им книги, ставшие знаковыми, особенно те, что были прочитаны в детстве. Читаемые, перечитываемые и зачастую обсуждаемые вместе, эти произведения продолжали занимать особое место в сознании Гамильтонов даже после того возраста, когда, по современным представлениям, литературные увлечения обычно достигают пика – периода полового созревания и ранней юности.

Практика перечитывания, более распространенная в XIX веке, чем сегодня, удовлетворяет ряд потребностей. Есть книги, говорит нам Матей Кэлинеску[339], которые «обладают сильной и зачастую загадочной властью над нашей памятью, вниманием и воображением», книги, которые «преследуют» читателя и «побуждают нас перечитывать их снова и снова»[340]. Такие книги, благодаря своему явному или скрытому содержанию, своим персонажам или атмосфере, вторгаются на территорию, имеющую особое значение для читателя: это могут быть нерешенные конфликты, цели, к которым нужно стремиться, или оправдание или воссоздание определенного образа жизни. Помимо притягательности конкретных книг, то, что Дженис Рэдуэй[341] называет «глубоким чтением», может способствовать «неугасимому желанию испытать особый вид слияния с книгой», включая те произведения, которые вызывают чувство безопасности, как в детстве[342]. Возможно, это происходит потому, что такой опыт чтения обеспечивает настолько тесную связь с персонажами или авторами, что они часто кажутся более реальными, чем настоящие люди. Таким образом, чтение лучше рассматривать не как прямолинейную эволюцию вкусов, а как многоуровневый процесс, чем-то напоминающий археологические раскопки, при котором старые интересы и смыслы сохраняются, хоть и в измененной форме, даже когда появляются новые. С точки зрения психоанализа перечитывание – это способ вовлечь психическое прошлое человека в его нынешнюю реальность[343].

Гамильтоны часто «сидели над своими немногочисленными любимцами», зачастую над книгами, с которыми впервые познакомились в детстве[344]. Особенно это касалось Агнес. Хотя за год до этого она прошла строгую программу самостоятельного изучения языков и истории, в первый год обучения у мисс Портер Агнес попросила прислать ей из дома несколько любимых книг, включая «Мыши за игрой» (The Mice at Play) Нила Фореста и «Джонникин и гоблины» (Johnnykin and the Goblins) Чарльза Годфри Лиленда. В ответ Джесси слегка насмешливо воскликнула: «Какие невероятные перемены происходят в твоих литературных вкусах <…> Может быть, мне отправить еще и “Дика и его кота”[345][346]? Подобно тому как мы едим любимую еду для утешения, перечитывание удовлетворяло глубокие эмоциональные потребности Агнес и других Гамильтонов, напоминая им о тепле и безопасности детства, когда они отправлялись в большой мир. Перечитывание знакомых книг служило лекарством от тоски по дому и, напоминая о былых встречах, еще и способом укрепить семейные узы. Любимые персонажи, воспринимаемые как старые друзья, приносили такое же утешение. Спустя годы Агнес объяснила свои чувства к романам, которые она по-настоящему любила: «У меня возникает ощущение тоски по дому, если я не могу найти эту книгу – не из-за чего-то особенно прекрасного, а просто из-за людей в ней»[347].

Некоторые книги, ставшие знаковыми в детстве и юности, приобрели глубокий смысл для семьи Гамильтонов и продолжали быть частью их семейной жизни даже во взрослом возрасте, создавая эмоционально резонансные модели – как для письма, так и для жизни. Одной из таких книг была «Дети из поместья Эбботсмур» (The Children of Abbotsmuir Manse) Луизы М. Грей. В свои двадцать с небольшим Аллен Уильямс назвал детей из Эбботсмура вымышленными персонажами, которые «кажутся принадлежащими именно нам»[348]. Понять почему несложно. Шесть юных Мэйтлендов демонстрируют поразительное сходство с Гамильтонами. Дети растут в основном в своем доме в Шотландии под руководством отца, пресвитерианского священника, и «все они жаждут книг и сочинительства». Старшие, все девочки, вовлечены в долгосрочный проект по созданию коллективного и непрерывного произведения «Семьи», действие которого происходит во времена Войны Алой и Белой розы[349]. Одна сестра пишет собственное произведение о семье, описывая «Будущее семьи Мэйтленд», а также исторический роман, вдохновленный совместным чтением книги Джона Лотропа Мотли «Расцвет Голландской республики» (The Rise of the Dutch Republic) (книга, в которой, как позже утверждала Элис Гамильтон, она и ее сестры были «погружены с головой»). Изабель, старшая и главная рассказчица, заключает: «У каждого в жизни есть рассказ <…> или, возможно, лучше сказать, роман или поэма». А затем произносит то, что, должно быть, было очевидно для ее сестер с самого начала: «Конечно, мы все героини собственных историй»[350]. Даже когда книга преподавала неизбежные моральные уроки (учила сочувствию к менее удачливым соседям и давала возможность испытать радость подлинной христианской веры), она воспевала индивидуальные и коллективные радости взросления в литературной семье.

Читая «Детей из поместья Эбботсмур», Гамильтоны, возможно, читали о самих себе. Сходство позволяло легко находить точки соприкосновения между персонажами и читателями, что, в свою очередь, побуждало к сравнению и подражанию. Даже там, где совпадения были менее точными, семейные истории были любимым чтением Гамильтонов в детстве и юности. Это были не только рассказы известных писательниц, таких как Шарлотта Мэри Янг и миссис (Джулиана) Юинг, другая любимица Гамильтонов, но и «Хроники семьи Шёнберг-Котта» (The Chronicles of the Schönberg-Cotta Family) Элизабет Рандл Чарльз – история немецкой семьи, которая вслед за Мартином Лютером отвергла католическую церковь. Роман, рассказанный от лица нескольких персонажей в виде дневниковых записей членов семьи, охватывает жизнь отдельных людей и всей семьи на протяжении почти полувека. Ярко выраженный протестантский характер этой истории, несомненно, имел значение для семьи, которая с недоверием относилась к римской и даже англиканской церквям. Вероятно, сочетание индивидуальных и семейных историй, различий внутри сходства, имело особую привлекательность для такой сплоченной семьи, как Гамильтоны[351]. Комментарий Агнес о «Детском цветнике стихов» (A Child’s Garden of Verses) Роберта Льюиса Стивенсона спустя годы говорит о многом. Она сочла книгу «совершенно очаровательной, полной детских мыслей, так что мы восхитительно перенеслись не в наше общее детство, а в наши индивидуальные детские мысли, в наши невысказанные детские идеи и игры, которые каждый вел в одиночестве»[352]. Переосмысление семейного прошлого составляло одно из величайших удовольствий от чтения.

