Мужчины и женщины из обеспеченных слоев общества росли среди книг и могли опираться на ментальную и эмоциональную основу идей и образов, которые им предлагало чтение. В той мере, в какой они читали одни и те же книги, можно сказать, что у них были общие язык и культура. Зачастую им были знакомы одни и те же литературные аллюзии и сплетни, они вместе наслаждались рассказами о приключениях, смеялись над одними и теми же нелепостями, проливали слезы над одинаковыми сценами у смертного одра. Однако это существенное совпадение не означало, что у них одинаково работало воображение или что они имели одну систему ценностей. Учитывая более глубокий интерес к чтению со стороны молодых женщин, неудивительно, что они выработали к нему особенно сложное и продуманное отношение. Поскольку литература в некотором роде была женской сферой, многие женщины стали более искусными в деле чтения, чем их братья. Кроме того, поскольку домашняя литературная культура предполагала участие и культуру письма, а не только чтения, современные структуры чтения синергетически переплетались с жизнью женщин. Чтение одновременно было учебой и игрой, источником знаний и удовольствия, публичным выступлением и личным мечтанием и открывало пространство, не похожее ни на какое другое. Как уважаемая культурная практика, источник вдохновения и приятный социальный ритуал, который осуществлялся с представителями своего пола, чтение занимало центральное место в жизни молодых женщин, что было менее характерно для мужчин. В этом случае женская социализация и жизненные возможности шли рука об руку. То, что эти возможности были отчасти компенсаторными, не умаляет их значимости.

Многие из тех, кто вырос в семьях, где чтение было привычным делом, считали, что их взаимодействие с книгами имеет основополагающее значение для того, кем они являются и кем хотят стать. Культурная компетентность происходила из классовых отношений, но ее нельзя было получить только по праву рождения. Подлинная культура требовала усилий, и это одна из причин, по которой обладание ею так много значило для женщин. Именно она помогала установить ценность их личности и давала право занимать место наравне с мужчинами – по крайней мере, в семейном кругу.

Одной из женщин, которые приложили огромные усилия для подтверждения своей культурной принадлежности, была Флоренс Келли – дочь известного конгрессмена-республиканца из Филадельфии, который поддерживал радикальную реконструкцию Юга[217]. Сама она стала ведущим прогрессивным реформатором и одной из главных идеологов кампании против детского труда. В своих автобиографических размышлениях она описывает юношеское чтение как серьезный культурный проект, отмеченный искренним морализмом и добровольно взятой на себя ответственностью. Получив домашнее образование в семье, где пятеро из ее семи братьев и сестер умерли, а мать постоянно пребывала в меланхоличном расположении духа, Келли считает, что к героическому изучению обширной библиотеки отца ее побудило то, что она «была очень одиноким ребенком, которому было стыдно за отсутствие школьного опыта»[218].

В центре истории Келли – обширная библиотека ее отца, которую она вспоминает как «мое великое богатство». Начав «всерьез» в свой десятый день рождения, она, по ее собственному утверждению, прочитала всё ее содержимое к тому времени, когда семь лет спустя поступила в Корнеллский университет. Продвигаясь сверху вниз, она начала со «скромно переплетенных небольших томов серии “Семейная библиотека”» (The Family Library). Она «почти ничего не понимала в книгах по так называемому естествознанию», поскольку в них не было иллюстраций, но из них она узнала имена выдающихся ученых, перед которыми она «без разбора преклонялась, отождествляя их всех с доктором [Джозефом] Пристли, который был другом Бенджамина Франклина и <…> героем нашей семьи». Затем она перешла к произведениям сэра Вальтера Скотта в «девяти больших томах плохого издания <…> которые сопровождали меня на протяжении того года, в который мне исполнилось 12 лет». Что касается других романистов – «Диккенса и Теккерея, а также мисс Олкотт и Хорейшо Элджера», – она полагалась на Библиотеку Конгресса (The Library of Congress), к которой могла обратиться, когда Конгресс заседал. «Дома поэзии было немного, кроме Шекспира, Мильтона, Байрона, Голдсмита и нескольких антологий, дорогих моей памяти. Зато были длинные полки с исторической литературой. Полные собрания сочинений президента Мэдисона, речи Дэниела Уэбстера и труды Бэнкрофта, Прескотта и Фрэнсиса Паркмена, должно быть, весили сотни фунтов». Эссе Эмерсона, проповеди Чаннинга, труды Берка, Карлейля, Годвина и Герберта Спенсера, как она заметила, «к счастью для меня <…> стояли ближе к полу, и мне было почти 15 лет, когда я добралась до них». Позже она попробовала прочесть «высокий том в сдержанном переплете» с пьесами эпохи Реставрации[219], который оказался «безнадежно вне» ее понимания, и она отказалась от этой затеи.

Келли описывает свои встречи с увесистыми и серьезными собраниями сочинений в библиотеке отца как «огромный, неудобоваримый интеллектуальный обед», который не принес ни радости, ни просветления. За исключением ее упоминаний о поэтических антологиях, «дорогих ее памяти», тон повествования холодный и далекий от рассказов многих читательниц, которые находили в книгах удовольствие и свободу. При отсутствии свидетельств современников можно строить лишь предположения об откликах Келли во время этих ранних интеллектуальных вылазок. Библиотека Уильяма Дарры Келли, где была обильно представлена политическая экономия и история США, а романов и поэзии почти не было, была наполнена мужским духом. Возможно, гендерная специфика его коллекции ослабила энтузиазм дочери.

В рассказе Келли о юношеском безрассудстве есть более глубокий моральный смысл: это критика унаследованных культурных привилегий, которая согласуется с ее приверженностью социализму и трудовым реформам во взрослом возрасте. Контраст между ее благополучным детством и искалеченными несовершеннолетними рабочими «с кривыми ногами и косолапыми ступнями», изображенными в «ужасной книжонке», по которой отец учил ее читать, подчеркивает основную идею. Но, несмотря на ее самоотречение, стремление Келли к знаниям было созвучно амбициям, которые привели ее в колледж. Поступление в Корнеллский университет в качестве одной из первых студенток было для нее «едва ли не сакраментальным опытом». Из-за почти полного отсутствия формального образования ей пришлось аврально готовиться к поступлению, но поскольку она признавала наличие у себя «превосходной вербальной памяти», вполне вероятно, что некоторые остатки ее одиноких путешествий по библиотеке отца сохранились у нее в голове[220]. Ее дальнейшая карьера, включая интерес к политической и экономической теории, – она перевела с немецкого «Положение рабочего класса в Англии» (Die Lage der arbeitenden Klasse in England) Фридриха Энгельса в 1844 году, – подтверждает, что то, что она читала в детстве, могло быть менее бесполезным, если и не более приятным, чем она дает понять.

