Ида Белл Уэллс верила в плоды грамотности, что было свойственно многим женщинам Прогрессивного поколения, как чернокожим, так и белым. Умение обращаться со словами играло центральную роль в ее развитии в детстве и формировании личности во взрослом возрасте. Оно также стало для нее источником средств к существованию сначала в качестве учительницы, а затем в качестве журналистки. Упорным трудом и решимостью она доказала, что женщина, рожденная в рабстве, может выйти за рамки своего происхождения и оставить след в истории. Мастерское использование пера и голоса в кампании против линчевания выдвинуло ее в первые ряды лидеров движения за права афроамериканцев в 1890-е годы.

Ида Уэллс достигла совершеннолетия в необычное время, когда у афроамериканок появились новые возможности. Учитывая явные потребности недавно освобожденного народа, они должны были сыграть центральную роль в интеграции чернокожих в гражданское общество[858]. Как и их белые коллеги, чернокожие женщины в основном занимались преподаванием. К 1880-м годам, с ростом числа газет, ориентированных на определенный расовый сегмент, талантливые женщины также могли сделать карьеру в журналистике и даже в литературе: все больше афроамериканок обращались к написанию художественной литературы в 1890-е годы, как это делали белые женщины в 1850-е[859]. Уэллс попробовала свои силы во всех этих областях.

После раннего ухода из жизни обоих родителей ей пришлось пробиваться в жизни самостоятельно, с младшими братьями и сестрами на содержании. Уэллс была образованнее большинства афроамериканцев своего поколения, но, чтобы в полной мере овладеть устной и письменной речью, она дополнила годы обучения в школе неформальным образованием. В стремлении к выразительной грамотности она была удачливее Розы Коэн, поскольку имела полную поддержку со стороны афроамериканского сообщества, для которого достижение грамотности было коллективным делом.

Стремясь к культурному развитию на протяжении всей жизни, Уэллс проявляла страсть к самосовершенствованию, которая была свойственна многим американцам скромного происхождения. В молодости она оттачивала свои литературные и исполнительские навыки в литературном обществе в Мемфисе, принимая участие в различных устных и письменных, публичных и частных мероприятиях. В русле афроамериканской риторической традиции, где читатель – это не столько человек, молча перелистывающий страницы книги, сколько тот, кто преуспел в чтении вслух, она стала известной «декламаторшей». Ее устные и литературные навыки слились воедино, когда она стала редактором бюллетеня группы, который писала, а затем зачитывала вслух[860]. Эти увлечения сослужили ей хорошую службу в журналистской карьере и в кампании против линчевания, где чтение, письмо и публичные выступления сошлись воедино[861].

Вера Уэллс в литературу как средство самосовершенствования имела как расовый, так и индивидуальный аспект. Как и многие ее коллеги, она надеялась, что «расовая литература», более точно изображающая афроамериканцев, нейтрализует пагубные стереотипы, которые тогда распространялись как в серьезной литературе, так и в массовой культуре. За теми, кто писал историю и литературу народа, было если не последнее слово, то, по крайней мере, значимый голос в борьбе за правдивое описание. В этом контексте Уэллс заслуживает упоминания не только как потребительница литературы, но и как ее создательница.

Ида Белл Уэллс родилась в июле 1862 года в Холли-Спрингс, штат Миссисипи, в последние дни рабства. В своей посмертно опубликованной автобиографии «Крестовый поход за справедливостью» (Crusade for Justice) она утверждает, что ее семья находилась на вершине иерархии как рабов, так и свободных чернокожих. Ее мать, Элизабет Уоррентон Уэллс, была «знаменитой поварихой» частично индейского происхождения, а отец – уважаемым в обществе человеком. В 18 лет белый отец[862] и хозяин Джеймса Уэллса отдал его в подмастерья к хозяину его будущей жены, в результате чего тот стал опытным плотником и позже зарабатывал на жизнь и содержал растущую семью своим ремеслом. Джим Уэллс был политическим активистом, которого невозможно было запугать, и эту черту он передал своей дочери. Когда работодатель закрыл ему доступ в мастерскую, потому что тот отказался голосовать на выборах за кандидата от Демократической партии, Джим Уэллс «купил новый набор инструментов, перешел через дорогу и арендовал другой дом». Его участие в политических собраниях заставляло жену расхаживать по дому в страхе перед репрессиями со стороны Ку-клукс-клана. Он также имел степень «мастера-масона» и был попечителем Университета Шоу (Shaw University), где учились его дети[863].

Как самый непосредственный символ новообретенной свободы, грамотность приобрела для семьи Уэллсов и других людей, вышедших из рабства, почти священное значение: ее получение стало необходимым условием для формирования гражданской идентичности в США. Несмотря на законы, запрещавшие обучать рабов чтению и письму, примерно 5–10 % порабощенных афроамериканцев овладели грамотой в той или иной степени, хотя это было огромным риском[864]. Во время и после войны мужчины и женщины толпами устремлялись в школы, созданные миссионерскими обществами нескольких конфессий и Бюро по делам освобожденных рабов США[865] (The United States Freedmen’s Bureau). Позже они посещали государственные школы, открытые правительствами штатов. В отчетах белых и чернокожих учителей, которые отправились на юг, чтобы принять участие в этом великом эксперименте, подчеркивается рвение новых учеников: взрослые занимали места рядом со своими детьми в надежде освоить основы грамоты, зачастую для того, чтобы читать Библию. В результате упорной работы в сложных условиях неграмотность среди афроамериканцев снизилась примерно до 70 % к 1880 году, до 45 % – к 1900-му и до 30 % – еще десять лет спустя[866]. Значительное расовое неравенство все равно сохранялось, но, учитывая историю афроамериканского сообщества, такие результаты были впечатляющим достижением по любым меркам. К 1910 году уровень грамотности афроамериканских женщин превысил уровень грамотности их сверстников-мужчин. Одной из причин такого гендерного дисбаланса, обратного тому, что наблюдался у евреев, была исключительно высокая концентрация чернокожих женщин в сфере преподавания, которая стала главной альтернативой работе прислугой[867].

Как афроамериканка, выросшая в неспокойные годы после отмены рабства, Ида Белл Уэллс относилась к грамотности иначе, чем коренные белые американцы. Как и другие люди в похожем положении, она не могла рассчитывать на знания родителей в области чтения и письма. Ее мать и, вероятно, в какой-то степени отец зависели в этом отношении от своей старшей дочери: согласно переписи 1870 года, Джим Уэллс умел читать, но не писать[868]. Такое изменение привычного порядка вещей усиливало значимость литературных занятий для Уэллс и других афроамериканцев, сбросивших оковы рабства.

В автобиографии Уэллс ставит грамотность в центр своей идентичности. Именно об этом ее откровенные первые слова о себе: «Не помню, когда и где я начала ходить в школу. Мои самые ранние воспоминания связаны с чтением газеты отцу и его восхищенным друзьям. Его интересовала политика, и я услышала слово “Ку-клукс-клан” задолго до того, как узнала его значение»[869]. Здесь Уэллс изображает себя полезной и ценной для общества, демонстрируя умение читать взрослым мужчинам, большинство из которых, вероятно, были неграмотны или в лучшем случае малограмотны. Эта сцена иллюстрирует преемственность между устной и печатной культурой в афроамериканском сообществе, а также политический характер обеих форм. Уэллс, похоже, намекает, что эти встречи, на которых мужчины, несомненно, обсуждали услышанные новости, стали для нее началом погружения в расовую политику. Связь между грамотностью и расовой политикой поразительна: ретроспективный рассказ Уэллс указывает как на раннее влечение к такой литературной форме, как газета, так и на взаимосвязь между газетами и расовой политикой, которая стала отличительной чертой ее карьеры.

Уэллс не может вспомнить, когда и где она пошла в школу, – предположительно, именно там она научилась читать, – что как будто подразумевает, что она всегда владела этим навыком[870]. Несмотря на этот пробел в ее биографии, она ясно дает понять, что школа занимала центральное место в жизни детей и родителей Уэллс. «Наша работа заключалась в том, чтобы ходить в школу и учиться всему, чему только можно», – заявила она, добавив, что ее «мать ходила в школу вместе с нами, пока не научилась читать Библию», а впоследствии приходила «узнать, как у нас идут дела»[871]. Таким образом, для Уэллс грамотность была связана как с матерью и религией, так и с отцом и политикой.

Ее образование усилило религиозное воспитание, полученное дома. Университет Шоу (позже Колледж Раст, Rust College) был основан в Холли-Спрингс после войны Обществом помощи освобожденным неграм Методистской епископальной церкви (The Freedmen’s Aid Society of the Methodist Episcopal Church). Как и большинство миссионерских учреждений, основанных для чернокожих Юга до 1880 года, это был скорее не университет, а начальная и средняя школа – вынужденная мера, поскольку у студентов не было базовых навыков. Местные афроамериканцы полностью поддержали это предприятие и внесли 2000 долларов на строительство первого здания. Со своей стороны, местные белые порицали белого президента за то, что тот относился к чернокожим как к равным и поддерживал их право голоса. Верный своей религиозной миссии, Университет Шоу требовал от всех студентов изучать Библию и ежедневно посещать часовню, еженедельные молитвенные собрания и воскресную школу. По крайней мере, в последующие годы там часто проводились собрания по пробуждению религиозного чувства[872][873].

Наряду с семьей, школой и религией Уэллс относила художественную литературу к краеугольным камням своего детства. Она даже утверждала, что «ничего не знала о жизни, кроме того, что прочитала». Самопровозглашенная «ненасытная читательница», которая «прочитала всю художественную литературу в библиотеке воскресной школы и в колледже Раст», заявляла: «Я сформировала свои идеалы на лучших произведениях Диккенса, Луизы Мэй Олкотт, миссис А. Д. Т. Уитни и Шарлотты Бронте, а также на рассказах Оливера Оптика для мальчиков. Я прочитала Библию и все произведения Шекспира, но никогда не читала книг о неграх или написанных неграми»[874]. Вышеперечисленных авторов читали все представительницы среднего класса. Трое из них писали для растущего рынка подростковой художественной литературы. Бронте обожали девочки-подростки, а Диккенса – читатели всех возрастов. Шекспир и Библия считались универсальными, и слова Уэллс позволяют предположить, что знакомство с ними ожидалось от каждого.