После долгих лет изучения семейных историй, которые они читали, неудивительно, что Гамильтоны увидели в своей жизни сюжеты, достойные литературного воплощения, будь то в форме исторических произведений, художественной литературы или воспоминаний об отдельных людях.

Наиболее полное выражение стремления к увековечиванию памяти проявилось у Агнес. Уже в 13 лет она взяла на себя роль семейного летописца, отвечая на вопросы о членах семьи в виде газеты – «Семья Г.», – которую она подписывала «РЕДАКТОРКА Агнес Гамильтон»[353]. Ближе к 20 годам она задумала еще более грандиозный проект. «Я собираюсь написать о твоей жизни и назвать это “Воспоминания сестры”», – сообщила она Джесси. У проекта был прямой литературный предшественник, поскольку он был придуман после чтения книги «Воспоминания о тихой жизни» (Memorials of a Quiet Life), основанной на дневниках и письмах Марии Лестер Хэр, женщины, чья христианская вера, чуткие поступки и благородное английское воспитание сделали ее для Агнес «идеалом <…> во всех отношениях». Благодарная за домашние письма сестры, которые она считала «слишком замечательными, чтобы утратить», Агнес решила, что «в семье нет человека, который мог бы сравниться с тобой в этом отношении», – суждение, с которым согласилась Элис. Жизнеописание вместе со сборником писем – популярный в то время жанр – отвечал бы сразу нескольким целям, писала Агнес: «Твои письма будут опубликованы, будет рассказана история жизни девушки из Фармингтона, и, наконец, наша семья будет тщательно описана»[354]. Грандиозный замысел Агнес объединил эпистолярное мастерство ее сестры, семейные связи с мисс Портер и образцовый характер как самой Джесси, так и всей семьи[355].

Аллен Уильямс, похоже, более серьезно заигрывал с литературной карьерой; будучи студентом Гарвардской медицинской школы, он работал редактором недолго просуществовавшего бостонского журнала The Mahogany Tree[356], для которого сам и писал. Он рассматривал семейное повествование в игровом ключе, не решив, описывать ли жизнь семьи в документальной или художественной форме. Он шутил о том, что возьмется за «великий роман о Форт-Уэйне», и обещал оставить для Агнес роль героини другой книги. После помолвки он написал длинное письмо в форме рассказа под названием «Приключения двух детей», которое, как он думал, «можно было бы переписать и когда-нибудь включить во второй том семейных архивов». (Они с Агнес могли рассматривать возможность совместного литературного предприятия, поскольку за некоторое время до этого Аллен предложил посвятить «вторую часть нашей книги» младшим кузенам Вагенхальс[357].) В интерпретации Аллена семейная история и вымысел стали взаимозаменяемыми. В любом случае, к историям из жизни друг друга следовало относиться серьезно – как к свидетельствам жизни элитной семьи и ее отдельных членов, а также как к перспективам авторства. Важно не то, что ни Агнес, ни Аллен не достигли своих литературных целей, а то, что их проекты были направлены на то, чтобы предоставить своей семье место в литературе как в качестве героев, так и авторов.

Озорные и веселые литературные занятия Гамильтонов продолжались по мере того, как они взрослели и строили планы на будущее, хотя и в измененной форме. Иногда они делились своими собственными литературными произведениями, например когда группа «литераторов» – Кэтрин, Джесси, Эдит, Аллен Уильямс и, на удивление, посторонний человек, библиотекарь из читального зала, – собирались вместе, чтобы почитать написанные ими рассказы и стихи[358]. Чаще всего групповые занятия были сосредоточены на чтении вслух. Хотя обычно они начинались с семейных обязательств (старшие братья и сестры читали младшим, взрослые дочери – матерям, женщины всех возрастов – больным), чтение вслух на всю жизнь оставалось для Гамильтонов приятным обычаем. В течение нескольких лет, когда им было чуть меньше или чуть больше двадцати лет, молодые женщины и Аллен Уильямс присоединялись к своим теткам в пересекающихся читательских кружках. Агнес описала «что-то вроде читательского клуба», где весной 1885 года «каждую субботу в комнате тети Мардж мы читали “Генри Эсмонда” [Теккерея], а пока один из нас читал, остальные занимались починкой одежды или другим шитьем»[359]. Группа перешла к «Письмам к мертвым писателям» (Letters to Dead Authors) Эндрю Лэнга (1886) и эссе Чарльза Лэма, а на следующий год – к классическим произведениям по истории Эдварда Гиббона и Томаса Карлейля, о которых Джесси сообщала Агнес (находившейся в школе мисс Портер) в подробных письмах. Ежедневно в половине пятого кузины Гамильтон собирались у тети Мэри Уильямс, чтобы читать труды Гиббона (это так и называлось – «час Гиббона»).

«Ты не представляешь себе, как весело зайти к ней в комнаты, где на окнах висят темно-красные шторы, горят лампы и восковые свечи, и провести там час за чтением. Гиббон становится довольно интересным: больше не нужно напрягаться, чтобы внимательно слушать. После ужина в семь мы пошли в комнату тети Мардж, чтобы почитать “Французскую революцию” Карлейля. Написано великолепно, и книга удивительно мощная, когда ты точно понимаешь, к чему он клонит. Конечно, мы подкрепляем не только разум: фрукты – апельсины, бананы, белый, черный и розовый виноград – красиво смотрелись в соломенной корзине. И представь себе, что мы там делали: то, что внезапно воплотило одну из моих грез в реальность, – обметывали кухонные полотенца для Фармингтон хауса»[360].