С точки зрения XXI века, когда девочек часто побуждают совершенствовать свое тело, а не ум, начинание Келли поражает. Даже в то время оно было необычным по своему масштабу, явно одиночному характеру и степени доступности книг. Но в эпоху, когда школа не посещалась регулярно, а само образование часто приравнивалось к наличию доступа к хорошей библиотеке, девочки нередко ставили перед собой амбициозные интеллектуальные задачи и считали себя вправе это делать. Если принцип Келли основывался на пространственном расположении книг, то ее будущая коллега из Халл-хауса Джейн Аддамс разработала свой, опираясь на «фантастическое представление о хронологическом порядке и ранних легендарных формах»[221]. Аддамс тоже считала, что ее прежний пыл был неуместен. Эта точка зрения, как и у Келли, соответствовала их политическим взглядам во взрослом возрасте. Обе женщины взяли на себя все бремя ответственности за свои выдающиеся начинания, но, будучи детьми, они, несомненно, осознавали культурную ценность книжных полок своих отцов. Стремление к культуре начиналось дома. В некоторых семьях это было важной частью социализации ребенка.

Помимо того, что чтение считалось культурным достоянием, молодые женщины часто воспринимали его как непреодолимое искушение. Освободившись от многих домашних обязанностей – но не от семейных забот, – девушки, выросшие в эпоху Позолоченного века, имели больше времени для чтения, чем представительницы более ранних поколений. Но страстное, даже навязчивое чтение, характерное для подросткового возраста, объяснялось не только наличием свободного времени. Выходило оно за рамки и добросовестного стремления к культуре, которое практиковала Флоренс Келли. Чтение было одной из немногих сфер для получения удовольствия женщинами, которые общество одобряло, и в то же время источником желаний и системой социальных отношений, которые могли иметь решающее значение для формирования женской субъектности. У некоторых книги вызывали настолько сильные чувства, что они тревожили родителей и даже самих юных читательниц. То же самое касалось их литературных предпочтений.

Дневник, который Элис Стоун Блэкуэлл вела в возрасте от 14 до 16 лет, раскрывает кое-что о характере и интенсивности чтения девочек-подростков. В нем также содержатся указания на динамичные аспекты чтения как на индивидуальном, так и на семейном уровне. Блэкуэлл была единственным ребенком известных аболиционистов и феминистов Люси Стоун и Генри Блэкуэлла. Ее происхождение сделало ее частью крайне редкой субкультуры, которую чаще можно было встретить в Бостоне, нежели где-либо еще. Элис росла в пригороде Дорчестера и брала книги во время поездок в Бостонскую публичную библиотеку (The Boston Public Library) и Бостонский атенеум (The Boston Athenaeum) раз в неделю или пару раз в месяц. У нее также был доступ к периодическим изданиям, приходящим в редакцию Woman’s Journal, который редактировали ее родители. За 27 месяцев ведения дневника она упомянула 130 книг, журналов и газет, а также множество стихотворений и прокомментировала многие из них[222].

Будучи ненасытной читательницей, в раннем подростковом возрасте Элис тяготела ко всем видам художественной литературы. Она прочла почти все романы Генри Кингсли – второстепенного автора нереалистичных любовных историй. В числе ее любимых авторов были и Джордж Макдональд, автор довольно мрачных романов на религиозные темы, а также фантастических произведений, за которые его до сих пор помнят, и Маргарет Олифант, создательница бытовых романов о жизни английской провинции, которые Блэкуэлл находила «приятными». В 14 лет она питала склонность к драматическому и мелодраматическому, и самые резкие ее комментарии касались произведений, которые были нейтральными с гендерной точки зрения или обычно считались книгами для мальчиков. Редкое замечание о книге для девочек – «Настоящие люди» (Real Folks, 1872) миссис Уитни – показывает, что она считала ее реалистичной: «Ее персонажи и правда настоящие; я видела подобных, да я и сама такая». Возможно, именно поэтому она подарила эту книгу своим родителям на годовщину. Они посмеялись над посвящением «Моим глубоко почитаемым родителям», сразу за которым шли извинения за отсутствие должного почтения[223]. Признание достоинств – это одно, а поглощенность и воодушевление – совсем другое.

Высшую похвалу от Блэкуэлл получил роман Чарльза Кингсли «На запад!» (Westward Ho! 1855): «Я думаю, что для меня это всегда будет самая главная история, так же как “Джон Браун”[224] – самая главная песня». Когда книга, которую она читала, заставляла ее «нервничать», она заявляла: «Мне нужно прочитать про <…> Амиаса Ли [героя романа “На запад!”], чтобы успокоиться. Если что-то и может помочь, то только это»[225]. Приключенческий роман Кингсли, действие которого разворачивается в елизаветинскую эпоху в открытом море, сочетал в себе романтику и кровавые битвы, империалистические амбиции и ненависть к католицизму. Что привлекало к нему Блэкуэлл и многих других поклонниц романа (он был фаворитом и у девочек в британском опросе 1886 года)? Было ли это отождествление с героем, который прошел через столько испытаний, включая слепоту, прежде чем женился на индийской принцессе (на самом деле дочери английского исследователя), или же это было восхищение им? Был ли это любовный сюжет? Ожесточенные морские сражения, кульминацией которых стало поражение Испанской армады? Или свержение папистских злодеев протестантами, как можно предположить по ассоциации с евангельским борцом против рабства Джоном Брауном? Или же дело было сразу в нескольких или во всех вышеперечисленных элементах в различных сочетаниях, усиленных захватывающей приключенческой историей? Стоит труда точно определить стратегию чтения Блэкуэлл, но, если рассматривать этот ее выбор в совокупности с похожими предпочтениями, становится ясно, что она наслаждалась драматизмом и увлекательностью сюжета, независимо от любых идей, которые могла там найти.

В то время Блэкуэлл читала и как девушка-подросток, интересующаяся романтикой (по крайней мере, на том безопасном расстоянии, которое предоставляет роман), и как феминистка, и эти два подхода иногда сталкивались. Ее реакция на «Тома Брауна в Оксфорде» (Tom Brown at Oxford) Томаса Хьюза – ближайший мальчишеский эквивалент истории для девочек – свидетельствует о тяге к мужским авторам и персонажам:

«Была в таком восторге, что вся извивалась, смеялась и хотела обнять Тома Хьюза. Т. Б. на регби все равно вызвал бы у меня такое желание. То, что он говорит, совпадает с моими взглядами – особенно что касается “перебеситься” и всего остального. Он говорит так хорошо, смело и правдиво, и его слова настолько хороши, смелы и правдивы, что я чувствую себя храбрее и лучше, даже если это не относится непосредственно ко мне»[226].