В отсутствие свидетельств современников трудно понять, как Уэллс вчитывала себя в эти тексты в детстве и раннем подростковом возрасте. Довольно поверхностное упоминание Библии в этом списке ключевых произведений удивляет. Учитывая важность, которую придавали религии в школе и дома, где Библия была единственным допустимым чтением в воскресенье, можно было бы ожидать большего внимания к ее роли в формировании основных этических ценностей писательницы. Дневник, который она вела в молодости, полон религиозных исканий, и она оставалась прихожанкой церкви на протяжении всей жизни, иногда посещая три или четыре службы по воскресеньям. Но в автобиографии она сдержанно высказывается на религиозные темы[875]. Часто находясь в разногласиях с афроамериканскими священнослужителями, которых она осуждала за моральные и политические недостатки, включая неспособность поддержать ее кампанию против линчевания, она, возможно, не была склонна связывать свою работу с патриархальной религиозной традицией, к тому же политически пассивной[876]. Серьезность, с которой она относилась к религии, также могла побуждать ее отделять духовное от мирского. Когда в юности Уэллс решила преподавать в воскресной школе для молодежи, она заметила: «на мой взгляд, Библия и ее истины здесь воспринимаются слишком легкомысленно»[877].

Поразительное заявление Уэллс о том, что она «никогда не читала книг о неграх или написанных неграми», предположительно означало отсутствие соответствующей художественной литературы, поскольку на газетах по этой тематике она выросла. Несмотря на такой пробел, она, похоже, без труда ассоциировала себя с персонажами белых авторов. По ее словам, люди, оказавшие на нее влияние вне семьи в детстве и юности, были преимущественно белыми. Об университете Шоу она пишет: «Все мои учителя были святыми белыми мужчинами и женщинами с Севера, которые приехали на Юг преподавать сразу после окончания войны. Именно они принесли нам свет знаний и подали великолепный пример христианского мужества»[878]. В своей кампании против линчевания она подражала их примеру.

Несмотря на большое число белых среди повлиявших на нее в юности людей, приверженность Уэллс повышению правового и политического статуса афроамериканцев не ослабла. В кампании против линчевания и в юридических исках против сегрегации в железнодорожных вагонах эта увлеченная и бескомпромиссная женщина предлагала англо-американские политические и моральные традиции в качестве универсальных стандартов. Считая как белых, так и черных аболиционистов своими предшественниками, а Декларацию независимости и Конституцию – своими ориентирами, она завершила речь против линчевания перед белой аудиторией, процитировав гимн свободе: «Моя отчизна! О тебе»[879][880]. В этом контексте ее последующее внимание к афроамериканской литературе было не отрицанием ее прежних интересов, а их расширением. Она не видела противоречия между частным и универсальным. Присоединившись к Диккенсу и Шекспиру в поисках фундаментальных человеческих истин, афроамериканцы должны были обеспечить чернокожим место в общем кругу людей.

Образование Уэллс, как и ее детство, внезапно оборвалось в 1878 году со смертью обоих родителей и младшего брата во время эпидемии желтой лихорадки. Будучи старшей из шести выживших детей, 16-летняя Ида взяла на себя ответственность за братьев и сестер, став учительницей, хотя эта профессия ее не привлекала и не интересовала. Выполняя свой долг в «сельских школах», она уехала из Шоу без диплома об окончании средней школы[881]. Позже она выражала гнев и сожаление по поводу того, что не окончила школу, из-за чего у нее образовались пробелы в знаниях. В этот одинокий период своей жизни, длившийся три с половиной долгих года, она обращалась к книгам в поисках утешения: «В сельских школах <…> моим единственным развлечением было чтение, никаким другим способом забыть о бедах не получалось»[882].

Переезд Уэллс в Мемфис в начале 1880-х годов открыл перед ней гораздо более широкие возможности для реализации своих амбиций. Зарабатывая на жизнь преподаванием – сначала в сельской школе, а затем в Мемфисе, – она содержала себя и двух сестер и присоединилась к процветающему сообществу афроамериканцев среднего класса, которые боролись за сохранение своих прав в ухудшающейся расовой обстановке после окончания Реконструкции. Она активно участвовала в культурной жизни этого сообщества и пользовалась возможностями для самосовершенствования. Уэллс также зарекомендовала себя как борец за права чернокожих, протестуя против исключения из вагонов первого класса в поездах. Ее карьера журналистки развилась из сочетания этих увлечений и интереса к расовой политике.

Дневник, который Уэллс вела с 29 декабря 1885 года по 18 сентября 1887-го, дает увлекательное представление о жизни и мыслях энергичной молодой женщины, которая стремилась одновременно утвердиться в профессиональной сфере, жить по христианским заповедям и следовать викторианским гендерным нормам в отношениях с потенциальными женихами. В дневнике описано, как она начала заниматься журналистикой, и показаны способы, с помощью которых любительская деятельность, во многом литературная, дала ей навыки, опыт и связи, необходимые для начала карьеры писательницы, редактора и оратора. Дневник также раскрывает фундаментальную взаимосвязь между чтением, устной речью и письмом в афроамериканском сообществе.

Уэллс развивала эти навыки в рамках лицея, члены которого были в основном учителями. Такие площадки для самосовершенствования процветали среди афроамериканцев в Позолоченном веке и способствовали формированию традиции публичных выступлений, которая сохранялась вплоть до конца XX века, особенно на Юге[883]. Лекторий Мемфиса, как и аналогичные организации в других местах, представлял собой мультимедийное мероприятие с «декламациями, эссе и дебатами, перемежающимися музыкой». «Для меня это было глотком свежего воздуха, – вспоминала Уэллс, – потому что эта программа была похожа на школьные риторические выступления по пятницам после обеда». Она с энтузиазмом участвовала в мероприятиях, декламировала и выступила, по крайней мере, с одной лекцией под интригующим названием «Чего нам все еще не хватает?». Как и у других афроамериканских культурных групп, у этого сообщества была не только социальная и интеллектуальная программа, но и политическая. Когда П. Б. С. Пинчбек, афроамериканец и бывший губернатор Луизианы, выступал там по приглашению Уэллс, организаторы, очевидно, воспользовались случаем, чтобы сделать политическое заявление перед собравшейся большой толпой[884].

То ли из-за неуверенности, связанной с недостатком образования и провинциальным прошлым – некоторые ее новые знакомые имели высшее образование, – то ли из-за желания преуспеть в любом деле, Уэллс максимально использовала возможности для самосовершенствования, которые предлагал Мемфис. Она брала уроки риторики у миссис Фанни Дж. Томпсон, коллеги-учительницы, с которой они вместе работали над сценами чтения письма и лунатизма леди Макбет. Результаты, по мнению Уэллс, оказались неоднозначными: она пришла к такому выводу, когда разыграла обе сцены на концерте, организованном подругой в начале июля 1886 года. Она получила громкие аплодисменты за исполнение первой сцены, но посчитала свое выступление в сцене лунатизма, где она была в просторном развевающемся платье, «не таким эффектным, как хотелось бы»[885].

Творчество Шекспира считалось вершиной высокой культуры в афроамериканском сообществе Мемфиса, как и везде в то время. Поэтому неудивительно, что Уэллс декламировала монологи из его пьес и упорно работала над их правильным исполнением. Более странным выглядит выбор роли, особенно в свете ее будущей репутации властной женщины и обвинений в узурпации мужской власти. Леди Макбет – наиболее свирепый у Шекспира образ женщины, она подстрекает мужа убить короля ради продвижения по службе, но сходит с ума под тяжестью вины. Она полная противоположность всему, чем должна была быть викторианская женщина, наглядный урок того, что происходит, когда нарушаются гендерные нормы[886].

Два десятилетия спустя газета The Conservator[887], принадлежавшая ее мужу, бросила афроамериканским мужчинам яростный вызов: «Да наградит Бог нашу расу еще парочкой таких леди Макбет, как Ида [Уэллс-]Барнетт, чтобы привить самоуважение нашим негритянским лидерам-трепачам»[888]. Учитывая современный риторический акцент на восстановлении мужского достоинства чернокожих, это была провокация высшего порядка.

Афроамериканское сообщество Мемфиса не было целиком сосредоточено на высокой культуре. Его члены радовались и менее изысканным удовольствиям, включая юмористические и драматические, если не сказать мелодраматические, декламации. Уэллс прочла поэму, написанную на диалекте, под названием «Приятель вдовы» (The Widder Budd), написанную от лица сельской вдовы, с опаской относящейся к корыстным мотивам потенциальных женихов. Также она эмоционально продекламировала «Брак по расчету» (Le Marriage de Conveniance[889] [sic]), о чем позже утверждала: «Чтение восхитило всех. Даже судья Лэтэм оказал мне высокую честь, когда сказал, что это самое артистичное ораторское выступление, которое он когда-либо слышал»[890].

Совершенствование ораторского мастерства Уэллс шло рука об руку с растущим интересом к театру. Она видела, как знаменитый шекспировский актер Эдвин Бут играл Гамлета, а также исполнял роль Яго в «Отелло» (последняя ей понравилась меньше). Кроме того, она посетила спектакли «Граф Монте-Кристо», «Микадо»[891] (The Mikado) и водевили. Независимо от того, принадлежал театр к «высокой» или «низкой» культуре, благочестивые люди по-прежнему относились к нему с недоверием. Сын пастора церкви, которую посещала Уэллс, отругал ее за то, что она подает плохой пример своим ученикам. Уэллс, которая «не так остро» осознавала неправильность своего поведения, молилась о том, чтобы ей были ниспосланы силы исполнять свой долг. Но своих привычек не изменила[892].

Интерес Уэллс к театру был далеко не поверхностным. Будучи строгим критиком, она назвала представление «Макбета» в лицее «крайне скучным и утомительным, а произношение местами <…> отвратительным до крайности»[893]. В мемфисские годы она превратилась в искусную исполнительницу, заслужившую признание за свои тосты и «увеселения» на светских мероприятиях. В сцене из пьесы «Королевы-соперницы» (The Rival Queens), признанной «кульминационным литературным достижением» одного из собраний лицея, она сыграла роль Марии Стюарт, а ее коллега – Елизаветы, и обе были в костюмах[894]. Рассматривала ли Уэллс карьеру профессиональной актрисы, как намекала одна вашингтонская газета, мы не знаем, но один редактор из Нью-Йорка зашел еще дальше и пригласил ее «выучить роль Эмилии в “Отелло”, так как я могу “понадобиться ему” в этой партии»[895]. Помимо организации драматического кружка, она попросила подругу купить экземпляр книги «Эстетическая физическая культура» (Aesthetic Physical Culture) Оскара Гуттмана – менеджера Городского театра в Гамбурге. Если Уэллс получила и прочитала эту книгу, предназначенную для «всех культурных кругов», а также для «ораторов и драматических артистов», то нашла в ней инструкции по принципам телесных, жестикуляционных и мимических движений, или, как называл это сам автор, «эстетической гимнастики». В книге были советы по использованию рук, положению головы, тому, как придерживать платье во время ходьбы, и множество упражнений для достижения мастерства в эстетическом движении – все это с целью добиться того, чтобы тело было «под таким контролем, что настроения души могли выражаться легко и изящно». Поскольку гимнастика включала в себя правила поведения и манеры, автор утверждал, что читатель может узнать из нее о правильной осанке и поведении (как пить чай, как использовать носовой платок)[896]. Параллельно с уроками красноречия книга вполне могла помочь такому читателю, как Уэллс, которая постоянно стремилась к самосовершенствованию, избавиться от следов провинциального происхождения. Она также могла бы способствовать развитию внешней презентабельности, уверенности и самообладания, которые позже характеризовали ее выступления против линчевания.