Вернувшись к теме Карлейля две недели спустя, Джесси заметила еще более уверенно: «Все было так перемешано, что теперь, оглядываясь назад, я не сохранила в голове ни одной ясной мысли. Гораздо лучше помню вкус засахаренных вишен и вафель»[361].

Несмотря на акцент на серьезных исторических текстах, эти групповые чтения были гибкими. Пока кто-то отсутствовал, участники взялись за «Ошибку холостяка» (A Bachelor’s Blunder) – современный роман Уильяма Эдварда Норриса, о котором Джесси заметила: «Я читала отрывки из него маме вслух, и хотя это не то, что тебе нравится, как Теккерей или Джордж Элиот, все же это очень интересно». В другой раз «Ошибка холостяка» последовала за «Королем Лиром» (King Lear)[362]. Следующей зимой вновь взялись за Карлейля, но Джесси сообщила, что однажды «что-то пошло не так, и мы перешли к другим вещам»[363]. Клуб чтения продолжал свою деятельность, по крайней мере периодически, до начала 1889 года, после чего, похоже, прекратил свое существование[364].

Из писем, в которых описывается семейное чтение, можно сделать вывод, что для Джесси, как для начинающей художницы, ключевыми моментами, которые приносили удовольствие, были эстетические и чувственные аспекты этих групповых занятий – физическое сопровождение, еда, манящие комнаты с их красотой и таинственностью. На этих встречах также выполнялись семейные дела, включая шитье (в данном случае для коттеджа в Фармингтоне, который Маргарет Вэнс Гамильтон обустраивала, чтобы приглашать туда своих племянниц и их подруг), планирование профессионального будущего и сплетни об отсутствующих членах семьи. В целом этот круг чтения отличался непостоянством: одновременно читались несколько книг, дочитывать их не спешили, иногда встречи прерывались. Комментарии Джесси также указывают на восприимчивое отношение к разнообразным книгам и отсутствие стеснения по поводу чтения «легкой» художественной литературы, несмотря на крайнюю благопристойность семьи. Хотя «Ошибка холостяка» и отличается от классической литературы, она упоминается наравне с Карлейлем и Шекспиром и считается приемлемой заменой для них. То, как Джесси описывает социальное чтение, раскрывает шаловливую сторону семейной жизни Гамильтонов, которая также проявлялась в их любви к словесным играм. Такие шалости, возможно, лучше всего доступны тем, кто серьезно относится к литературе и уверенно стоит на позициях представителя культурного класса.

Как в интеллектуальном, так и в социальном аспектах культура чтения Гамильтонов повлияла на их понимание мира и взаимодействие друг с другом. В семье, которая в высшей степени оберегала своих детей и культивировала сдержанность, книги открывали новые пути для опыта и эмоционального самовыражения. Воодушевленные интенсивностью чтения и коллективным характером игр, Гамильтоны включили творческие интерпретации книг в свою жизнь таким образом, что они одновременно усиливали и смешивались с повседневным опытом. С такими размытыми границами между вымыслом и реальностью персонажи сливались с авторами, и те и другие заменяли людей в реальном мире. В таких пограничных пространствах возникали возможности для создания новых видов субъектности. Самостоятельно выбранные для себя образы имели широкие возможности для развития в течение длительного периода семейных игр.

На базовом уровне книги давали Гамильтонам способ упорядочить и понять свою жизнь. Они служили общим языком и средством интеллектуального и социального обмена, которые помогали женщинам определять себя и формулировать свое отношение к большому миру. Процесс начался рано. Когда Джесси уехала в школу мисс Портер, семь младших Гамильтонов в возрасте от 6 до 14 лет написали ей совместное письмо, начинающееся со слов «Дорогая ученица пансиона». Агнес и Элис, которым было 13 и 12 лет соответственно, написали следующее: «Нравится ли тебе в пансионе, как в “Годе Джипси в Золотом Полумесяце”[365] (Gypsy’s Year at the Golden Crescent) или в “Что Кейти делала в школе” (What Katy Did at School)? Или ты скучаешь по дому, как героиня рассказа миссис Стэнтон из одной из книг о Бесси?» Здесь Гамильтоны не только соотносят жизнь с вымыслом, но и ведут себя как вымышленные персонажи: истории о пансионах, популярные среди детей младшего подросткового возраста, часто включали письма от родственников, оставшихся дома[366]. В этом случае вымысел служил репетицией будущего опыта для тех, кто еще не уехал учиться.

Чтение снабдило Гамильтонов символическим кодом и скорописью для того, что с ними происходило, которые сопровождали их всю жизнь. Когда сестры и кузины находились далеко друг от друга, литературная аллюзия передавала суть происходящего в паре слов. Так, Элис могла описать священника как «восхитительную смесь Троллопа[367], миссис Олифант и мисс Янг[368]», ожидая, что ее поймут в точности[369]. Лишь изредка литература подводила, как это было, когда Эдит не могла понять, что за человек Бонте Шелдон Амос, дерзкая и интригующая англичанка из авангардной группы Бертрана Рассела[370]: «Таких девушек я еще не встречала даже в книгах». Они воспринимали эти сравнения всерьез. Эдит перечитала роман, героиня которого была предложена в качестве возможной модели для мисс Амос, но сочла параллель неточной[371].

Как видно из письма, отправленного в пансион, чтение не исключало для Гамильтонов жизненного опыта, а предлагало им ряд возможных реакций. Когда Агнес вскоре после своего 15-летия начала вести дневник, она упомянула три вымышленных образца для подражания: «Существует так много разных способов начать вести дневник, что я не знала, как начать свой – поступить ли мне, как Эльза, и рассказать о каждом члене семьи, или же, как Кейт в “Восхождении к небесам” (Stepping Heavenward), описать себя, но, думаю, я поступлю, как Оливия Дрейтон, и сразу перейду к сути, без всякого вступления»[372]. Подобная открытая формулировка возможности выбора говорит как о неограниченном характере чтения в этой семье, так и о том, насколько литература предоставляла альтернативы на выбор.