Здесь Блэкуэлл признается в своих теплых и, возможно, эротических чувствах к автору, а также, скорее всего, к герою, который является его альтер-эго. Роман развлек ее – он так ей понравился, что она перечитала его вместе с «целой охапкой книг Томаса Хьюза» менее чем через два месяца, – а также содержал удовлетворительную мораль[227]. Как дочь феминистов, Элис читала роман с идеологической подготовкой и одобряла его серьезный акцент на исправлении мужского поведения путем воздержания от алкоголя и сдерживания сексуальных желаний, что часто обсуждалось в феминистских кругах. В «Томе Брауне в Оксфорде» удовольствие, идеология и романтика удачно сочетались. Но так было не всегда. Однажды она взяла в руки том Джеймса Фенимора Купера, «привлеченная изображением романтичного пирата, который только что влез в окно и вел разговор при лунном свете с дамой; но потом, к своему разочарованию, я обнаружила, что он не одобрял права женщин и называл Королеву Бесс монстром из-за ее своеволия»[228]. Тогда, как и сейчас, чтение было непростым занятием.

Как и другие подростки, Блэкуэлл читала в разных настроениях и по разным причинам. Некоторые книги вызывали у нее восторг, другие заставляли плакать, какие-то приводили в ярость, от каких-то она нервничала, некоторые оказывали успокаивающее действие, а иные вдохновляли. Как бы то ни было, чтение имело для нее огромное значение. Будучи единственным ребенком в семье, застенчивой, капризной и, по ее собственным словам, вспыльчивой, она находила в чтении убежище, способ сгладить свои переживания, возможно, успокоить своенравные чувства и эмоциональную бурю подросткового возраста. Помимо художественной литературы, которая увлекала ее на протяжении двух лет, пока она вела дневник, она также читала, заучивала наизусть и писала стихи, делилась книгами с друзьями. Она читала и перечитывала любимых авторов, включая местного священника, в которого, похоже, была влюблена, и к его работам она обращалась всякий раз, когда нужно было выбраться из «пучины уныния», что случалось довольно часто. В целом Блэкуэлл посвящала много времени литературной деятельности, и лишь небольшая часть этого времени приходилась на школьные занятия.

Несмотря на склонность Блэкуэлл к морализаторству, о чем свидетельствует ее комментарий про «перебеситься» в книгах Тома Брауна и осуждение поэмы Байрона «Дон Жуан» (Don Juan) за то, что в ней «дурные вещи <…> представлены в шутливой форме», ее чтение беспокоило ее родителей[229]. Учитывая силу облагораживать или унижать, приписываемую тогда книгам, неудивительно, что родители тщательно изучали чтение своих детей – как сыновей, так и дочерей. Воспринимаемая угроза и степень контроля различались в зависимости от пола. Для мальчиков наибольшую опасность представляли дешевые романы. Родители детей среднего класса ассоциировали свободное изображение курения, употребления алкоголя, азартных игр и преступлений в этих романах с низшими слоями общества, которые также составляли основную аудиторию этого жанра. О своем юношеском пристрастии к чтению романов Бидла[230] за пять центов Роберт Морсс Ловетт, профессор английского языка в Чикагском университете, вспоминал, что «такое чтение было большим пороком <…> и им можно было заниматься только на улице или в школе, спрятав книгу за учебником географии»[231]. Несмотря на беспокойство родителей, мальчики, похоже, без труда получали доступ к дешевым романам. Покупая их и обмениваясь ими со школьными товарищами и работниками фермы, писатель Хэмлин Гарленд прочитал почти сотню таких романов за год, проведенный на ферме[232]. Мальчикам не только более щедро давали карманные деньги, чем девочкам, а на них они могли покупать запрещенные (и другие) товары, но они и меньше подвергались родительскому (к тому времени это означало в основном материнскому) надзору.

В конце XIX века родители уже не боялись, что чтение романов о соблазнении подтолкнет юных читательниц самим стать легкой добычей для негодяя. Теперь они были обеспокоены увлечением дочерей художественной литературой и тем, с какой страстью они ее поглощали. Картина Уинслоу Хомера «Новый роман» (The New Novel), написанная в 1877 году и изображающая молодую женщину, мечтательно растянувшуюся на траве, воплощает образ зачарованной читательницы. То, что для наблюдателей XXI века кажется позитивным проявлением свободы, в то время имело негативные коннотации. Как и представление, созданное Мартой Кэри Томас, которая выступала за то, чтобы «проводить время после полудня в жаркие воскресенья, как и подобает, валяясь с романом на кровати»[233]. Для культурных авторитетов и родителей такое чтение свидетельствовало об отсутствии дисциплины, если не вседозволенности, и вызывало тревогу. Решения варьировались от настойчивого требования родителей чередовать серьезные произведения с более легкими до запрета держать в руках чересчур популярные книги вроде «Джейн Эйр» (Jane Eyre), пока дочери не достигнут «подходящего» возраста (15 лет в случае Томас). В одной семье романы запрещались в дневное время, которое предназначалось для «серьезного чтения и учебы», – ограничение, напоминающее правила употребления алкоголя[234]. Чтение зачастую считалось зависимостью и превращалось в поле битвы для девочек, чего обычно не происходило с мальчиками.

Встревоженная интересом дочери к «дрянным» многосерийным рассказам, Люси Стоун пыталась ограничить для Элис чтение газеты New York Ledger[235] и иногда выкидывала экземпляры, которые присылали в редакцию Woman’s Journal. В подростковом возрасте Элис посвятила некоторые из своих самых страстных отзывов Ledger – еженедельной газете с рассказами, которая не избавилась от своей прежней сомнительной репутации, хотя к 1872 году в ней публиковались Лонгфелло, Генри Уорд Бичер и другие уважаемые писатели. В течение 14 месяцев Блэкуэлл упомянула эту газету более двух десятков раз, оставив комментарии вроде: «Не принесли Ledger!!!» и «Я чувствовала, что ждать ночи ради моей Ledger – это безумие». Она была возмущена, когда ее мать сказала, что «больше никогда не позволит [Ledger] появиться в доме <…> Когда мне помешали дочитать “Удачу Марка Хибера” (Mark Heber’s Luck)! Я тут же легла спать со слезами ярости на глазах»[236]. История, которая увлекла Блэкуэлл – она упоминала ее четыре раза, – была вестерном в духе Хорейшо Алджера о героических деяниях сироты, который побеждает индейцев и разных злодеев и добивается успеха, следуя формуле своего отца: «честность, трудолюбие, настойчивость и порядочность приносят удачу»[237]. Несмотря на частые ссоры с матерью, Элис удавалось довольно регулярно читать Ledger в тот период. После этого она либо потеряла интерес, либо перестала писать об этом. Она переключилась на публикации обществ моральной реформы, которые занимались спасением проституток, что было близко ее матери. Эта перемена может указывать на новый уровень зрелости, а может – на интерес к иному типу шаблонных историй, которые могли оказаться еще более захватывающими для подростка, чем все, что могла предложить газета с рассказами[238].