Успешно выступая в лицее и на других площадках Мемфиса, Уэллс совершенствовала навыки, которые оказались полезными для ее развивающейся карьеры в журналистике. В октябре 1886 года члены сообщества признали ее мастерство, избрав «редакторшей» The Evening Star[897] – «злободневного журнала, который готовится и зачитывается редактором» в конце каждой встречи. Она единолично отвечала за подборку «новостей, литературных заметок, критических отзывов о предыдущих выступлениях в программе, колонку “Они говорят” о всеми любимых личностях – и, конечно, за избранные стихи». Уэллс была уже известна своими статьями в афроамериканской прессе, а начав работать в The Evening Star, стала автором целого литературного проекта – писателем, редактором и чтецом в одном флаконе[898].

Несмотря на то что групповые занятия и публичные выступления приносили ей удовольствие, в 23 года Уэллс чувствовала, что «плывет по течению без видимого улучшения. И все же это не совсем прокрастинация. Я не знаю, какие книги читать, чтобы извлечь максимальную пользу, и не знаю, где мне получить нужные знания»[899]. Чтобы восполнить пробелы и, возможно, подготовиться к более высокой должности, чем учитель начальных классов, весной 1886 года она брала уроки у Теодора У. Лотта – уважаемого учителя из ее школы. Чем именно они занимались на уроках, не вполне понятно, но однажды она попросила Лотта купить ей «что-нибудь по философии», а в другой раз попросила его прочесть статью, которую она писала. О своих успехах она высказывалась по-разному: «Провела три занятия с мистером Лоттом и обнаружила, что мне трудно пробудить свою вялую натуру к учебе» или «Учеба продвигается хорошо. Надеюсь, у меня хватит настойчивости продолжать»[900]. Подводя итоги в свой двадцать пятый день рождения, Уэллс сокрушалась об «упущенных возможностях», собирая «крохи знаний», которые были в ее распоряжении: «Таким образом, я обнаруживаю, что в этом возрасте у меня так же мало всесторонних знаний, как у самой обычной школьницы, которая только пошла в старшую школу»[901].

Продолжая брать уроки у Лотта, в ноябре 1886 года Уэллс присоединилась к Литературно-научному кружку «Шатокуа» и подписалась на их ежемесячный журнал The Chautauquan. Стоимость подписки составляла два доллара, а еще семь долларов нужно было платить за книги, которые присылали по почте[902]. Эти расходы ложились тяжелым бременем на женщину, которая несла финансовую ответственность за братьев и сестер, имела слабость к красивой одежде и всегда с трудом сводила концы с концами на учительскую зарплату[903]. Возможно, Уэллс надеялась, что это начинание, как и занятия с Лоттом, дадут ей шанс на продвижение по карьерной лестнице. Примерно в то же время, когда она присоединилась к кружку «Шатокуа», белый начальник системы государственных школ Мемфиса посоветовал ей «выучиться на директора, получить диплом, и тогда он предоставит мне школу. Я думаю, что стоит попробовать»[904].

Получив книги и декабрьский выпуск журнала The Chautauquan, она подбадривала себя: «Делаю не так много, как хотелось бы, но возобновлю занятия после Рождества»[905]. Поскольку это последняя запись на данную тему, мы не знаем, продолжила ли она их на самом деле. Если да, то в декабрьском выпуске она обнаружила обязательные к прочтению материалы по геологии, женской канцелярской работе, переходу от ремесленного к промышленному производству, эволюционной перспективе в жилищном вопросе, а также дополнительные материалы от известных авторов. В последующих номерах была опубликована статья о журналистике Иде Тарбелл, серия статей «Практические советы по письму на английском языке», несколько статей о женском труде и одна о Соджорнер Трут[906], которые могли бы представлять для нее больший интерес. Однако бо́льшая часть этих материалов не имела отношения к ее растущей озабоченности расовыми вопросами. К тому же к этому времени она делала успехи в журналистике, а эта карьера открывала амбициозной молодой женщине гораздо больше возможностей, чем преподавание.

Художественная литература увлекала ее намного больше. Среди прочитанных ею за период ведения дневника книг была «Она» (She, 1886) – бестселлер Генри Райдера Хаггарда о матриархате в Африке, «Айвенго» Вальтера Скотта (Уэллс нашла «своеобразное очарование» в «простом языке автора и вместе с тем ярком изображении характеров») и «Кирпичи без соломы» (Bricks Without Straw, 1880) прогрессивного белого писателя Албиона Турже – роман, действие которого происходит в эпоху Реконструкции и «негритянской свободы», но который ей понравился лишь «в некоторой степени»[907]. В развернутых комментариях к роману «Вашти, или Пока смерть не разлучит нас» (Vashti; or, “Until Death Do Us Part”, 1869) Августы Джейн Эванс она отметила «педантичный» стиль автора и склонность к определенным типам персонажей, которые «стали почти монотонными». Несмотря на эти оговорки, Уэллс, уже читавшая этот роман ранее, продолжила с воодушевлением: «Ее отсылки, цитаты, язык и особенно диалоги элегантны, язык целомудрен, а мысли чисты и возвышенны, диалоги – просто шедевры остроумия». Все это заставляло Уэллс мечтать о знакомстве с автором[908].

Наиболее откровенные замечания Уэллс были посвящены героиням и их романтическим отношениям. Так, «Вашти» разочаровала ее из-за истории неудачной любви: герой отвергает замечательную женщину, которая его любит, что делает его «скорее богом, нежели обычным человеком с душой и сердцем», в то время как «идея того, что она никогда не выйдет замуж из-за безответной любви, кажется неестественной». Уэллс пренебрежительно отзывалась о женских персонажах Эванс, чье «чрезмерное честолюбие заставляло их топтать ногами всех и вся, чтобы добиться своего». А о романе Виктора Гюго «Отверженные» она заявляла: «Мне не нравится его героиня – она милая, прекрасная и все такое, но совершенно без глубины и проницательности – годится только для любви, солнца и цветов»[909]. Эти комментарии проливают свет на собственные попытки Уэллс добиться чего-то в жизни, не жертвуя при этом романтикой. Они также указывают на то, как непросто это было делать, избегая чрезмерного честолюбия, с одной стороны, и поверхностности и излишней сладости – с другой. Уэллс, у которой в Мемфисе было несколько поклонников, но которая к февралю 1887 года оставалась единственной незамужней учительницей в своей школе, казалось, искала вымышленных героинь, сочетающих целеустремленность и женственность[910]. Неужели, кроме леди Макбет, не было образца для подражания среди сильных женщин, которые бы действовали самостоятельно, а не через мужа?

Некоторое время Уэллс вдохновлялась перспективой написать собственный роман: «Потрясающая идея написать художественное произведение заставляет меня усмехаться над собой за то, что я осмелилась мечтать о подобном»[911]. Эта тема занимала центральное место в ее обширной переписке с Чарльзом Моррисом, молодым журналистом из Луисвилла и потенциальным женихом. Трудно сказать, насколько серьезно она относилась к этому проекту, но в то время художественная литература набирала популярность, и неудивительно, что такая амбициозная и страстная читательница, как Уэллс, захотела попробовать себя в литературном творчестве[912]. Если бы роман был завершен, это поставило бы ее в один ряд с авангардом афроамериканских писателей[913].

Моррис призывал Уэллс сделать роман «классическим, образцовым и эталонным, и тогда ее будут любить, уважать и чествовать». В ответ на его предложение писать «вдвоем» она отправила ему «сюжет (?) нашего романа». Она сочла план, который он ей вернул, «слишком в стиле остальных романов – довольно бульварным»[914]. У Уэллс были другие идеи. Она была возмущена растущей враждебностью по отношению к афроамериканцам и записывала в дневнике эпизоды расовых оскорблений, чтобы не забыть о них, когда будет писать свой роман. Один из них был связан с приговором, согласно которому чернокожая девушка получила почти год исправительных работ за то, что дала отпор белой девушке, которая попыталась столкнуть ее с узкой лесной тропинки. Записав этот инцидент, Уэллс отметила еще два нелепых эпизода, ставших результатом запрета на межрасовые браки[915]. Если бы у нее в романе фигурировали реальные происшествия, она объединила бы факт с вымыслом, журналистику с литературой. Независимо от того, надеялась ли Уэллс написать нечто вневременное, как предлагал Моррис («классическое, образцовое и эталонное»), она явно стремилась написать «негритянскую книгу». Возможно, столь же сильную, как «Хижина дяди Тома», где, по мнению Уэллс, «женское влияние <…> стало одной из косвенных причин отмены рабства»[916].

В сентябре 1886 года Уэллс начала писать рассказ: «Сегодняшний день стал свидетелем моим попыткам писать. Начало положено. Не знаю, где и когда будет конец. Я вижу и могу представить себе все элементы хорошего рассказа, но когда я пытаюсь перенести их на бумагу, мои мысли растворяются в небытии»[917]. Написание рассказов оказалось не ее сильной стороной, о чем свидетельствуют «Два дня Рождества: праздничная история» (Two Christmas Days: A Holiday Story), которую восемь лет спустя опубликовал журнал AME Zion Church Quarterly[918]. Это классическая повесть о воздержании про мужчину, которого любовь хорошей женщины спасает от порока. Такое решение соответствовало идеализированным ролям, которые предлагались женщинам среднего класса как африканского, так и европейского происхождения. Рассказ соответствует стандартным гендерным условностям, а не ломает литературные рамки, как если бы она выполнила свое намерение включить скандальные расовые инциденты в роман[919].

Учитывая ужесточение расовых границ и рост насилия в отношении афроамериканцев к середине 1880-х годов, неудивительно, что Уэллс могла столкнуться с трудностями при описании расовой действительности в художественной форме: факты и так были достаточно драматичными. В журналистике она чувствовала себя более уверенно. Прямолинейный и едкий стиль, который она культивировала, хоть и не соответствовал принятым в то время стандартам утонченного и уклончивого письма в художественной литературе, хорошо подходил для газетных репортажей и комментариев.