Мир Гамильтонов был населен вымышленными персонажами. Дело было не только в том, что как читатели они «были допущены в компанию и присутствовали при разговоре»[373]. Для них вымышленная компания была вполне реальной. Аллен Уильямс, когда ему было чуть более 20 лет, воскликнул: «Я никогда не смогу избавиться от чувства личной обиды из-за того, что не знал детей из Эбботсмура: тебе не кажется, что после Эллен Дейли и Норы они вместе с Полли и Реджинальдом принадлежат именно нам?»[374] Иногда вымышленные персонажи становились взаимозаменяемыми с членами семьи: во время долгого пребывания за границей Маргарет Вэнс Гамильтон написала Агнес: «Мне очень хотелось увидеть тебя и Элизабет Беннет, я села, чтобы написать тебе об этом, но сейчас кажется глупым об этом упоминать, потому что ты знаешь, что я хочу видеть тебя, и тебе все равно, скучаю ли я по Элизабет, Энн, Джейн или по кому-то еще или нет». Здесь Агнес объединяется с героинями «Гордости и предубеждения» (Элизабет Беннет) и «Доводов рассудка» (Энн Эллиот), а также с автором, которым она глубоко восхищалась[375].

Для Гамильтонов существовала взаимная связь – континуум – между вымыслом и жизнью. Вымысел был референтом для людей, с которыми они сталкивались в реальной жизни, но и жизнь также проливала свет на вымысел: Элис утверждала, что она «гораздо лучше» поняла женских персонажей Уильяма Дина Хауэллса, когда познакомилась с похожими женщинами в реальности[376]. Учитывая такие размытые границы, неудивительно, что Гамильтоны литературно обрабатывали собственную жизнь и жизни своих друзей. После того как Эдит несколько недель была поглощена романом между учителем рисования и ученицей школы мисс Портер, она написала Джесси: «Тебе не кажется, будто ты попала в книгу? А героиня в ней, как ни странно, Сюзи Сэйдж»[377].

Склонность превращать свою жизнь в вымысел стала наиболее очевидна, когда Аллен Уильямс сообщил Агнес и Элис, своим ближайшим кузинам (они были известны как «три А»[378]), о своей (все еще тайной) помолвке. Агнес считала, что его письма читаются «как роман в эпизодах <…> и я так же увлечена и заинтересована, как когда читала подобное в Harper’s или Century, даже больше, потому что, помимо того, что это Аллен, все написано так естественно, просто восхитительно»[379]. Невеста Аллена, Мэриан Уокер, студентка Рэдклиффа, которая готовилась к карьере в медицине, напоминала ему не только Элис и Агнес, но и героинь двух романов, любимых молодыми Гамильтонами: Нору Никсон в «Квитах» (Quits, 1857) баронессы Таутфеус (урожденной Джемаймы Монтгомери) – дальней родственницы, которая родилась в Донеголе, но жила в Германии, где и происходило действие ее произведений, – и Эллен Дейли в романе Энни Кири «Замок Дейли» (Castle Daly, 1875). Как Аллен сообщил Агнес, Мэриан «обожает “Квитов”! Я сказал ей, что она не может познакомиться ни с кем из нашей семьи, пока не прочтет “Замок Дейли”. Сможете ли вы простить ее за то, что она его не читала?» А переписываясь с Элис, он воскликнул: «Конечно, она похожа на Нору, иначе я бы не влюбился. И конечно, “Квиты” – одна из ее любимых книг»[380]. Использование книжных предпочтений для определения принадлежности к той или иной группе может показаться нам типично подростковым, но Аллену на тот момент было уже под 30 лет.

Хотя Элис утверждала, что стала более зрелой, она отвечала в том же духе: «Мое сердце согревается и наполняется радостью, когда я вижу, как мальчик превращается в такого мужчину, каким я хотела его видеть, когда он совершает импульсивные, непрактичные юношеские поступки <…> Он разговаривает, как герои романов [Уильяма] Блэка, как Уилли Фицджеральд, Джордж Брэнд и Фрэнк Кинг. Я так рада. <…> Агнес, это не должно пройти и забыться, это слишком мило, дорого, свежо и остроумно. <…> Кто поверит, что этот интроспективный, слегка циничный, критичный, чересчур образованный парень может быть таким наивным, таким бессознательно банальным, таким восхитительно юным!»[381]

Элис Гамильтон видела в Аллене героя романа, но нет никаких доказательств – ни тогда, ни позже, – что сама она помышляла о замужестве. Аллен называл ее «бессознательной лицемеркой» за то, что она предложила Мэриан бросить медицинскую карьеру, поскольку он считал, что сама кузина думала только о работе[382]. В 49 лет Элис все еще с энтузиазмом отзывалась о книгах словами, похожими на те, которые она использовала для описания романа Аллена более чем за 20 лет до того: «Это так остроумно и романтично, вы не поверите, что герой может быть таким благородным»[383]. Однако ее жизненный опыт, как и опыт ее сестер и кузин, ясно показывает, что она предпочитала видеть героев в книгах, а не в реальной жизни; по крайней мере, в этом случае границы между вымыслом и реальностью были отчетливыми. Учитывая распространенное среди амбициозных женщин того времени мнение, что им придется выбирать между замужеством и карьерой, герои в книжных переплетах были безопаснее мужчин из реальной жизни. Гамильтоны довели эту общепринятую точку зрения до крайности: из 11 женщин третьего поколения только младшая вышла замуж; будучи на целое поколение младше своих старших кузин, она сделала это в знак протеста[384].

Опыт чтения Гамильтонов позволяет предположить необходимость пересмотреть общепринятое мнение о том, что женщины реагируют на художественную литературу в основном через отождествление с героинями романтических сюжетов. Именно мужчины из семьи Гамильтонов, а не женщины, похоже, были больше всего очарованы романтическими героинями как образцами женственности. В 1860-х годах Монтгомери написал эссе на эту тему для литературного журнала Принстона, а когда влюбился, как и его племянник Аллен Уильямс 30 лет спустя, он ссылался на «Квитов», а также на «Инициалы» (The Initials, 1850) – еще один роман Таутфеус, на этот раз с главным героем по имени Гамильтон. Представляя себя героем романа Эдварда Бульвер-Литтона – «верным, но отвергнутым любовником», – он подумывал описать свою собственную историю для журнала[385].