Вмешательство Генри Блэкуэлла было скорее назидательного характера. Обычно по вечерам он читал вслух жене и дочери, в основном признанные шедевры британской литературы XIX века – «Айвенго», «Николаса Никльби» (Nicholas Nickleby), «Мидлмарч» (Middlemarch), а иногда произведения, написанные для юной аудитории, например «Историю плохого мальчика» (The Story of a Bad Boy) Томаса Бейли Олдрича. Эти чтения, во время которых Элис часто занималась шитьем, проходили в спокойной обстановке. В жаркую погоду семья перемещалась на крышу, где девочка иногда гонялась за отцом. Однако Элис считала такое времяпровождение слишком однообразным и даже скучным. Когда отец читал им книгу по географии моря, она отмечала: «Я старалась выглядеть заинтересованной, хотя едва слышала, что он говорил»[239]. Она жаждала захватывающих историй и была в агонии ожидания, когда ее оторвали от чтения «Отверженных» (Les Misérables): «Как раз когда мой любимый Анжольрас приставил пистолет к голове Кабюка и дал ему минуту, чтобы помолиться, папа заставил меня прерваться, чтобы послушать дурацкую биографию Скотта. Я легла спать с белым оледеневшим лицом и развевающимися волосами этого юного палача перед глазами»[240].

Вечерние сеансы чтения были временем семейного веселья и приобщения к (в основном) высокому литературному канону, а не поводом для эмоциональных переживаний. Только «Ньюкомы» (The Newcomes) Теккерея вдохновили Элис на воодушевленные записи в дневнике, но без тех эмоций, которые у нее вызывали любимые произведения – «На запад!» или «Рейвеншу» (Ravenshoe) Генри Кингсли, которые заставляли ее «плакать так сильно, что слова расплывались. Генри Кингсли погубит меня рано или поздно», – писала она[241]. Не говоря уже об «Удаче Марка Хибера». Как и другие отцы, Генри Блэкуэлл хотел, чтобы его дочь читала серьезную литературу, а не легкую художественную прозу, которая ее привлекала. Однажды Элис не без иронии заметила: «Папа сидел, закинув ноги на печку, преисполненный лени, ругал меня за то, что мне нравятся всякие истории, строил планы, как привить мне вкус к поучительной литературе, и в итоге заставил меня принести “Жизнеописания” (Parallel Lives) Плутарха и начал читать их вслух»[242].

Генри Блэкуэлл был не единственным отцом, который пытался отучить свою дочь-подростка от художественной литературы и привить ей любовь к истории. Юные девушки не всегда с энтузиазмом воспринимали наставления отцов и порой выражали равнодушие или даже неприязнь к истории, отдавая предпочтение художественной литературе[243]. Элис Стоун Блэкуэлл считала некоторые уроки истории «совершенно ужасными» и дважды проваливала этот предмет, зато получала призы за свои творческие письменные работы. Однажды ей приснилось, что она – генерал Бергойн, но «делает все не то», после чего она заявила: «Хотелось бы мне, чтобы история была на дне морском». Несмотря на такое отвращение к истории, многие книги, которые ей нравились, можно отнести к историческим романам[244]. Писательница Джин Страттон-Портер тоже предпочитала познавать историю через художественную литературу: «Я <…> изучаю образы древней Флоренции по “Ромоле”[245] (Romola), получаю представление о революции из произведений Гюго, узнаю об искусстве из книг Бульвера-Литтона[246], а о происшествиях – от Дюма. Ни одна историческая книга не дала мне такого представления о Шотландии и ее герое Уильяме Уоллесе, как “Начальники, или Шотландские шефы” (Scottish Chiefs) Джейн Портер»[247]. История была наиболее реальной и, следовательно, поучительной, когда подавалась в виде художественной литературы. Само собой разумеется, что так она еще и доставляла больше удовольствия.

Уинслоу Хомер. «Новый роман». 1877 год. Коллекция Хораса П. Райта, Музей изящных искусств Мишель и Дональда д’Амур

Если другие молодые женщины смотрели на историю так же, как Блэкуэлл – «как на факты, изложенные в том порядке, в котором они произошли», – их отвращение к этому предмету нетрудно понять[248]. Определенная таким образом история оказывалась лишенной элементов интересного рассказа и не удерживала внимание ни благодаря поворотам сюжета, ни благодаря подлинному ощущению атмосферы и характера персонажей, которые хороший писатель-романист может передать более убедительно, чем большинство историков. Романы также хорошо описывали мелодраматические переживания и накал страстей, которые в книгах встречаются чаще, чем в жизни молодых женщин. Помимо того, что история вызывала у них скуку, некоторые девушки могли чувствовать себя чужими в прошлом, где основное внимание уделялось войнам и политике. История была не только полна мужчин – она уже свершилась. Будучи полноценным нарративом, с героями и злодеями, известными с самого начала, история могла представлять трудности для женщин, которые хотели понять свое место в ней.

Критик Михаил Бахтин отчасти проясняет давнюю склонность женщин к художественной литературе. Хотя он и не разбирался в гендерном анализе, его важнейшее исследование романа объясняет, почему этот жанр мог многое предложить женщинам с точки зрения сюжета, сеттинга и персонажей. Противопоставляя роман эпосу, Бахтин утверждает: «Роман с самого начала строился не в далевом образе абсолютного прошлого, а в зоне непосредственного контакта с этой неготовой современностью. В основу его лег личный опыт и свободный творческий вымысел». В частности, действие реалистического романа происходит в настоящем, в пространстве гостиных и салонов, а не в замках и других местах, связанных с прошлым. В отличие от эпосов и других «дистанциированных жанров», таких как история, романы повествуют о повседневных событиях, о несовершенных и неполных героях. В результате, как утверждает Бахтин, «эти авантюры можно сопереживать, с этими героями можно самоотождествляться; такие романы почти могут стать заменою собственной жизни». Романы рассказывают о личностном росте и изменениях, а не о героях, которые идеальны с самого начала: «Появляется существенный разнобой между внешним и внутренним человеком, в результате чего предметом опыта и изображения <…> становится субъективность человека. <…> Человек приобретает в романе идеологическую и языковую инициативность, меняющую характер его образа»[249].