Карьера Уэллс в журналистике началась с ее протестов против расовой дискриминации в поездках по железной дороге. Она сопротивлялась попыткам кондукторов выгнать ее из вагонов первого класса, предназначенных для «леди» (под которыми подразумевались только белые женщины), и пересадить в «курящий вагон», который был не только хуже, но и считался мужским. Учитывая гендерные и классовые условности того времени, для чернокожих женщин не оставалось места, где они могли бы путешествовать с комфортом, сохраняя статус и достоинство. В 1883 году Уэллс высадили из поезда, после того как она укусила кондуктора. Она подала в суд на железнодорожную компанию и изначально выиграла дело, получив компенсацию в размере 500 долларов, что стало поводом для газетного заголовка: «Чернокожая девица добилась вердикта о возмещении ущерба от железной дороги Чесапик и Огайо». Однако компания успешно обжаловала решение, и Уэллс проиграла дело. Второе дело закончилось аналогичным образом[920].

Когда Иде Белл Уэллс было чуть за 20 лет, она была новостью сама по себе. Поэтому неудивительно, что ее попросили написать о своем деле в местной религиозной газете Living Way[921] в конце 1883 или в начале 1884 года. Вскоре она начала писать регулярные еженедельные «письма», в которых, как она позже утверждала, надеялась «простым и полезным способом» помочь людям с низким уровнем образования или вообще без него. Она подписывала их «Иола»[922]. При этом Уэллс не скрывала свое авторство и иногда стирала грань между публичной и частной личностью, как и другие авторы[923].

Ее статьи привлекали внимание с самого начала. Афроамериканские газеты в других городах перепечатывали их или комментировали, а редакторы просили ее писать оригинальные материалы и для них. К середине 1886 года она писала для нескольких газет, включая New York Freeman[924] (позже New York Age[925]), Gate City Press[926] (Канзас-Сити, Миссури), Watchman[927] (Мемфис) и Detroit Plaindealer[928], а также для AME Church Review[929], ведущего афроамериканского журнала. Из своих многочисленных покровителей она особо выделяла редактора The American Baptist[930] и Our Women and Children[931] преподобного Уильяма Дж. Симмонса за его поддержку и за то, что он первым заплатил ей за работу. Вскоре она начала писать для его газет регулярные колонки[932]. Уэллс также осветила выступление белой суфражистки и собрание Ордена рыцарей труда[933] (The Knights of Labor) и иногда писала для принадлежащей белым газеты Memphis Scimitar[934], которая устроила ей разнос после того, как в печати появились ее статьи против линчевания.

Многие ранние работы Уэллс были посвящены «женским темам». По большей части это были статьи традиционного толка, в которых она одобряла викторианскую мораль, склонность женщин к заботе о ближних и счастье материнства[935]. Чернокожей женщине среднего класса нельзя было недооценивать эти с трудом завоеванные добродетели, и Уэллс поспешила поддержать белую газету из Мемфиса, которая защищала афроамериканских женщин от обвинений в безнравственности. Несмотря на прославление традиционной женственности, Уэллс, как и Кэри Томас, настаивала на том, что настоящая женщина – это не «модная картинка, легкомысленная дурочка, бездушная кукла, бессердечная кокетка, а сильное, яркое существо, наполненное осознанием своей миссии на земле и желанием ее выполнить»[936]. И хотя Уэллс немного стушевалась, когда ее попросили поучаствовать в беседе на тему «Женщина в журналистике» в Национальной ассоциации цветной прессы (The National Colored Press Association), она надеялась, что это не последняя ее возможность «побудить молодых женщин учиться и думать с целью занять место в мире мысли и действия»[937].

И ей это удалось. В то время как большинство журналисток обеих рас писали о женщинах и детях, Уэллс сделала себе имя на темах расовой политики. Она решительно высказывалась по таким вопросам, как партийная принадлежность (выступая за свободу выбора, даже если это означало публичную критику Республиканской партии) и самосегрегация (она критиковала афроамериканцев, выступавших за сегрегированные школы)[938]. Побуждая к расовому единству как средству улучшения положения чернокожих как негров и как американских граждан, Уэллс призывала своих коллег следовать примеру американских евреев, ирландцев и итальянцев – групп, которые, по ее мнению, утверждали себя в качестве полноправных граждан в Мемфисе. Только помогая друг другу, афроамериканцы могли развить «любовь к своей расе» и «надлежащее самоуважение»[939].

В июне 1889 года Уэллс стала редактором и владельцем одной трети газеты The Memphis Free Speech and Headlight[940], что дало ей свободу выражать свои часто провокационные взгляды. Два года спустя в статье, где осуждались плохие условия в местных афроамериканских школах, она коснулась больного вопроса сексуальных отношений между расами, предположив, что белые члены школьного совета нанимают неквалифицированных чернокожих учительниц, чтобы иметь с ними внебрачные связи. Хотя Уэллс не подписала статью, наказание последовало быстро: школьный совет не продлил ей контракт. Впоследствии Уэллс посвятила все свое время продвижению газеты The Memphis Free Speech. Путешествуя по Миссисипи, Арканзасу и Теннесси по ветке Дельты Центральной железной дороги Иллинойса и используя особый формат (газета печаталась на розовой бумаге, благодаря чему, как стало известно позже, ее ошибочно принимали за пикантную Police Gazette[941]), Уэллс увеличила тираж и вскоре заработала почти столько же, сколько получала в качестве учительницы. Таким образом, она завершила переход к профессиональной журналистике[942]. Она всегда имела бизнес-жилку и даже в начале своей карьеры настаивала на том, чтобы ее труд оплачивался, что было достаточно необычно и вызывало (негативные) комментарии в прессе[943].

Уэллс стала признанной фигурой в афроамериканской журналистике задолго до линчеваний в Мемфисе, которые принесли ей известность на национальном и международном уровне. Она была влиятельна в профессии и преуспела в своем ремесле. В августе 1887 года ее избрали первым помощником секретаря Национальной ассоциации цветной прессы, а два года спустя – генеральным секретарем, когда она обошла на выборах видного конкурента-мужчину. Она выступала с докладами «Как бы я редактировала газету» в 1887 году, а пять лет спустя – «Требования к журналистике на Юге». Уэллс также активно участвовала в недолговечной Ассоциации прессы Юга (The Southern Press Association)[944].

Позже Уэллс утверждала, что у нее «нет литературных талантов и изящества», тогда как окружающие называли ее «великолепной» и «гениальной» и даже сравнивали с Фредериком Дугласом, отмечая, что ею «руководят высшие цели – облагодетельствовать свой народ»[945]. Одна журналистка отметила, что Уэллс сделала имя Иолы «влиятельным», а другая заявила: «Ни один писатель, не исключая представителей мужского сообщества, не цитировался так широко. Никто не наносил более сокрушительных ударов по ошибкам и слабостям нашей расы»[946]. Уэллс прозвали «Принцессой прессы», и она не только комментировала новости, но и сама была новостью: в статьях писали о ее амбициях, планах и статусе мемфисской красавицы, которая слишком занята, чтобы обращать внимание на многочисленных поклонников. Обычным делом были комментарии относительно ее гендера. Журналистов-мужчин, казалось, смущал контраст между ее женственностью (она была не больше полутора метров ростом, хорошо одета и приятна в общении) и силой ее пера. Без сомнения, их задевали ее порой едкие замечания и звездный статус. Их комментарии часто были снисходительными, сексистскими или просто злыми[947]. Даже сочувствующие журналисты, такие как Т. Томас Форчун, сам «Принц журналистов», а позже ее покровитель в New York Age, заявляли: «Она обращается с темами скорее как мужчина, чем как женщина»[948]. В эпоху крайне поляризованных гендерных норм прямота Уэллс подводила ее к границам, – если не выводила за границы, – которые, по мнению многих, женщина переступать не могла.

Страдая от критики, Уэллс все равно преуспевала в своей новой жизни. Позже она отмечала, что с журналистикой «наконец нашла истинное призвание», работу, в которой могла выразить «свое истинное “я”»[949]. Это «я» она тщательно выстраивала. Наряду с ораторскими способностями она развивала литературные навыки: дневник и растущая переписка с журналистами, над которой она много трудилась, помогали ей оттачивать свое мастерство. Но даже после того, как ее похвалили в печати как «одну из выдающихся цветных мыслительниц современности», она все еще в себе сомневалась:

«Иногда мне кажется, что я могу написать интересную статью, а потом я удивляюсь, как можно было так ошибиться в себе. Один взгляд на все мои “блестящие?” произведения обнажает их недостатки, они кажутся мне тоскливо однообразными, несмотря на разные темы, а стиль – монотонным. Я ощущаю нехватку идей, из-за которой мне тяжело свободно писать, и все-таки – что же заставляет меня продолжать писать, несмотря ни на что?»[950]

В то время Уэллс не ответила на свой вопрос, по крайней мере в дневнике. Без сомнения, желание писать имело множество причин, включая стремление преуспеть в области, которая была недоступна ее предкам. Кроме того, ее вдохновляла страсть, которая побуждала оспаривать свой статус человека второго сорта и бросать вызов опасностям, с которыми чернокожие сталкивались ежедневно. Ее перо подпитывал гнев.

Линчевание стало для Уэллс неисчерпаемой темой. Эта практика набирала обороты и достигла пика в начале 1890-х годов, когда Уэллс начала свою кампанию. Не все жертвы были чернокожими, хоть и подавляющее большинство[951]. Уже в 1886 году Уэллс резко отреагировала на жестокое убийство чернокожей женщины, которую обвиняли в отравлении белой: «Написала взрывную статью <…> почти призывая к убийству! <…> О Боже! Неужели за такие вещи не будет возмездия?»[952] В этих обстоятельствах неудивительно, что она считала Ассоциацию взаимной защиты негров (The Negro’s Mutual Protective Association) – организацию в Мемфисе, защищавшую гражданские права афроамериканцев, – «лучшим, что есть»[953]. Несколько лет спустя после случая линчевания в Кентукки в The Memphis Free Speech вышла без подписи редакционная статья с призывом к самообороне: «В одном мы можем быть уверены: до тех пор, пока мы позволяем себя топтать, нам придется это терпеть. Только когда негр воспрянет духом и сам начнет противодействовать таким хладнокровным убийствам, даже если ему придется сжигать целые города, массовые расправы остановятся»[954]. Эти жесткие слова предвосхитили те, что позже привели к изгнанию Уэллс и привлекли к ней внимание всего мира.