Женщинам из семьи Гамильтон нравились другие сюжеты – о приключениях и социальной ответственности. Их любимые романы, даже те, что заканчивались предстоящим браком, предлагали модели независимой и социально ориентированной женственности. Вероятно, в «Квитах» женщин больше привлекал характер Норы Никсон, а не ее романтическая судьба. Искренняя и великодушная Нора много читает, любит проводить время на свежем воздухе и рационально организует свою жизнь. Она делает то, что ей нравится, и тратит свое недавно приобретенное состояние на общественно полезные цели во время путешествий по Баварии. Активная, искушенная и независимая, она представляет собой разительный контраст со стереотипом покорной и домашней «настоящей женщины». Эллен Дейли, жизнерадостная ирландская героиня «Замка Дейли», семья которой переживает трудные времена, в меньшей степени способна контролировать свое окружение, чем Нора, но она также великодушна, непосредственна и независима. Как и Нора, она помогает окружающим и следует примеру своей любимой одинокой тети, раздавая помощь ирландским арендаторам во время голода. В этом романе об ирландско-английском конфликте линия брака еще менее важна, чем в «Квитах»[386]. Действие обеих книг происходит за пределами высшего общества и разворачивается на фоне столкновения людей разных национальностей.

«Три А»: Элис (Алиса) Гамильтон, Аллен Гамильтон Уильямс и Агнес Гамильтон. Документы семьи Гамильтонов, Библиотека Шлезингера, Институт Рэдклифф, Гарвардский университет

Интерес к социально сознательным героиням, как реальным, так и вымышленным, отнюдь не был уникален для Гамильтонов: стремление приносить пользу обществу пронизывает автобиографии женщин, выросших в конце XIX века. Хотя часто эта цель возникала из преобладающей веры в моральное превосходство женщин (и вытекающих из этого обязанностей), затем она перерастала в нечто гораздо более сложное. Литература той эпохи способствовала мечтам о женском героизме за пределами семейной жизни. Как заметила Марта Висинус[387], преуменьшение сексуальности в викторианской литературе и снижение внимания к сюжету брака побуждали девушек фантазировать о других источниках самореализации. В тогдашних биографиях для девочек Флоренс Найтингейл предстает героической и вдохновленной религией женщиной, которая рано начинает испытывать интерес к исцелению, а затем превращает его в миссию по реформированию общества. В отличие от этого образцового персонажа, биографии середины XX века не только подчеркивали семейный конфликт как движущую силу в ее жизни, но и изображали Найтингейл как «несостоявшуюся романтическую героиню» – непривлекательный выбор в эпоху, когда прославлялись брак и семейная жизнь[388].

В художественной литературе служение человечеству или божеству также предоставляло допустимый трамплин для начинаний, выходящих за рамки семейных интересов. Такие книги, как популярный роман Шарлотты Янг «Венок из маргариток» (The Daisy Chain, 1856), хоть и рассказывали истории об укрощении девчонок-сорванцов, тем не менее признавали право женщин на инициативу, пусть и лишь в отдельной женской сфере. Подобно Джо Марч из «Маленьких женщин», Этель Мэй превращается из сумасбродной девчонки и потенциальной «синего чулка» в заботливую женщину, сосредоточенную на семье, в данном случае на своей родной семье. Она также выполняет общественную миссию, основывая церковь в бедном районе. Гамильтоны занимались подобной деятельностью в «Небраске» – бедной части Форт-Уэйна, где женщины и некоторые мужчины преподавали в воскресной школе.

Из всех женщин семьи Гамильтонов идея служения, особенно христианского, затронула Агнес наиболее глубоко: именно она убедила Первую пресвитерианскую церковь открыть миссию в Небраске. В дневнике, который она вела с 15 до 28 лет, отражена ее борьба за жизнь, полностью соответствующую ее религиозным убеждениям. В нем записаны также многочисленные взаимодействия с книгами, которые подтверждали ее страсть к чтению: радостные или печальные, мимолетные или затяжные, одиночные или общественные – ее реакции обычно отличались интенсивностью. Будучи частью семьи Гамильтонов, она стремилась к интеллектуальному самосовершенствованию и упрекала себя за любые недостатки, которые обнаруживала в этом отношении. Она также приняла близко к сердцу наставление мисс Портер о том, что книги помогают определить «нашу истинную цель» в жизни, и обращалась к ним за духовной поддержкой и руководством[389]. Возможно, больше всего она читала, чтобы понять, кем она может стать.

Для Агнес чтение было сложным и иногда обременительным занятием, которое она изо всех сил пыталась контролировать. Из всех Гамильтонов она больше всего волновалась о морали и беспокоилась о своей «безумной страсти» к романам: она признавалась подруге, что романы – это «ее опиум». После пугающего периода запойного чтения в позднем подростковом возрасте она решила не читать романы по крайней мере неделю[390]. Не было большой опасности, что она откажется от них надолго: чтение было слишком важным убежищем, средством от боли, против которой ничто так не работало, как «доза мисс Остин». Во время чтения она была «полностью потеряна для всей внешней жизни, независимо от того, какие неприятности, беспокойства или работа меня ждали», – черта, которую, по ее мнению, она разделяла со своей бабушкой[391]. (В 20 с небольшим лет среди неприятностей была опасная для жизни болезнь сестры Кэтрин и запрет отца на карьеру архитектора.) Подобное отрешение от неприятных ситуаций часто считают эскапизмом. Но побег – сложное явление, которое может оказывать значительное влияние на повседневную жизнь читателей. Поскольку чтение переносило Агнес в другое место, где она ощущала «перемену обстановки», его скорее можно считать способом самозащиты и самоподдержки, который помогал ей справляться с текущими задачами[392].