Бахтин помогает нам понять, почему художественная литература привлекала многих женщин как сама по себе, так и на контрасте с более отстраненными жанрами, такими как история. Романы изображают миры, в которые женщины могут войти, причем способами, доступными именно женщинам. Жизнь женщин олицетворяет повседневность, здесь и сейчас: гостиная – это их территория. Наличие ярко выраженных индивидуальных персонажей способствует процессу отождествления с ними, переживания их приключений как собственных. Воспитанные так, чтобы развивать чувства и брать на себя ответственность за личные отношения, женщины могли легче, чем мужчины, проникать в жизни других людей, включая вымышленных персонажей, – даже если речь идет о мужчинах. Чтение художественной литературы, особенно интенсивное, раскрывает потенциал для индивидуального преобразования. «Личный опыт и свободный творческий вымысел», которые Бахтин видит в основе романа, также лежали в основе взаимодействия многих читателей с книгами. Центральным элементом этого взаимодействия была способность читателя изменить «характер его образа» – в данном случае ее образа[250].

Философы, психологи и психоаналитики утверждают, что художественная литература может играть важную роль в трансформации сознания, особенно в предподростковом и подростковом возрасте. По словам Эрика Эриксона[251], именно в эти годы воображение играет решающую роль в формировании личности. Воображение достигает своего пика в детстве, когда люди «идентифицируют себя более или менее экспериментальным путем с реальными или воображаемыми людьми обоего пола, с различными привычками, свойствами, идеями, профессиями». В то же время подростки стремятся «определиться самим и понять друг друга»[252]. Эриксон делал обобщения о подростках середины XX века, но условия, которые способствуют более гибкому формированию идентичности, сложились для молодежи из среднего класса почти на столетие раньше: более продолжительное и защищенное детство, свободное от наемного труда, больший выбор профессий и отсроченная зрелость, обусловленная более длительным периодом профессиональной подготовки до вступления в брак[253]. Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что тогда, как и сейчас, именно в молодые годы человек читал больше всего[254].

Литература предлагает возможность создания новых образов себя как для мужчин, так и для женщин. Но для женщин чтение чаще служило фундаментальным источником идентичности, чем для мужчин: потребность была больше, а альтернативных путей саморазвития – меньше. Особенно в предподростковом и подростковом возрасте, когда чувство личной неполноценности среди девочек встречается так часто, чтение предоставляло им возможности расширить свой жизненный опыт, исследовать смысл проблемных или конфликтных ситуаций (например, романтических отношений или религии) и примерить на себя разные образы, многие из которых они не могли себе позволить в реальной жизни. На более приземленном уровне страстное чтение помогало девочкам избавиться от скуки или неприятных впечатлений, выразить обычно подавляемые эмоции или просто дать выход эмоциональным взлетам и падениям в относительно безопасном пространстве книги.

Хотя чтение и не было полностью свободно от конфликтов, оно позволяло девушкам и молодым женщинам испытывать настолько неподдельное и самоценное удовольствие, насколько сложившаяся культура позволяла их полу. Это было в целом одобряемое обществом удовольствие, но такое, которое могло увести читательницу на неизведанную территорию. Мэри Остин, страстная писательница-натуралистка, вспоминала свой юный трансцендентный опыт чтения «Древнего красного песчаника» (The Old Red Sandstone) Хью Миллера, который придавал смысл и настоящему, и будущему. Чтение этого произведения дало ей «ощущение автора за книгой, ощущение земли, у которой есть цель» и «чувство раскрывающей свои тайны земли [которое] никогда не покидало ее»[255]. Более того, чтение доставляло еще большее удовольствие, когда им делились с подругами. В культуре, которая не поощряла индивидуализм среди женщин, самовыражение, предоставляемое чтением – в его разнообразных формах, – имело большое значение, поскольку молодые женщины формировали и переделывали образы того, кем они были и кем хотели стать. Зачастую они совершали это путешествие вместе.

Для женщин, чье взросление пришлось на эпоху Позолоченного века, чтение было направлено не только внутрь, но и вовне. От неформальных встреч, когда две или более девушки собирались, чтобы почитать вместе, до совместных словесных игр, литературных начинаний и неформальных читательских кружков одноклассниц или подруг, а также до более официальных учебных клубов, популярных среди взрослых женщин того времени, – многие из наиболее значимых литературных опытов женщин были коллективными. Возможно, именно этот аспект женской читательской культуры больше всего отличался от мужского.

Молодые мужчины также участвовали в совместных культурных мероприятиях. Они вступали в университетские литературные и дискуссионные клубы, читали или посещали лекции в лицеях, библиотеках и других общественных местах[256]. Однако в обществе, которое поощряло индивидуализм среди мужчин, эти занятия часто носили соревновательный характер, особенно в случае с дебатами. Даже когда юноши читали в компании других, они обычно делали это молча, а для взрослых мужчин чтение вслух происходило в основном в домашней обстановке, во время ухаживания или после женитьбы – с женами и детьми[257].

В женской дружбе, напротив, книги и чтение занимали центральное место. Девушки читали друг другу ради развлечения, в поисках романтики, в качестве успокаивающего ритуала, чтобы утешить больного или вылечить головную боль, или просто чтобы побыть вместе, пока одна из них шьет или расчесывает волосы. Культура чтения молодых женщин также связывала их с более публичным миром, который питал их надежды на будущее, отличное от будущего их матерей. Из-за отсутствия возможностей для достижения целей, не связанных с семейной жизнью, женщины нуждались друг в друге для умственной стимуляции, личного развития и поддержки: интеллектуальный рост и эмоциональное благополучие шли рука об руку[258]. Интеллектуальное исследование, изучение обычно запретных тем, практическая помощь в оттачивании своих идей и литературного стиля – все это сосуществовало с абсолютной лояльностью и пониманием, которые были недостижимы нигде больше. Даже когда матери оказывали поддержку своим дочерям, а это случалось часто, те из них, кто родил детей в 1860-х и 1870-х годах, редко могли оказать значительную интеллектуальную помощь. Кроме того, в эпоху, когда отношения между мужчинами и женщинами брачного возраста характеризовались крайней неловкостью, молодые женщины неизбежно искали друг у друга интеллектуальной открытости, а также эмоциональной близости. Гендерные отношения в некоторых кругах были настолько формальными, что мужчинам приходилось просить разрешения на то, чтобы начать переписку, а люди, которые знали друг друга с детства, начинали обращаться друг к другу «мисс» и «мистер».