Уэллс прожила в Мемфисе около десяти лет, когда 9 марта 1892 года в городе без суда и следствия казнили троих чернокожих мужчин. Все трое были связаны с акционерным обществом «Народная бакалейная компания» (The People’s Grocery Company). Их «вина» заключалась в том, что они защищались, когда белый конкурент попытался разрушить магазин после межрасового конфликта. Мужчин вытащили из тюрьмы и застрелили. Как и в большинстве подобных случаев, виновные так и не предстали перед судом. Это событие произошло в городе, в котором жила Уэллс, и было тем более шокирующим, потому что она была подругой одной из жертв и крестной его дочери. Все это заставило ее усомниться в общепринятых истинах о линчевании[955]. В своих резких статьях она бросала вызов расовому устройству в Мемфисе и других местах на Юге. Придя к выводу, что в основе линчеваний часто лежат экономические мотивы, она призвала афроамериканцев бойкотировать мемфисские трамваи и отправиться на запад. К огорчению местных бизнесменов, многие последовали ее совету и присоединились к массовому исходу, который тогда набирал силу по всей стране. Более того, она призывала к самообороне перед лицом насилия со стороны белых и даже купила пистолет. «Винчестеру должно быть отведено почетное место в каждом доме, принадлежащем чернокожим», – заметила она некоторое время спустя[956].

Самое серьезное покушение на представления о благопристойности белых южан произошло, когда Уэллс бросила вызов мифу о том, что большинство линчеваний происходит из-за сексуальной агрессии афроамериканских мужчин по отношению к белым женщинам. Она затронула этот вопрос в статье, опубликованной 21 мая 1892 года: «Никто в этой части страны не верит старой избитой лжи о том, что чернокожие мужчины насилуют белых женщин. Если белые южане не будут осторожны, то перестараются, и <…> вывод, который будет сделан, нанесет большой ущерб репутации их женщин»[957]. В Мемфисе 1892 года это были опасные слова. Офис The Memphis Free Speech разгромили, Уэллс начали поступать угрозы, и ее карьере на Юге пришел конец.

Рассматривая отказ федерального правительства принять меры в своем выступлении перед Национальной ассоциацией цветной прессы на тему «Требования к журналистике на Юге», Уэллс призвала к созданию «бесстрашной прессы», которая бы отвечала на каждое ложное утверждение, сделанное белыми, особенно на те, что оправдывали линчевание как наказание за изнасилование белых женщин. Публикуя факты и разоблачая несправедливость и лицемерие вокруг линчевания, журналисты могли бы просвещать афроамериканцев об их истинном положении в Соединенных Штатах и об их правах, таким образом повышая расовое самосознание и прокладывая путь к совместным действиям. С этой целью Уэллс призывала своих коллег «культивировать расовое чтение» – процесс, который предполагал увеличение тиражей соответствующих СМИ, а также публикацию материалов, которые дают повод задуматься. Признавая трудности реализации такой политики на Юге, она выступала за подвижную прессу, которая в случае угрозы в одном месте могла бы укорениться в другом[958].

Лишившись дома и средств к существованию, Уэллс перенесла свою кампанию на север. Расширяя критику линчевания, она опубликовала свои выводы в длинной статье в New York Age 25 июня 1892 года. Статья получила широкое распространение – было напечатано 10 000 экземпляров газеты – и наряду с последующими публикациями и лекциями мобилизовала афроамериканцев, особенно женщин. Женщины собирали средства по отдельности и группами, организовывали встречи и другими способами поддерживали дело Уэллс. Виктория Эрл Мэтьюз, писательница и журналистка из Нью-Йорка, и Маритча Лайонс, уважаемая учительница государственной школы из Бруклина, организовали собрание в Лирик-холле (Lyric Hall) в Нью-Йорке 5 октября 1892 года. Комитет из 250 женщин помог распространить информацию о мероприятии, которое собрало большую аудиторию, включая известных афроамериканок из Бостона и Филадельфии.

После вступительных речей, чтения резолюций и музыкальных номеров Уэллс поднялась, чтобы рассказать свою историю. За ее спиной зажглось слово «Иола», выведенное электрическими лампочками. Через многие годы она вспоминала испуг, который испытала, узнав, что должна выступить с речью: «Еще со школьных лет я пользовалась небольшим признанием как эссеист и много раз декламировала на публике выученные наизусть произведения. Во время агитации за свою газету я произносила некоторые слова в попытке убедить людей подписаться на издание. Но это был первый раз, когда меня попросили прочесть по-настоящему серьезную речь». Несмотря на то что история о линчевании «впечаталась» ей в память, она записала текст речи на бумаге. Начав его читать, она затосковала по ушедшим друзьям и временам и запаниковала, когда у нее на глазах выступили слезы, но «продолжила читать историю, ради которой все и пришли». Хотя она сгорала от стыда из-за этого проявления слабости, ее выступление имело большой успех. Организаторы вручили ей золотую брошь в форме пера – «эмблему избранной мной профессии» – и 500 долларов. По ее собственным словам, Уэллс носила эту брошь «постоянно» в течение следующих 20 лет и использовала полученные деньги для публикации «Южные ужасы: закон Линча во всех его проявлениях» (Southern Horrors: Lynch Law in All Its Phases, 1892), которую она посвятила «афроамериканским женщинам Нью-Йорка и Бруклина […которые] сделали возможной ее публикацию»[959]. Брошюра, содержащая рекомендацию Фредерика Дугласа, представляла собой переиздание ее статьи, опубликованной в июне в New York Age.

Уже будучи опытной журналисткой, Уэллс заявила о себе как об ораторе в Лирик-холле и на других мероприятиях. В течение следующих нескольких лет она была в центре внимания. Как это часто бывало у афроамериканцев, триумфальные туры по Англии в 1893 и 1894 годах укрепили ее репутацию выдающейся активистки против линчевания в родной стране. Во время второй поездки серия писем, которые она написала для Inter-Ocean[960] (чикагской газеты, принадлежавшей белым, «которая настойчиво осуждала линчевание»), держала ее в поле зрения общественности[961].

Некоторые сравнивали влияние творчества Уэллс с «Хижиной дяди Тома», и она не отрицала этого сравнения. Такое сопоставление неудивительно, учитывая силу риторики Уэллс и то, как часто она упоминала героев-аболиционистов, как белых, так и чернокожих[962]. Ее выступления сочетали в себе ужасающие подробности жестоких убийств и тщательно собранные статистические данные о количестве линчеваний (которые она брала из белых газет, чтобы ее не обвинили в преувеличении), а также предполагаемых преступлениях, якобы совершенных жертвами линчеваний (менее трети из них было предъявлено формальное обвинение в изнасиловании). Будучи проникнута реформаторской верой Прогрессивного поколения в то, что только незнание фактов мешает принять меры по устранению несправедливости, она просвещала всех, кто был готов слушать.

С этой целью Уэллс использовала все доступные ей ресурсы. Обращаясь к преимущественно белой аудитории, она апеллировала к моральным стандартам христианского и цивилизованного общества, но особенно – к американским демократическим ценностям, которые систематически попирались в отношении чернокожих. Сравнивая беззаконие линчевания и рабства, Уэллс противопоставляла неспособность гарантировать правовую защиту чернокожим (защиту как людям и как гражданам) обещаниям свободы, которые провозглашались в Конституции и светских гимнах страны. Ее вторая брошюра «Красный рекорд» (A Red Record, 1895) представляла собой социологический обзор жертв линчевания в начале 1890-х годов и была «почтительно представлена цивилизованному XIX веку в “свободных оплоте и храбрых стране”[963]»[964]. Уэллс использовала свои навыки журналистки-расследовательницы, чтобы бросить вызов мифу о линчевании за изнасилование, который использовался для оправдания убийств толпой. Со ссылкой на Шекспира она утверждала, что отношения между чернокожими мужчинами и белыми женщинами часто были основаны на взаимном согласии, «это история Дездемоны и Отелло, только без брачных уз»[965]. Ее выступления и брошюры, для которых она проводила тщательные исследования, соединяли в себе определяющие идеи из ее прошлого – христианские и аболиционистские принципы ее белых учителей (с вкраплениями литературных отсылок) и протестную традицию ее отца – в политическую программу, которая призывала к предоставлению чернокожим равных с белыми прав.

Уэллс проявила себя мастером не только содержания, но и риторического стиля. Еще до линчеваний в Мемфисе New York Age называла ее «красноречивой, логичной и предельно серьезной <…> Она должна использовать дар речи, которым наградил ее Бог, чтобы пробудить в женщинах ее расы полное осознание своего долга»[966]. Афроамериканки действительно стали ее самыми надежными союзниками, но Уэллс использовала свои способности более широко, обращаясь как к белым, так и к чернокожим, к мужчинам и женщинам, к европейцам и американцам. С горячими головой и сердцем она могла говорить о линчевании два часа без единой паузы, голосом, который, по словам одного слушателя, «напоминал тихие аккорды патетической музыки, проникающие в душу и трогающие сердце»[967]. The Manchester Guardian[968] подчеркивала ее «опору на простое красноречие фактов», в то время как другой британский наблюдатель отметил, что «этой удивительной сдержанностью <…> она воздействует на нас еще сильнее». Самообладание и контроль над материалом и собой контрастировали не только с драматичностью ее ужасной истории, но и с негативными предубеждениями об афроамериканских женщинах[969]. Найдя свою тему, она применяла принципы ораторского искусства, которые когда-то усвоила в рамках учебы, на службе великому делу. Своим изысканным изложением мощного послания она тронула представителей британского высшего класса, которые поддержали ее кампанию, создав Лигу против линчевания (Anti-Lynching League). В ответ на такой вызов ранее молчавшая белая американская пресса все же подняла тему линчевания. По большей части как северные, так и южные газеты ставили под сомнение методы Уэллс и осуждали ее за клевету на белых женщин[970].

Публичная карьера Уэллс началась с того, что она читала газеты друзьям своего отца и достигла пика в середине 1890-х годов, когда она много путешествовала, распространяя свои идеи. Она говорила, что линчевание – это инструмент террора, призванный контролировать афроамериканцев и не давать им процветать и пользоваться правами, полученными во время Реконструкции. Линчевания учащались не из-за деградации чернокожих, а потому что их престиж в обществе рос.

Ида Белл Уэллс, ок. 1893–1894 годов. Предоставлено Исследовательским центром особых коллекций, Библиотека Чикагского университета

Передавая это послание, Уэллс видела себя не оратором в стиле Фредерика Дугласа, а «рупором, через который можно рассказать историю линчевания, и я рассказывала ее так часто, что знаю наизусть. Мне не нужно приукрашивать – она сама прокладывает себе путь»[971]. Как и многие чернокожие и белые женщины до нее, претендуя на публичную роль, Уэллс позиционировала себя как правдоруба, чьи слова отражали суровую реальность, посредника, передающего однозначное послание. (Эта позиция была широко распространена, но, в отличие от многих своих афроамериканских предшественников, Уэллс не апеллировала к божеству.) Она, может, и подчинялась гендерным условностям, которые запрещали женщинам самостоятельно претендовать на публичное пространство, однако при этом она преуменьшала собственную роль, не принимая во внимание свои тщательные исследования, оригинальность аргументации и ораторское искусство. Это послание пришло к женщине, которая была готова его принять и передать.