Стремясь вести более одухотворенную жизнь и выполнять семейные обязанности с большим энтузиазмом после окончания школы мисс Портер, Агнес могла жить в воображении благодаря чтению: «Я все время живу в мире романов. Половину времени я нахожусь в Европе, половину – в разных частях Америки; я бываю серьезной и разумной, веселой и легкомысленной, счастливой и печальной, в зависимости от того, какова моя текущая героиня или, скорее, каким является тон книги. Я никогда не слышала ни о ком, на кого было бы так легко повлиять, как на меня»[393]. В 21 год Агнес описывала разнообразие переживаний и возможностей, которые она находила в вымышленных мирах художественной литературы. Помимо утешения или удовольствия, которые она там встречала, все это давало замкнутой и несколько высокомерной Агнес непривычную свободу, включая возможность прочитать роман, населенный «самыми отвратительными людьми, с которыми я не стала бы общаться в реальной жизни»[394].

В дневниковой записи, где описывались ее литературные похождения, Агнес признается, что полностью подчиняется прихотям автора, но уже в следующем отрывке находится в глубоком диалоге с любимым романом: «В воскресенье я читала “Восхождение к небесам”. Я не перечитывала его много лет, и две недели он не выходил у меня из головы»[395]. «Восхождение к небесам» (1869) Элизабет Пейсон Прентисс – это духовное руководство в форме дневника, в котором описывается духовный путь Кейт Мортимер, беспечной и эгоцентричной 16-летней девушки, вырастающей в женщину, которая не только живет чистой жизнью, но и помогает другим поступать так же. Она достигает этой цели благодаря молитвам и посвящению себя Богу, но только после мучительных страданий, включая тяжелую болезнь и смерть ребенка. Рассказывая о постепенном движении героини к желаемой цели, роман переосмысливает традиционный кальвинизм, выдвигая на первый план ежедневные обязанности, а не обращение в веру, как образец религиозной жизни. Агнес была хорошо знакома с этой средой – Фома Кемпийский, проповеди, молитвы. Ее отождествление с героиней связано с желанием стать лучшей христианкой: роман напомнил ей о важности обретения «высшей духовной жизни» и о ее небрежности, проявленной в отношении учеников воскресной школы, которым она не внушила эту важность[396]. Именно такое внимательное, вдумчивое чтение, которое говорило ей что-то о собственной жизни, предпочитала Агнес. «Обычно, когда я читаю какой-то великолепный роман, – писала она Джесси, – я несколько месяцев не открываю новый, чтобы снова и снова прокручивать его в голове»[397].

Несмотря на все страдания Агнес из-за романов, то эмоциональное напряжение, с которым она их читала, и ее способность отождествлять себя с героинями – то есть ее способность к глубокому чтению – вполне могли подготовить ее к переходу к биографиям и последующему интересу к этому жанру. В позднем подростковом возрасте она сочла «Жизнь Шарлотты Бронте» (Life of Charlotte Brontë, 1857) миссис (Элизабет) Гаскелл «ничуть не менее интересной, чем любой роман», а позже объяснила привлекательность обоих жанров удивительно похожими словами, сказав о романах: «Я думаю, это как попасть в другую жизнь», а о биографии: «Меня волнуют люди, персонажи»[398]. Когда ей было чуть больше 20 лет и она пыталась совместить свои религиозные убеждения с повседневной жизнью и найти способ выполнить свою «долю труда в этом мире», она находила вдохновение в «жизнях замечательных людей», главным образом женщин-христианок, которые были «благовоспитанными», вели добродетельную и преимущественно уединенную жизнь. Среди них была ее бабушка, жизнь которой, по ее мнению, «была бы истинным “Восхождением к небесам”»[399]. Обращаясь к книгам в надежде, что они осветят ей путь, она отмечала: «Биографии великих христиан очень помогают. Они помогают создать свой собственный мир – мир книг»[400]. То есть мир возможностей.

«Замечательные люди», которыми восхищалась Агнес, не были теми редкими личностями, которые изменили историю. Это были такие люди, как Мария Лестер Хэр, которая, по словам ее племянника и приемного сына, «всегда старалась сделать простой опыт своей тихой жизни максимально полезным для других». Агнес боготворила Марию Хэр, хотя ей было трудно понять, как им с мужем удавалось пронести «все тот же благородный дух» на протяжении всей своей повседневной жизни. Она находила схожие достоинства в Саре Кольридж – больной дочери поэта[401], которая и сама писала. Хотя Кольридж «прятала свой замечательный ум от всех, кроме семьи и близких друзей», она выполнила достойную восхищения работу. Агнес часто говорила об этих женщинах как о своих подругах и восхищалась ими за их любовь к семье, так же как и совершенно другими по характеру сестрами Бронте[402].

Почитание таких женщин, как Мария Хэр, возможно, помогло Агнес привести свои прежние героические устремления к более реалистичным пропорциям. В юности они с Элис «оплакивали дни мучеников, которые никогда не вернутся <…> мировая слава ушла, мир стал прозаически добрым, и никто не сожжет нас на костре»[403]. К 1896 году, когда она вспоминала о своих юношеских сожалениях, Агнес нашла более прозаичные способы поддержать религию, возглавив женское христианское движение в Форт-Уэйне. Помимо того, что она смогла убедить настоятелей Пресвитерианской церкви построить храм на другой стороне железной дороги, а затем стала руководить местным обществом «Христианское стремление» (The Christian Endeavor Society), она занимала должность первого президента местной Ассоциации молодых христианок и активно участвовала в программе «Полуденный отдых» для женщин из рабочего класса. В этой деятельности присутствовал сильный элемент “noblesse oblige”[404], как можно предположить по ее восхищению благовоспитанными людьми, но Агнес упорно трудилась, чтобы выйти за пределы своего узкого и защищенного круга. Помимо чтения известных британских и американских социальных теоретиков, таких как Фредерик Морис Денисон, Чарльз Кингсли и Ричард Эли, чтобы узнать об их взглядах на современное социальное неравенство, она обращалась за советом к Флоренс Келли, которая возглавляла кампанию по запрету эксплуатации работников в потогонных цехах. Получив возможность самостоятельно принимать решения после смерти отца и убедившись, что не пренебрегает семейными обязанностями, Агнес поехала изучать искусство с Джесси в Филадельфии, прежде чем стать обитательницей «Маяка» – христианского поселения в этом городе, где она прожила три десятилетия.