Литературная деятельность нескольких молодых женщин, достигших совершеннолетия в Провиденсе в конце 1870-х – начале 1880-х годов, раскрывает потенциал совместной работы. Эти женщины происходили из самых интеллектуально выдающихся семей Новой Англии – Чаннингов, Бичеров и еще нескольких, связанных с Брауновским университетом (Brown University). Похоже, ни одна из них не воспользовалась официальными возможностями для получения высшего образования, которые тогда стали доступны их полу. Самая известная из них, Шарлотта Перкинс Гилман, была внучатой племянницей Гарриет Бичер-Стоу и Кэтрин Бичер, но ее формальным образованием пренебрегали, в первую очередь из-за ухудшающегося финансового положения семьи после того, как ее отец бросил жену и детей. В последующие годы, после серьезного срыва, Гилман утверждала, что библиотеки вызывали у нее «ужасную усталость от одного только взгляда», но при этом она характеризовала себя как ненасытного читателя в возрасте от 5 до 15 лет, девочку, для которой библиотека была «словно кондитерская лавка»[259].

Будучи сторонницей упорядоченного образа жизни, в подростковом возрасте Гилман разработала для себя строгую программу умственного, физического и духовного совершенствования. Она изучала латынь и натурфилософию, читала современные труды по истории и науке, рекомендованные отцом. Фредерик Бичер Перкинс был достаточно компетентен, чтобы давать дочери советы по выбору книг: он был известным библиотекарем и автором «Лучшего чтения: советов по подбору книг» (The Best Reading: Hints on the Selection of Books), а также «О формировании библиотек, общественных и частных» (On the Formation of Libraries, Public and Private) и «О курсах чтения и т. д.» (On Courses of Reading, Etc.) – стандартного справочного труда, вышедшего четвертым изданием в 1877 году. Шарлотта также поступила в Школу дизайна Род-Айленда (The Rhode Island School of Design) и прошла курсы в Обществе поощрения домашних занятий (The Society to Encourage Studies at Home) – бостонской программе, в рамках которой женщины переписывались с преподавателями о книгах, которые они читали по самостоятельно выбранным темам, – в ее случае это была античная история[260].

Члены литературного кружка из Провиденса собирались парами и группами, чей состав менялся, и в них занимались литературной деятельностью, которая частично дублировалась между собой[261]. В юности Гилман входила в «Клуб эссе» (Essay Club) вместе с несколькими подругами. Об этой группе известно немногое, но встречи, похоже, были разнообразными и веселыми: на них устраивались дискуссии, пелись песни и читались произведения (в том числе Гилман прочитала свое «поздравление с Днем святого Валентина»). Об одном из собраний она написала в дневнике: «Утро в “Клубе эссе”. Очень приятное. Преуспела в дискуссии». О другом: «“Клуб эссе”. Ничего нового». Она была достаточно хорошего мнения о своих подругах по клубу, чтобы предложить возродить группу два года спустя: «Послушайте. Какой-нибудь клуб или общество нам просто необходимо <…> Что-то вроде “Клуба эссе”, только всерьез, чтобы мы могли встречаться, делиться всем написанным и помогать друг другу»[262].

В этот период участницы группы продолжали писать – часто вместе. «Треугольное» литературное общество включало Гилман и ее ближайшую подругу Марту Лютер, которая самостоятельно редактировала и издавала любительскую газету The Hillside Register[263][264]. Будучи связанными литературными интересами и тесными узами дружбы, они читали и комментировали рассказы и стихи друг друга, а также участвовали в задорных литературных играх. Так, согласно правилам игры «Одно слово», участницы по очереди добавляли по одному слову к рассказу, что часто приводило к забавным результатам. Это было идеальное сотрудничество, в котором целое оказывалось больше суммы частей: «Игра дает комбинации, невозможные для мыслительного процесса отдельно взятого человека»[265]. Вместе с двумя другими подругами, Грейс Чаннинг и ее сестрой, Гилман писала «партнерские романы», а Лютер с другой подругой вместе переписывали концовки романов. По крайней мере некоторые из их литературных произведений были созданы всерьез: Лютер отправила рассказ в Harper’s (его не приняли к публикации), а первое стихотворение Гилман было опубликовано в New England Journal of Education[266], при этом посредником выступил ее отец[267].

Эти совместные занятия были в прямом смысле репетицией будущих литературных достижений. Став одной из ведущих феминисток своей эпохи, Гилман также оказалась плодовитым автором рассказов, стихов и социальной критики: несмотря на периодические приступы депрессии, она зарабатывала на жизнь писательством и лекциями. Большинство других участниц также нашли дорогу в печать. Кэролайн Хазард, которая позже стала президентом Колледжа Уэллсли (Wellesley College), публиковала стихи, а также книги об образовании и истории Род-Айленда, где ее семья сыграла важную роль. Грейс Чаннинг, которая позже сотрудничала с Гилман в написании пьес, писала на протяжении всей своей жизни, и несколько ее рассказов и стихов были опубликованы. Марта (Лютер) Лейн писала и редактировала учебники и общественные издания, а также написала как минимум одно произведение совместно с Мейбл Хилл, еще одной участницей кружка, которая преподавала историю в Государственной нормальной школе Лоуэлла (Lowell State Normal School). Их учебник для начальной школы «Американская история в литературе» (American History in Literature, 1905) представлял собой сборник прозы и поэзии, который рассказывал об истории Соединенных Штатов со времен их основания вплоть до недавнего приобретения Филиппин. В сборнике были представлены произведения известных авторов, таких как Вашингтон Ирвинг и Готорн, а также рассказ Марты Лейн о Покахонтас. Идея сборника о том, что «каждый разумный учитель истории использует литературу, чтобы придать реальность и живость рассматриваемым в классе личностям, событиям или условиям», нашла бы отклик у женщин их поколения, которые предпочитали, чтобы история была представлена в литературном виде[268].

Семейные связи женщин из Провиденса, несомненно, облегчили им путь к литературной деятельности, но занятия, которыми они увлекались в подростковом возрасте, не были редкостью. Некоторые группы имели более четкую организацию, но соединяя общение с интеллектуальной стимуляцией, «Клуб эссе» соответствовал основным компонентам женских литературных обществ и учебных групп, которые распространились в последней трети века. Как и энтузиазм его членов по поводу самосовершенствования.

Самым известным предприятием в области самообразования был «Литературно-научный кружок Шатокуа» – образовательный клуб для взрослых, предлагавший фиксированный курс обучения для мужчин и женщин, организованных в местные кружки. Стоимость обучения составляла семь долларов США в год (материалы для чтения были включены). От года к году программа менялась: участники могли сосредоточиться на Англии, Соединенных Штатах, Европе или классических цивилизациях (с вкраплениями чтений по другим предметам). Примерно от 10 до 12 % участников, завершивших четырехлетний цикл, получали дипломы. Как и его головная организация – Общество «Шатокуа» (The Chautauqua Society) – движение, возникшее на базе летней школы для учителей воскресных школ, этот кружок принес культуру в жизнь протестантского населения среднего класса[269].