Кампания Уэллс активизировала афроамериканских женщин, подтолкнув их к внутренней организации, о которой они уже задумывались. С ростом небольшого, но активного среднего класса городские чернокожие женщины в 1890-х годах объединялись для достижения культурных и социальных целей, как это ранее делали их белые коллеги. Местные и региональные женские группы затем слились, сформировав Национальную ассоциацию цветных женщин в 1896 году. Поводом для ее создания послужила возмутительная статья журналиста из Миссури, в которой говорилось, что афроамериканские женщины лишены добродетели и характера. Многие сочли, что эта атака направлена против Уэллс. Чернокожие участницы культурных клубов, чувствительные к такого рода обвинениям из-за наследия рабства и принятых среди американского среднего класса викторианских норм сексуального поведения, выступили в защиту своей репутации. Однако еще до этого катализатора они вместе работали, чтобы преодолеть вопиющие предрассудки той эпохи и улучшить жизнь менее обеспеченных представителей своей расы[972].

К середине 1890-х годов Уэллс стала «расовой героиней» для многих афроамериканцев[973]. Будучи уверенной в своем деле и нетерпеливой по отношению к более робким людям, вероятно, она сама выбрала для себя эту роль: свою работу по борьбе с линчеванием она воспринимала как крестовый поход и занималась этим для «своего народа». Со своей стороны, современники Уэллс часто приписывали ей титанические роли, многие из которых были религиозного характера. Она была царицей Эсфирью, которая спасла еврейский народ от уничтожения, а чаще всего Жанной д’Арк, которая переоделась в мужскую одежду, чтобы сражаться за французского короля, и была казнена инквизицией[974]. В проповеди, произнесенной перед клубом Иды Белл Уэллс в Чикаго, министр Африканской методистской епископальной церкви Реверди Рэнсом сравнил ее с Деворой и Иаилью. Как и эти пророчицы Ветхого Завета, во время линчевания в Мемфисе Уэллс «нашла в себе смелость высказаться, смелость произнести смелое слово, когда на защиту должны были бросить мужчины нашей расы»[975]. Это мощные сравнения: Девора повела войска в бой, когда мужские лидеры не проявили храбрости, а Иаиль пробила колом голову предводителю вражеской армии, заманив его в свой шатер. Они были подобны леди Макбет, только сражались во имя благородных целей и самостоятельно, а не посредством мужчин. Эти образы резко контрастируют с представлением Уэллс о себе как о медиуме или рупоре правды. Такое расхождение могло предвещать позднейшее отчуждение от бывших союзников[976].

Пик карьеры Уэллс, связанной с борьбой против линчевания, пришелся на середину 1890-х годов, когда о ней много писали в новостях, особенно во время ее второго тура по Великобритании и сразу после него. После 1895 года она стала играть менее заметную роль на национальной реформаторской арене. В том же году она вышла замуж за адвоката и издателя Фердинанда Ли Барнетта из Чикаго, а затем, в период с 1896 по 1904 год, у нее родились четверо детей, что добавило ей новых обязанностей. Однако семейные дела сами по себе не отстранили ее от общественной жизни. Со своим первенцем и няней Уэллс присутствовала на первом учредительном собрании Национальной ассоциации цветных женщин в 1896 году, где она зачитала решительные резолюции организации, осуждающие расизм[977]. И хотя после рождения второго сына в следующем году она прекратила работу в газете The Conservator (которую приобрела у мужа), у нее было достаточно помощи с воспитанием детей, чтобы оставаться активной в различных общественных движениях[978].

После смерти Фредерика Дугласа в 1895 году Ида Уэллс-Барнетт потеряла влиятельного покровителя, который не только помог ей начать карьеру и поддерживал в трудные моменты, но и разделял ее радикальные протестные взгляды. Как и следовало ожидать, вскоре у нее начался разлад с его консервативным преемником Букером Т. Вашингтоном, которому белые передали бразды правления после смерти Дугласа. Все еще стремясь продолжить свою работу, Уэллс возглавила Бюро по борьбе с линчеванием в Афро-американском совете (The Afro-American Council) и этом качестве написала «Самосуд в Новом Орлеане» (Mob Rule in New Orleans, 1900). Однако эта группа просуществовала недолго, а лидеры новых национальных организаций, которые бросили вызов расовому статус-кво, обошли Уэллс вниманием: сначала неудачное чернокожее движение «Ниагара» (The Niagara Movement), а затем межрасовая Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения. Ее воинственность пугала чернокожих лидеров-мужчин, от образов Жанны д’Арк и Деворы им становилось не по себе. Кроме того, ассоциация сделала приоритетом борьбу с линчеванием и приняла организационные и юридические подходы, которые шли вразрез с вдохновляющим риторическим видением Уэллс[979]. Она продолжала активно заниматься борьбой с линчеванием до конца своей жизни, в основном на местном и региональном уровнях, где ее иногда приглашали для расследования убийств или нарушений в судебных процедурах. Однако она больше не была в центре событий.

В сентябре 1892 года, в начале своей кампании против линчевания, Уэллс прочла лекцию на тему «Афроамериканцы в литературе» в литературном кружке Конкорда (The Concord Literary Circle) в Бруклине. Выступая в программе вместе с певцом и певицей, а также женщиной, которая читала эссе о патриотизме, она «полностью очаровала» аудиторию[980]. Три месяца спустя она восторженно описала выставку афроамериканских художников, которая прошла в доме члена Женского союза лоялистов Нью-Йорка и Бруклина (The Woman’s Loyal Union of New York and Brooklyn) – группы, которая собралась вокруг ее кампании под руководством Виктории Эрл Мэтьюз. Выставка, целью которой было «стимулировать расовую гордость», имела такой успех, что стала ежегодным мероприятием[981].

Эти скромные начинания свидетельствовали о связи Уэллс с зарождающимся движением по поощрению культурного творчества афроамериканцев. К сожалению, текст ее выступления не сохранился. Возможно, она критиковала изображения чернокожих, созданные белыми авторами, или рассматривала то, как афроамериканцы изображают самих себя. В любом случае она наверняка затронула темы, которые вызывали все большее беспокойство у интеллектуалов, стремившихся, с одной стороны, опровергнуть негативные расовые образы, а с другой – создать собственную литературу. По мнению сторонников такой литературы, подрывая популярные расистские предрассудки и создавая традицию высокой культуры, она могла бы продемонстрировать ценность афроамериканцев в глазах белых. Многие предполагали, что она также будет способствовать формированию более позитивной идентичности среди самих чернокожих[982]. Как отметила Уэллс за несколько лет до этого: «Когда темой является гордость расы, нужно иметь возможность с гордостью указывать на разработанные ресурсы, одержанные победы, признанные завоевания или достижения этой расы в области литературы, искусства и науки»[983]. Таким образом, на литературу возлагалось тяжелое бремя. Она должна была разоблачать акты расовой агрессии (как действия, так и бездействие) и, документируя все аспекты прошлого – песни, рассказы и историю, – создавать как достоверную запись этого прошлого, так и жизнеспособное культурное настоящее. Хотя продвижение искусства и литературы и могло казаться менее важным, чем принятие мер против линчевания, согласно такому взгляду, культура тоже была политическим инструментом продвижения расовых интересов.

Для некоторых художественная литература занимала особое место в этой кампании. Мэри Черч Террелл, первая президент Национальной ассоциации цветных женщин, заметила, что если бы могла прожить свою жизнь заново, то «как-нибудь втиснулась бы в строй успешных рассказчиков. Я уверена, что плачевные условия, в которых живут многие из нас, можно изобразить ярче и улучшить быстрее и вернее посредством рассказа, чем каким-либо другим способом»[984]. Вера Террелл в художественную литературу уходила корнями во влияние «Хижины дяди Тома», и она мечтала написать произведение сопоставимой силы. Вместо этого она ограничилась статьей о Гарриет Бичер Стоу, которая оставалась важной писательницей для афроамериканского сообщества еще долгое время после того, как утратила репутацию среди белых критиков[985].

Художественная литература была не единственным жанром, который использовался для продвижения интересов афроамериканцев. Уэллс внесла свой вклад в движение как журналистка. Ее убеждение в том, что чернокожие должны противостоять предвзятости белых, излагая факты, было центральным в ее журналистской практике – и не только в отношении линчевания. В протестную брошюру «Почему цветной американец не представлен на Всемирной Колумбовой выставке» (The Reason Why the Colored American Is Not in the World’s Columbian Exposition, 1893), которую она инициировала, входила, помимо истории исключения чернокожих из мировых событий, написанной Фердинандом Ли Барнеттом, и собственной работы Уэллс о линчевании, статья Ирвина Гарланда Пенна под названием «Прогресс афроамериканцев после эмансипации» (The Progress of the Afro-American since Emancipation). Подзаголовок брошюры – «Вклад афроамериканцев в колумбову литературу» (The Afro-American’s Contribution to Columbian Literature) – намекает на ее более масштабную цель, как и документальные свидетельства Пенна об успехах недавно освобожденного народа в искусстве, религии и экономической жизни. В сочетании со злодеяниями, описанными Уэллс, они составили впечатляющий отчет[986]. Несколько лет спустя Даниэль Мюррей, библиограф из Библиотеки Конгресса, собравший 1400 произведений афроамериканских авторов, заметил: «Это, несомненно, должно поднять негритянское население на уровень, который ранее был им недоступен, но который они честно заслужили, несмотря на все трудности»[987].

Хотя сочинения Уэллс не были включены в список Мюррея, они считались расовой литературой в соответствии с широким определением, предложенным Викторией Эрл Мэтьюз. Она была центральной фигурой в организациях афроамериканских женщин в 1890-е годы, а также уважаемой писательницей и журналисткой, которую публиковали в газетах и журналах как для белых, так и для чернокожих. В своем выступлении в 1895 году перед Первым конгрессом цветных женщин Соединенных Штатов (The First Congress of Colored Women of the United States) (предшественником Национальной ассоциации цветных женщин) Мэтьюз раскритиковала расистские образы афроамериканцев и подробно рассказала, какой должна быть подлинная расовая литература. Цитируя слова чешского композитора Антонина Дворжака о том, что будущая музыка Америки будет основана на «оригинальных негритянских мелодиях Юга», она утверждала, что афроамериканская литература должна строиться на самобытности, вытекающей из уникальной истории расы[988]. Ее самое известное художественное произведение «Тетя Линди» (Aunt Lindy, 1893) – это один из первых диалектных рассказов о жизни после отмены рабства, действие которого происходит в ее родном городе в Джорджии[989].