Модель христианской женственности, которой восхищалась Агнес, кажется традиционной и даже жертвенной, но именно она позволила ей уехать из Форт-Уэйна, в то время как ее старшие сестры остались заботиться о стареющей матери. Это был выбор, который она сделала среди нескольких альтернатив, и он частично сформировался благодаря ее собственным усилиям по лепке себя по образу и подобию моделей, которые она нашла в «мире книг». Путь чтения Агнес показывает, каким образом человек с консервативными религиозными и моральными взглядами использовал традиционные ценности в своих целях. Чтение не было «причиной» ее поведения в прямом смысле. Ее желание слепить себя по образцу женщин непоколебимой веры и добрых дел повлияло как на ее выбор книг, так и на то, как она их читала. Хотя в итоге она выбрала более публичную жизнь, чем женщины вроде Марии Хэр, все равно это была жизнь в тени лидера поселения. Возможно, дух смирения и покорности, который культивировали как она, так и ее героини, заставлял ее этими героинями восхищаться, а не становиться одной из них.

Хотя Агнес сравнивала себя с героинями (как реальными, так и вымышленными), не все женщины из семьи Гамильтонов взаимодействовали с литературой одинаково. Традиционный акцент критиков на отождествлении себя с одним персонажем – слишком ограниченный подход к такому сложному опыту, как чтение[405]. Возможны и даже вероятны более разнообразные взаимодействия между читателями и текстами, включая множественное отождествление с персонажами романа (героями и героинями). Люди также могут иметь характерные реакции на тексты, основанные на глубоко укоренившихся психологических чертах или потребностях, или могут реагировать на взаимодействие персонажей или даже на «тон» (или настроение) книги, как это делала Агнес[406].

Для Гамильтонов непрерывная связь между литературой и жизнью предоставляла широкие возможности для воображения. Чтение служило как поводом для развития личности, так и повествовательной формой, с помощью которой они могли воссоздавать себя. Учитывая их тенденцию населять свою жизнь вымышленными персонажами и интенсивность их взаимодействия с книгами, они вполне могли погружаться в вымысел или другие формы приключений без сильной идентификации с конкретными героинями.

Элис Гамильтон представляет собой яркий пример такого подхода, заявляя о литературном вдохновении для своего решения стать врачом: «Я собиралась быть медицинской миссионеркой в Тегеране, очаровавшись описанием Персии в “Мервском оазисе” О’Донована. Я сомневалась, смогу ли я когда-нибудь стать достаточно хорошим человеком, чтобы быть настоящей миссионеркой, но, если бы я могла заботиться о больных, это было бы то же самое и позволило бы мне исследовать дальние страны и встречать незнакомых людей»[407]. Поскольку «Мервский оазис» (The Merv Oasis, 1882) – это произведение о путешествиях и приключениях объемом более тысячи страниц и без заметного миссионерского акцента, Элис, должно быть, подошла к нему с уже подготовленным сознанием. Послание, которое она в нем нашла, согласуется с ее предпочтениями в романах в более юном возрасте, среди которых были произведения Шарлотты Янг, которые акцентировали конфликты между личными достижениями и семейными обязанностями. Как и любое ретроспективное воспоминание, вышеуказанное могло оказаться придуманным, но конфликт глубоко беспокоил ее в юности, и она разрешила его, только когда нашла работу, которая позволила ей сочетать науку и служение, тем самым достигая баланса между индивидуализмом и самопожертвованием, как она это видела. Она много лет испытывала трудности, прежде чем найти свое истинное призвание в промышленной токсикологии – области, которая позволяла ей использовать свои научные знания на благо человечества[408].

Несмотря на преданность общественному служению и восхищение одаренной старшей сестрой, именно Элис – «нелюбитель чтения», как она себя называла, – а не Эдит написала автобиографию. Как и другие образцы жанра, созданные представителями прогрессивизма, книга «Изучение опасных профессий» (Exploring the Dangerous Trades, 1943) сосредоточена на работе, а не на личной жизни. Но в ней очаровательно передана ранняя семейная история автора, которая имеет мало общего со здоровьем рабочих и политическим активизмом, составляющими основу книги, как и с повседневными заботами ее первых читателей в разгар Второй мировой войны. Элис Гамильтон помнят в основном не как писательницу, но ее яркие письма и изящный анализ политических событий, наряду с написанной ею автобиографией, дают понять, что она тоже усвоила литературные уроки своей юности.

Стремления и литературные предпочтения Эдит были другого рода. В ее письмах нет упоминаний о том, чтобы творить добро, что часто встречается у Элис и Агнес. Скорее, в них сквозит желание «жить» и совершать великие дела. В то время как Агнес искала вдохновения в скромных христианских героинях, Эдит с раннего возраста благоговела перед греками. Менее почтительная и жертвенная, чем ее двоюродная сестра, Эдит выбрала дисциплинирование через учебу, а не совершенствование характера. Прежде чем стать первой женщиной в семье, которой удалось поступить в университет, она восхищалась греческим языком и иногда, даже в отпуске, читала «кусочек “Одиссеи” перед завтраком». После посещения постановки «Электры» она заметила: «Сегодня я побывала в Древней Греции, пережила одно из событий, которые происходили с греками во времена Перикла»[409]. Именно такого рода воображаемый скачок – в предполагаемые умы и души древних – она позже и воссоздала для своих читателей[410].