Из 225 000 человек, охваченных программой кружка «Шатокуа» в период с 1878 по 1894 год, примерно четыре пятых составляли женщины. К 1900 году насчитывалось более 10 000 кружков, примерно три четверти из них находились в населенных пунктах численностью 3500 человек и меньше, во многих из которых не было публичных библиотек. На практике кружок «Шатокуа» давал подобие университетского образования женщинам, которые иначе не смогли бы его получить. Чтобы стимулировать активное участие каждого учащегося, организация поручила руководителям кружков просить каждого по очереди сообщить «интересный факт, отмеченный в связи с чтением», пока каждый не получит пять возможностей высказаться. Только после этого они должны были приступать к декламациям и упражнениям. Несмотря на религиозное происхождение, к 1894 году кружок «Шатокуа» исключил теологию из обязательных курсов. К тому времени существовало «Еврейское отделение», включавшее курсы чтения по еврейской истории и литературе, и хорошо организованный Католический образовательный союз со своим журналом[270].

Еще более популярными, чем кружок «Шатокуа», были литературные или учебные клубы в разных населенных пунктах страны: от Кембриджа, штат Массачусетс, до Моррилтона, штат Арканзас, и Ледвилла, штат Колорадо. Многие из них, носившие такие названия, как «Клуб субботнего утра» (Saturday Morning Club), «Друзья по совету» (Friends in Council) и «За чашкой чая» (Over the Teacups), произошли из неформальных читательских кружков; некоторые продолжают активно работать и в XXI веке. Начав свою деятельность в конце 1860-х годов, которая достигла пика в 1890-е годы, клубы позволили протестанткам среднего класса, большинство из которых были замужем, расширить свои интеллектуальные горизонты, что было особенно сложной задачей для тех, кто жил в небольших городах. В 1890 году местные клубы сформировали Генеральную федерацию женских клубов (The General Federation of Women’s Clubs) – организацию, насчитывавшую более миллиона членов к началу Первой мировой войны. Афроамериканские женщины, которым было отказано в членстве, создали свои собственные клубы и в 1896 году объединились в Национальную ассоциацию цветных женщин (The National Association of Colored Women, NACW). Примерно в то же время еврейские и католические общества и группы женщин рабочего класса также организовывались вокруг чтения[271].

Такие клубы культивировали ритуалы, которые способствовали личностному росту, общительности и формированию коллективной идентичности. Клубы были менее централизованными и структурированными, чем кружок «Шатокуа», и часто начинали встречи с переклички, на которую каждый отвечал «жемчужиной памяти» – обычно это была цитата из произведения какого-то конкретного автора или по теме дня. Особенно в первые годы, когда женщины стеснялись выступать на публике, подобные практики позволяли участвовать даже самым сдержанным ученикам. Клубы обычно обсуждали какую-то тему, которую ученики совместно выбирали на год вперед, часто это был какой-то аспект литературы, истории или искусства, но оставалось место и для случайных тем. Преобладали предметы из области британской, западноевропейской и американской высокой культуры: в 1902–1903 годах только на Шекспира приходилась половина программ техасских читательских групп[272]. Сначала участники по очереди представляли доклады, а затем могли выслушать официального критика или получить замечания от человека, который исправлял произношение (в большинстве домов не было словарей). Мероприятия часто оживлялись угощениями, а иногда и музыкальными развлечениями. Некоторые группы дополняли обычные собрания дебатами; другие писали или адаптировали пьесы, которые затем исполняли на публике. Эти мероприятия были неодинаковыми по качеству и глубине, но для многих участников они стали наиболее близким подобием высшего образования[273].

Женщины серьезно относились к своим клубам. С самого начала они придали этим организациям публичный характер, записывая то, что там происходит. Они писали и принимали уставы, вели протоколы и выпускали печатные ежегодники, а некоторые также издавали газеты. Документы такого рода, наряду со следованием парламентской процедуре, давали членам ощущение важности их предприятия, что способствовало уверенности и сплоченности. Организационная структура клубов, а также ритуалы, требующие участия, и обязательное голосование даже по самым незначительным расходам, предполагают демократические внутренние процедуры, которые резко контрастируют с эксклюзивным классовым и расовым принципом, на котором была основана организация большинства из них. Знания о политических процессах, полученные в ходе этой коллективной деятельности, побудили женщин, которые начинали как студентки, не знакомые с общественной жизнью, браться за более спорные предприятия, что позволило им стать полуобщественными или даже публичными организациями[274]. Сначала встречи проходили в основном в гостиных, но по мере роста числа членов некоторые клубы переехали в общественные места для собраний. В Мичигане и других местах клубы собирали средства на строительство собственных зданий, создавая тем самым заметное и постоянное присутствие в обществе. Они также обращались к вопросам, вызывающим непосредственный политический интерес – избирательному праву, иммиграции и проектам по улучшению городов, таким как детские сады и суды по делам несовершеннолетних, – то есть к основным проблемам женщин того времени. Общественная активность женских клубов белого населения развивалась постепенно, но к началу XX века многие из них перешли от культуры к социальным реформам. Что касается афроамериканок, то, как утверждает историк литературы Элизабет МакГенри, среди них с самого начала преобладала «публичная грамотность»[275].

Одним из наиболее важных общественных сервисов, предоставляемых клубами, была доставка книг до их участников. Члены клубов, огорченные нехваткой материалов для чтения, пробовали разные способы решения проблемы: от обмена книгами до создания собственных подписных библиотек, часто на дому у одного из членов. Женские клубы создавали публичные библиотеки в больших и малых городах по всей стране – согласно отчету Американской библиотечной ассоциации (The American Library Association) 1933 года, они составляли примерно 75 % от общего числа – и передвижные библиотеки в сельской местности. Возможно, наибольшей эффективности они достигли на Западе и Юге, где движение за создание публичных библиотек отставало: например, в Техасе женщины основали около 85 % библиотек. Но их деятельность охватывала всю страну[276].

В совокупности клубы многое сделали для поддержания женской литературной деятельности. Это происходило на постоянной основе, поскольку там читались и обсуждались книги, написанные женщинами. Наиболее заметно они представили женские произведения на Всемирной Колумбовой выставке 1893 года в Чикаго, которая была посвящена (с опозданием на год) 400-летию прибытия Колумба в Америку. В Женском здании были представлены искусство, ремесла и музыка женского авторства, но его центральным элементом была библиотека с 7000 книг, 4000 из которых были написаны американскими авторами. Экспонат из Нью-Йорка включал 2400 томов авторов из этого штата, а также «показ» работ 75 литературных клубов и классов, каждый из которых имел свою книгу в переплете с уставом, правилами, списком членов, историей клуба и четырьмя репрезентативными произведениями. Клубы Массачусетса прислали гораздо меньше книг, но каталогизировали 2000 наименований, написанных жительницами штата. А Коннектикут выделил особое место для Гарриет Бичер-Стоу, представив ее произведения в виде книжного шкафа, где был полный комплект ее работ и 42 экземпляра «Хижины дяди Тома» в переводе. Это была впечатляющая демонстрация женского литературного таланта[277].