Закладывая основы нового жанра, Мэтьюз определяла расовую литературу широко, как «все произведения, исходящие из определенного класса – не обязательно на расовые темы, но общее собрание того, что было написано мужчинами и женщинами этой расы: исторические работы, биографии, научные трактаты, проповеди, речи, романы, поэмы, книги о путешествиях, различные эссе и публикации в журналах и газетах». Поскольку литература – это «совокупность литературных произведений, которые охватывают все результаты человеческих знаний и фантазии, сохраненные в письменном виде», можно было говорить о расовой литературе так же, как о литературе по химии. Мэтьюз считала Уэллс и других журналистов невоспетыми героями и героинями этой литературы. Выступая в качестве «противодействующего раздражителя» против лжи, они «вели более благородную борьбу, чем блестящий Парнелл[990], который работал на благо Ирландии». Она щедро определяла литературу как совокупность всех гуманитарных знаний, а не только высокое искусство художественной литературы и беллетристики – подход, который стал доминировать к 1890-м годам[991].

Мэтьюз обращалась к заинтересованной аудитории. Женщины были в авангарде изучения расовой литературы – в качестве ее потребительниц, популяризаторш и создательниц. Движение Женских афроамериканских клубов в 1890-х годах было в самом расцвете. Участницы клубов не только читали авторов-афроамериканцев, но и вносили свой вклад в издание журнала Национальной ассоциации цветных женщин The Woman’s Era[992], который издавался в Бостоне. Местные клубы также создавали множество печатных материалов, которые документировали их деятельность – конституции, ежегодники и исторические обзоры[993]. Афроамериканские клубы соблюдали многие традиции, популярные в женских клубах с белыми участницами, и читали зачастую тех же авторов, но они также включали в свои программы афроамериканские темы. Например, кружок «Шатокуа» – элитарная группа из 15 женщин, многие из которых были связаны с Университетом Атланты, – сочетала интерес к Теннисону, Роберту Бернсу и Элле Уилер Уилкокс с интересом к афроамериканской тематике. Они слушали доклады на темы «Негры в литературе и искусстве», «Знаменитые негритянские музыканты» и «Влияние рабства на литературу», а также «Начала английской литературы». Афроамериканский писатель Бенджамин Гриффит Броули выступал с докладом «История расы» и прочитал главу из книги Уильяма Эдуарда Беркхардта Дюбойса «Души чернокожих» (The Souls of Black Folk). Вступительные цитаты на этом мероприятии были взяты из собственного творчества Броули. В другие дни участницы декламировали цитаты из произведений Пола Лоуренса Данбара и Джеймса Уэлдона Джонсона, а иногда пели Negro National Anthem[994] Джонсона[995]. Смешение афроамериканских и европейско-американских традиций во многих литературных клубах предполагает возможность множественной культурной самоидентификации, поддерживая утверждение литературного критика Фрэнсис Фостер о том, что «традиции и образцы Шекспира, Уиттьера, Поупа и Стоу так же принадлежали афроамериканцам, как и законы и политические структуры, в рамках которых они отстаивали свое право на полноценное участие в жизни общества»[996]. В конце XIX и начале XX века интерес к расовой литературе представлял собой стремление к включению, а не к исключению.

Помимо изучения текстов, принадлежащих к различным литературным традициям, большинство женских афроамериканских клубов, в чью сферу интересов входила литература, сочетали культурную работу с общественно полезными проектами. Они варьировались от сбора средств для обустройства культурных поселений до хлопот по улучшению государственных школ. С момента основания клубы были привержены тому, что Элизабет МакГенри называет «общественной грамотностью», поэтому не только публиковали свидетельства собственной истории развития, но и создавали читальные залы, расширяя таким образом доступность литературы и грамотности для широкой публики[997]. Организации белых женщин также делали книги доступными для других, но, учитывая наследие рабства, низкое качество государственного образования и недопуск чернокожих в публичные библиотеки, важность добровольных объединений афроамериканок в обеспечении доступа к книгам для представителей своей расы невозможно переоценить. Клуб Соджорнер Трут (The Sojourner Truth Club) в Монтгомери, штат Алабама, который собирался «для личного совершенствования и социального служения» и посвящал каждое второе ежемесячное собрание литературным темам, открыл бесплатный читальный зал и библиотеку, когда для афроамериканцев закрыли двери местной библиотеки Карнеги (The Carnegie Library). Клуб собирал средства в церквях и среди граждан и держал читальный зал открытым шесть часов в день. К 1909 году в читальном зале было около 500 томов «хорошей литературы», и он стал выдавать книги на дом. Клуб также учредил премию для ученика старших классов средней школы, который напишет лучшую работу на тему, связанную с расовой историей[998]. На более базовом уровне Женская лига (The Woman’s League) Канзас-Сити, которая проводила швейные курсы и обеспечивала женщинам место для продажи результатов своего труда, также занималась повышением грамотности, предлагая бывшим рабыням курсы чтения и письма[999].

Хотя белые женские клубы обычно начинали свою деятельность как чисто культурные объединения, аналогичные клубы афроамериканцев с самого начала имели политическую направленность[1000]. Одной из главных целей Женского союза лоялистов Нью-Йорка и Бруклина было «распространение <…> информации» о гражданском и социальном статусе афроамериканцев, чтобы способствовать «осознанному отстаиванию своих прав» и совместным действиям. Для этого группа рассылала циркулярные письма по Югу и Западу США, запрашивая информацию об условиях жизни афроамериканских семей. Президент клуба Виктория Мэтьюз лично посетила Черный пояс[1001] (The Black Belt). Члены клуба собирали подписи под петицией в поддержку резолюции, внесенной конгрессменом Генри Блэром из Нью-Гэмпшира, о финансировании федерального расследования линчеваний (в итоге подписи поставили 10 000 человек, но законопроект был отклонен). Женский союз лоялистов также собрал средства, чтобы декламаторша Хэлли Куинн Браун смогла съездить в Англию и попытаться собрать деньги на библиотеку в колледже Уилберфорс, которую хотели назвать в честь Фредерика Дугласа[1002].

К осени 1895 года Женский союз лоялистов сосредоточился на создании библиотеки и читального зала, в которых поначалу должны были храниться в основном «произведения, написанные цветными авторами, или те, где обсуждается расовый вопрос», но со временем планировалось расширить фонд до «всех произведений, играющих образцовую роль в литературе»[1003]. Два года спустя, когда Мэтьюз основала Миссию Белой розы (The White Rose Mission) – общехристианскую организацию для помощи чернокожим девушкам и женщинам, которые переехали в Нью-Йорк с Юга, – она начала реализовывать эту цель, собирая литературную коллекцию. В библиотеку вошли произведения таких известных писателей того времени, как Чарльз Чеснатт, Пол Лоуренс Данбар и Букер Т. Вашингтон, второе издание стихов Филлис Уитли и переплетный сборник выпусков журнала Anglo-African Magazine[1004] (1859), в котором содержался рассказ о рейде Джона Брауна на Харперс-Ферри[1005]. В соответствии с широким определением расовой литературы, которое дала Мэтьюз, библиотека была посвящена афроамериканцам и содержала произведения, написанные как ими, так и о них, включая труды белых аболиционистов. Мэтьюз вела курс по расовой истории, в котором основное внимание уделялось жизни и трудам «всех великих аболиционистов», и, безусловно, это был один из первых курсов такого рода[1006]. Хотя продвижение расовой литературы и истории было центральным в видении Мэтьюз, упоминания об этой коллекции исчезают из архивов организации после ее смерти в 1907 году. В отсутствие стимула от основательницы организации литературные цели уступили место более насущной задаче – поиску работы для молодых мигранток[1007].

Когда Ида Уэллс-Барнетт основала собственное культурное поселение в 1910 году, подобно Мэтьюз, она стремилась сочетать чтение расовой литературы с практической помощью. Лига негритянского сообщества (The Negro Fellowship League, NFL) возникла за два года до этого, когда участники мужских курсов по изучению Библии в пресвитерианской церкви Грейс начали собираться, чтобы противостоять полному равнодушию общества в ответ на линчевание трех афроамериканцев в Спрингфилде, штат Иллинойс. Наиболее заметным проектом Лиги стал читальный зал и социальный центр, расположенные на Стейт-стрит, в самом сердце Черного пояса Чикаго. Услышав от заключенных, многие из которых были недавними мигрантами с Юга, что они впервые сбились с пути именно там, Уэллс-Барнетт сочла «своей обязанностью попытаться учредить своего рода маяк нравственности на Стейт-стрит». Рассматривая кабак как единственное местное заведение, которое в то время приветствовало чернокожих, она подумала, что его влияние (а также влияние игорных домов и бильярдных) можно было бы нейтрализовать, «если бы у нас были современный, отвечающий требованиям времени читальный зал, расположенный посреди всех этих соблазнов, и преданный своему делу молодой человек, который бы им управлял»[1008]. При всей своей политической радикальности Уэллс-Барнетт, как и другие женщины среднего класса, считала чтение расовым социальным лифтом. Но Лига отличалась от других предприятий социальной сферы, инициированных женщинами, будь то афроамериканки или белые, тем, что ориентировалась в основном на мужчин и мальчиков[1009].

Когда в мае 1910 года открылись читальный зал и социальный центр Лиги, газета Chicago Defender[1010] отметила их «хорошо подобранную библиотеку, особенно по истории, биографиям, художественной и расовой литературе», включая газеты и журналы. Шесть недель спустя Defender провозгласила центр «одним из лучших читальных залов в городе, особенно для мужчин и мальчиков»[1011]. Центр, в котором работали штатный помощник и молодые добровольцы-мужчины, был открыт с 09:00 до 22:00. Неизвестно, уберег ли читальный зал «мальчиков, девочек и мужчин без гроша в кармане» от того, чтобы стать обузой для общества, как утверждалось в отчете 1916 года, но для тех, у кого было свободное время, она предлагала место, где можно почитать, написать что-то или сыграть в шашки. Новость о том, что более 300 человек посетили читальный зал за неделю, когда в феврале установилась плохая погода, поднимает вопрос о том, насколько велик был интерес к чтению, а насколько – к тому, чтобы согреться[1012]. Но так или иначе, читальный зал осуществлял цели своей основательницы.