Для Эдит, которая в юности часто была угрюмой, чтение было спасательным кругом, способом уйти от реальности. В 16 лет ее любимыми книгами были «Роб Рой» (Rob Roy, 1818) Вальтера Скотта и «Лорна Дун. Эксмурский роман» (Lorna Doone: A Romance of Exmoor, 1869) Ричарда Додриджа Блэкмора[411]. Героиня «Роба Роя», Диана Вернон, – одна из самых привлекательных героинь Скотта: она любит проводить время на природе, начитанна, откровенна, бесстрашна и не обучена женским премудростям. Но вряд ли качества героини объясняют привлекательность романа. (Диана уходит на второй план, становясь сначала послушной дочерью, а в поспешно придуманной концовке и женой.) Возможно, в обоих романах Эдит была заинтригована симпатичными персонажами, похожими на Робина Гуда, и неоднозначным, а не строгим отношением к их сомнительной морали. Еще более вероятно, что она откликнулась на обстановку и сюжеты. Она предпочитала истории об отчаянных подвигах в историческом антураже и диких местах (Шотландское нагорье, девонширские болота). Эти пейзажи имели много общего с изрезанным побережьем штата Мэн, где позже она проводила лето. Они вполне могли очаровать ту, кто сама была «прирожденной рассказчицей» еще в юности, а позже захватила воображение миллионов своими пересказами классических мифов и романтическим видением Древней Греции.

Хотя Гамильтоны и были выходцами из привилегированного сословия, их культура чтения и связанные с ней устремления отличали их от других представителей своего класса, чьи склонности сводились к демонстрации своих достижений и социальному успеху. Описание авторства Агнес семейной прогулки на острове Макино, где семья проводила лето в течение многих лет, ярко подчеркивает эти различия. Кузены «были все растрепанные и усталые и лежали на пляже с книжками», когда столкнулись с пассажирами лодки, одетыми в изящные наряды, из роскошного курортного отеля, который они презирали. Снаряжение обеих сторон подчеркивало различия: «У них были коробки конфет и серебряные фляжки, у нас – корзины, кофеварка, сумки с предметами для рисования, шали, книги, плащи». Агнес, которая сожалела о том, что другие пассажиры не заговорили с ними во время долгой поездки на лодке домой, пришла к выводу, что из-за привычки семьи держаться особняком они казались слишком «самодостаточными»[412].

Увлечение Гамильтонов чтением, несомненно, усиливало их склонность к уединению. Иногда чтение было для них способом защиты, бегством от семейных проблем или заменой непосредственному жизненному опыту. Например, узнав о смерти своего дяди Холмана, Эдит почувствовала себя так, словно прочитала об этом в книге[413]. Подобное отдаление от реального жизненного опыта Джейн Аддамс позже осудила как негативное последствие чрезмерного погружения в литературную культуру. Тенденция к изоляции особенно ярко проявлялась среди мужчин рода Гамильтонов, за исключением Аллена Уильямса, которых женщины считали требовательными и странными.

Ощущение собственной уникальности подталкивало молодых женщин к тому, чтобы оставить свой след в мире, и помогало им преодолевать периоды неуверенности в себе и уныния. Несмотря на все свои преимущества, они не могли воспринимать серьезные учебные занятия как должное. Карьера для женщин все еще была чем-то экспериментальным, и не все старшие члены семьи Гамильтонов считали, что их дочерям стоит этим заниматься. Именно настойчивость Эдит и ее сестер в достижении своих целей в сфере образования стала одним из главных источников напряжения, которое возникло в их расширенной семье в 1890-х годах. После провала их отца в бизнесе потребность девушек обеспечивать себя стала больше, чем у кузин, но успех зависел от неизменной поддержки их матери, Гертруды Понд Гамильтон, которая своей независимостью бросала вызов неодобрению родственников мужа[414]. Иногда двоюродные сестры высказывали разные точки зрения: Агнес отстаивала преданность семье, «самому священному на земле», а Эдит провозглашала право женщины «отказаться от семьи и посвятить себя самосовершенствованию и развитию своей индивидуальности». Этот спор Агнес охарактеризовала как противостояние социализма и индивидуализма[415].

Несмотря на ряд разногласий в более зрелом возрасте, обычаи чтения Гамильтонов укрепили семейную культуру, которая поощряла женские устремления. Старшие поколения способствовали интеллектуальному развитию дочерей, хотя не всегда поддерживали стремление к карьере. Перед лицом таких неоднозначных посланий коллективная культура чтения молодых людей – одновременно серьезная и игривая – не только побуждала женщин представлять новые возможности для себя, но и помогала им сохранять решимость, когда они формулировали и пересматривали профессиональные планы.

Опыт чтения Гамильтонов побуждал их расширять границы возможного. Психологи утверждают, что это характерно для чтения в целом, особенно в его связи с игрой[416]. Насколько же более ярко это проявлялось в семье Гамильтонов, где чтение было столь коллективной и эмоционально насыщенной деятельностью. Стимулируя фантазию и игру воображения, чтение предоставляло пространство – буквальное, временное и психологическое, – которое позволяло женщинам освобождать себя от многих традиционных гендерных обязательств, навязанных ритуалами официального общества или семьей. В мире, полном социальных ограничений, Гамильтоны ассоциировали чтение со свободой и возможностями. Как Эдит заметила в один прекрасный летний день: «Мы с Элис не в духе, потому что в четыре часа мы должны переодеться в строгие наряды и пойти к миссис Браун, чтобы встретиться с гостями и выпить чаю. А я хочу только взять “Грозовой перевал” (Wuthering Heights) и усесться с ним на берегу под Арч Рок. Я представляю, как там приятно, тихо, прохладно, какая там гладкая, туманная и бледно-голубая вода и как маленькие волны разбиваются у моих ног с тихим всплеском»[417].

Чувства, которые Эдит так поэтично выразила здесь, – предпочтение почитать книгу (причем дикую и романтическую) на свежем воздухе и в компании любимой сестры, а не пойти на официальное светское мероприятие, – отражают то удовольствие и свободу, которые Гамильтоны находили в чтении. (Строгая красота написанного также согласуется с ее мнением о том, что суть греческой поэзии заключалась в ее лаконичности.) Учитывая склонность Гамильтонов к чтению, неудивительно, что другие считали их «книжными червями». Возможно, Эдит раздражало это прозвище, но она не стыдилась самого увлечения. Любовь к чтению была не только отличительной чертой их семьи, но и огромной радостью. Как могла она ее стыдиться?