Примечательно, что на этом знаковом событии искусство и воображение были представлены как женские, а наука – как мужская сфера деятельности. Визуальные образы символизировали современное понимание гендерного разделения интеллектуального труда. Если судить по участию женщин в выставке, это разделение позволило белым женщинам (афроамериканки почти не участвовали) получить заметное присутствие в обществе. Это присутствие опиралось на идеи, которые писатель и литературный деятель Томас Уэнтворт Хиггинсон высказал более чем десятью годами ранее, заявив: «Можно с полной уверенностью утверждать, что женские клубы в какой-то степени стали народными хранителями литературы в Америке»[278].

Несмотря на первоначальные насмешки и неодобрение женских учебных клубов, их деятельность носила добровольный характер, поэтому они едва ли представляли угрозу для лидеров-мужчин и формальных учреждений. Однако к концу века женщины настолько продвинулись в нейтральных или мужских областях, что стали вызывать негативную реакцию. Под влиянием страха конкуренции и желания избежать феминизации своей области работающие мужчины иногда прибегали к резкой гипермаскулинности, модной в 1890-х годах, – десятилетии, отмеченном военной риторикой и империалистической экспансией[279]. Когда мужчины-писатели и художники стремились повысить статус своих областей деятельности и собственное положение в них, они предлагали новые определения мастерства, которые часто приводили к маргинализации женщин. Например, среди художников возможности, предоставляемые женщинам в Позолоченном веке, сократились на рубеже столетий, поскольку конкуренция за рабочие места, новые маркетинговые структуры, которые, как правило, исключали женщин, и более «мужская» риторика индивидуальных достижений заменили культурную утонченность. Искусство, которое когда-то ценилось как «изящное», независимо от того, создавалось ли оно мужчинами или женщинами, теперь относилось к более низменной категории «женственного»[280]. Подобные события позволяют предположить, что ранее гендерные представления о разделении культурного труда в некотором смысле работали в пользу женщин, по крайней мере на риторическом уровне.

К 1893 году Шарлотта Перкинс Гилман, Марта Кэри Томас, Флоренс Келли, Джейн Аддамс и Ида Белл Уэллс уже активно занимались общественной деятельностью. Эдит и Элис Гамильтон еще только готовились к этому, а иммигрантки Мэри Антин, Роуз Коэн и Хильда Сатт Полачек, которые были моложе, только прибыли в США или пока не прибыли. Томас, будучи самой старшей, была главной интеллектуальной и административной силой в колледже Брин-Мор и стала его президентом в следующем году. Гилман, незадолго до этого расставшись с мужем, начала шаткую карьеру лектора и писательницы. годом ранее она опубликовала «Желтые обои» (The Yellow Wallpaper) – пугающую историю, основанную на ее эмоциональном срыве после рождения дочери, а осенью 1893 года вышел в печать ее первый поэтический сборник. Она жила в Калифорнии и оказалась единственной из пяти женщин, кто не посетил выставку, но она входила в «Консультативный совет женского отделения» (Advisory Council of the Woman’s Branch) и отправила «короткую, мощную статью» на тему «Ответ на половой вопрос» для одного из конгрессов, приуроченных к этому событию[281]. Келли, у которой было трое детей и которая также ушла от мужа, жила в Халл-хаусе, где недавно провела первое в своем роде исследование, зафиксировавшее неудовлетворительные условия жизни и труда в том районе. Исследование проложило путь к принятию законопроекта, который регулировал предприятия с потогонной системой, ограничивал рабочее время для женщин и девочек и запрещал детский труд. Затем Келли назначили главным фабричным инспектором штата Иллинойс. В свои тридцать с небольшим лет Аддамс уже была важной фигурой в чикагских реформаторских кругах и признанным на национальном уровне лидером движения поселений. Она выступила с докладом «Домашняя прислуга и семейные права» на Всемирном конгрессе женщин-представительниц (The World’s Congress on Representative Women), который позднее включила в свою первую книгу. Уэллс, в 1892 году начавшая кампанию против линчевания, недавно вернулась из поездки по Англии, где ее лекции были встречены благосклонно. Будучи отважной по характеру и имея большой опыт активизма, журналистка 31 года от роду организовала акцию протеста против того, что на выставке не были представлены афроамериканцы, и возглавила составление брошюры, в которой внимание обращалось как на это упущение, так и на большой вклад афроамериканцев в американскую культуру.

На пороге нового столетия женщины, казалось, были готовы к большим победам. Благодаря новым возможностям в образовании и профессиональной сфере, площадкам для их творческой и литературной деятельности и растущему влиянию на общественные дела у них были основания полагать, что вскоре они займут подобающее место в американской жизни. Даже дремлющее движение за получение избирательных прав продемонстрировало новые признаки активности после недавнего объединения двух основных суфражистских организаций под руководством Элис Стоун Блэкуэлл. Поэтому, когда Фрэнсис Харпер, выдающаяся афроамериканская писательница и активистка, заявила на Всемирном конгрессе женщин-представительниц, что «мы стоим на пороге эры женщин», у нее были все основания так считать[282].

Сестры Гамильтон: Эдит, Элис, Маргарет и Нора, ок. 1890–1895 гг.

Public domain

Эдит Гамильтон в выпускной мантии, ок. 1891–1896 гг. Public domain

Элис Гамильтон в год выпуска из медицинской школы, 1893 г. Public domain

Элис Гамильтон в учебной аудитории, ок. 1893 г. Public domain

Девушка в гамаке. Уинслоу Гомер, 1873 г. Public domain

Титульный лист «Маленьких женщин», первое издание, 1868 г. Public domain

Почтовая открытка с изображением Халл-хауса, Чикаго. Public domain

Портрет Джейн Аддамс. Джордж де Форест Браш, 1906 г. Public domain

Фотография Джейн Аддамс, 1914 г. Public domain

Иллюстрация из книги «Двадцать лет в Халл-хаусе», 1911 г. Public domain

Фотография Иды Уэллс-Барнетт, ок. 1893 г. Public domain

Новый роман. Уинслоу Гомер, акварель, 1877 г. Public domain

Девушка за чтением. Уинслоу Гомер, акварель, ок. 1879 г. Public domain

Портрет Флоренс Келли, 1925 г. Фотограф неизвестен. Public domain

Элис Стоун Блэкуэлл за чтением Woman’s Journal. Public domain