Лига негритянского сообщества предлагала не только место для чтения и письма. Благодаря первоначальному финансированию от некоего белого филантропа организация в период своего расцвета предоставляла жилье для мужчин (над читальным залом), еду для голодных (талоны в близлежащий ресторан) и, через бюро по трудоустройству, работу для тех, кто ее искал. Помимо того, что читальный зал служил местом встреч для многих женских афроамериканских организаций, в нем проходила серия воскресных лекций с участием таких знаменитостей, как Джейн Аддамс, выдающийся чернокожий физиолог Эрнест Джаст и журналист и радикальный активист Уильям Монро Троттер. Среди выступающих был также проводник компании «Пуллман», который потерял работу за попытку организовать своих коллег в профсоюз. Кроме того, проводились занятия, посвященные политике в избирательных округах, белому рабству (похищению женщин с целью проституции) и вторжению США в Мексику в 1916 году. Прежде всего, организация стала стартовой площадкой для многочисленных инициатив Уэллс-Барнетт, включая ее борьбу против линчевания и усилия по правовому обеспечению для афроамериканцев, особенно заключенных. Лига негритянского сообщества вместе с другими группами успешно выступала против закона штата Иллинойс о сегрегации в общественном транспорте (согласно The Chicago Defender, Уэллс-Барнетт «все время была на передовой»), социальной сегрегации чернокожих учеников в средней школе Венделла Филлипса и законопроекта конгресса о запрете межрасовых браков в Вашингтоне, округ Колумбия[1013].

Лига негритянского сообщества и ее лидер также воевали по обеим сторонам культурного фронта. С одной стороны, они продвигали афроамериканскую культуру и историю, а с другой – протестовали против действий, унижающих чернокожих. На первом направлении Уэллс-Барнетт с мужем организовали успешную выставку работ афроамериканского художника Уильяма А. Харпера в престижном Чикагском институте искусств (The Art Institute of Chicago) в 1910 году[1014]. В более широком масштабе Лига спонсировала оркестр и Хор освобождения (или товарищества) (The Emancipation (or Fellowship) Chorus) из сотни голосов, который исполнял негритянские народные песни, а также «музыку великих мастеров»[1015]. Уэллс-Барнетт особенно гордилась хором, который выступал на ежегодных празднованиях дня Линкольна и дня Дугласа. И каждый год первого января Лига отмечала День освобождения[1016]. В 1913 году организация объединила усилия с другими группами для проведения впечатляющего празднования пятидесятой годовщины этой исторической вехи.

Помимо продвижения афроамериканской культуры, с помощью Лиги негритянского сообщества Уэллс-Барнетт также организовывала протесты против расистского изображения чернокожих. В 1911 году она возглавляла делегацию, которая безуспешно пыталась помешать премьере пьесы «Грехи отца» (The Sins of the Father) священника Томаса Диксона – младшего, автора подстрекательского романа «Член клана» (The Clansman), в котором афроамериканцы периода Реконструкции были изображены немногим лучше животных, а весь период – как пятно на истории нации. Три года спустя обеспокоенные чикагцы вновь безуспешно пытались добиться запрета на показ блокбастера Дэвида Уорка Гриффита «Рождение нации» (The Birth of a Nation) по мотивам «Члена клана»[1017]. Недовольная результатом протестов, Лига провела собрание, чтобы обсудить вопрос «Что негры могут сделать с “Рождением нации”?»[1018]

Уэллс-Барнетт наиболее четко выразила свои взгляды на негативные последствия расовых стереотипов в статье 1910 года, посвященной афроамериканским женщинам Севера. Хотя они и не были так ущемлены кастовыми предрассудками, как их сестры с Юга, она считала, что они страдали от исключения из «возвышающих и облагораживающих» практик, таких как посещение театра и концертов. По ее мнению, та смелая женщина, которая принимает приглашения на публичные мероприятия, где присутствуют представители обеих рас, «учится быть глухой, немой и слепой к насмешкам, оскорблениям и враждебности». Уэллс-Барнетт объясняла во многом негативное отношение к чернокожим женщинам тем, что белые писатели изображали их лишенными любви к своим семьям. При этом она делала исключение для Стоу, изобразившей материнскую любовь в образе Элизы, которая прошла по льду, чтобы спасти свое дитя от рабства, что Уэллс-Барнетт считала как позитивным, так и реалистичным поступком. Но в целом она полагала, что для того, чтобы исправить положение, афроамериканцы должны писать собственную историю и литературу по той же причине, которую приводили Лев в басне Эзопа и «красный индеец», когда его спросили, почему его народ всегда проигрывает белому человеку: «Потому что истории пишет белый человек»[1019].

Интерес Уэллс-Барнетт к тому, чтобы чернокожие люди рассказывали собственные истории и чтобы молодежь интересовалась своей историей, проявился в ее поддержке ежегодного конкурса эссе на тему афроамериканской культуры. Детали первого конкурса опубликованы в одном из немногих сохранившихся экземпляров газеты The Fellowship Herald[1020], которую Уэллс-Барнетт выпускала и редактировала для Лиги негритянского сообщества в течение нескольких лет, начиная с мая 1911 года. На первой странице выпуска от 21 декабря 1911 года размещена заметка о литературном конкурсе на тему «Негритянские авторы», организованном африканской методистской епископальной церковью Бетель. В конкурсе приняли участие представители Лиги и других местных организаций. Ирен Маккой, представлявшая Университетский клуб (The University Club), выиграла конкурс с докладом на тему «Негритянские авторы Африки и Европы». The Fellowship Herald собиралась опубликовать доклад, называя Маккой «новой литературной звездой», а доклад – выдающимся как по литературным достоинствам, так и по исполнению[1021].

The Fellowship Herald стала последним издательским проектом Уэллс-Барнетт. Газета The Chicago Broad Ax[1022] с одобрением встретила ее появление, назвав редактора «проницательным, логичным и убедительным писателем». А в 1914 году датчанин, который несколько лет жил в Соединенных Штатах, назвал ее «лучшей газетой для чернокожих в Чикаго», а Уэллс-Барнетт – «Джейн Аддамс среди чернокожих»[1023]. Но финансовое положение материнской организации ухудшалось, и Уэллс-Барнетт закрыла ее двери в 1920 году, через несколько лет после прекращения издания газеты. Она по-прежнему беспокоилась по поводу негативных стереотипов даже после завершения своей официальной журналистской карьеры и писала письма редакторам, протестуя против использования оскорблений на расовой почве, которые считала подстрекательством к расовому насилию[1024].

Уэллс-Барнетт до конца своей жизни оставалась активным потребителем и популяризатором афроамериканской культуры. Ее карманный дневник за 1930 год показывает, что ее жизненные установки не поменялись. Переживая за одного из сыновей, с которым случилась беда, она «читала, чтобы не думать». Во время предвыборной кампании в сенат штата она нашла время, чтобы выступить перед молодежью в церкви Святого Томаса на тему «Негритянские книги и пьесы», отметив: «Было мало слушателей, но все они были очень заинтересованы». Она также присутствовала на собрании «местного клуба по истории негров», где обсуждалась книга Картера Годвина Вудсона – выдающегося афроамериканского историка и основателя Ассоциации по изучению жизни и истории негров (The Association for the Study of Negro Life and History), который когда-то читал лекции в Лиге негритянского сообщества. В этой книге, как она язвительно заметила, «не нашлось ни слова о моем вкладе в борьбу с линчеванием»[1025].

Уэллс-Барнетт умерла в 1931 году в возрасте 68 лет. В надгробной речи Ирен Маккой Гейнс, к тому времени уже сама ставшая общественным лидером, эмоционально говорила о том, как Уэллс-Барнетт огорчало, что так мало афроамериканцев знают о вкладе чернокожих людей в мировую историю и культуру: «Она знала, как белые публицисты и государственные деятели отрицают смелость и доблесть чернокожих, а белые историки поддерживают это отрицание, не упоминая в своих трудах о вкладе негров в цивилизацию». Гейнс отметила, что одним из последних официальных действий Уэллс-Барнетт была просьба к женским клубам принять участие в книжной акции в пользу YMCA (Молодежной христианской ассоциации), которую она организовывала, прислав «книги авторов негритянского происхождения»[1026].

Как показывает едкий упрек Уэллс-Барнетт в адрес Вудсона, который не упомянул о ее борьбе с линчеванием, даже афроамериканские авторы не всегда сообщали всю правду (она не стала исследовать гендерный аспект подобной оплошности, как мы бы не преминули сделать сегодня). Возможно, предвидя такое пренебрежение, она начала работу над автобиографией в 1928 году, после того как молодая чернокожая женщина сравнила ее с Жанной д’Арк, но не смогла сказать почему. Уэллс-Барнетт хотела расставить точки над i в вопросе о том, как началась борьба с линчеванием «для молодых людей, для которых так мало написано об истории нашей расы <…> я тем более вынуждена это сделать, потому что не хватает достоверных исторических записей о Реконструкции, сделанных самими неграми»[1027]. Здесь она позиционирует себя как достоверного свидетеля давно прошедшей эпохи, которую сама пережила. Задача описать ее выглядела обескураживающей, поскольку на момент написания этих слов труды по истории эпохи Реконструкции погрязли в искажениях со стороны сторонников превосходства белой расы из доминирующей проюжной школы историков, чьи взгляды едва ли отличались от тех, что были представлены в «Рождении нации». Чтобы более верно описать годы своего детства и юности как время, когда чернокожие сначала получили, а затем потеряли права, которые должны были принадлежать им с самого начала, – и чтобы занять то место в истории, которого она заслуживала, – Уэллс-Барнетт, как и «красный индеец», должна была сама рассказать свою историю.

Она не дожила до завершения этой работы. Прошло 40 лет, прежде чем «Крестовый поход за справедливостью» увидел свет благодаря редакторским усилиям и настойчивости ее младшей дочери, Альфреды Дастер. Публикация книги в 1970 году последовала за важными победами в области гражданских прав на национальном и местном уровнях и совпала с ростом интереса к историческим достижениям чернокожих и женщин. Уэллс-Барнетт быстро стала героиней для нового поколения – для чернокожих обоих полов и для женщин обеих рас, а также для всех, кто поддерживал незавершенную борьбу афроамериканцев за всеобъемлющие гражданские права.

«Крестовый поход за справедливостью» – это страстная книга, посвященная борьбе Уэллс-Барнетт против линчевания и другой деятельности в защиту своей расы[1028]. Как и другие автобиографии женщин ее поколения, она почти полностью сосредоточена на ее общественной жизни. Главная героиня – дальновидная, но находящаяся в трудном положении женщина, которая часто разочарована отказом других чернокожих последовать ее примеру в борьбе за свои права. Но если ее чувство обиды болезненно очевидно, то же самое можно сказать и о ее праведном гневе на расовую несправедливость. Книга повествует о героической истории бесстрашной женщины, которая в 20 с лишним лет начала разоблачать растущее зло и продолжала бороться за расовую справедливость на протяжении всей своей жизни. «Крестовый поход за справедливостью», призванный сохранить живым авторское видение прошлого и дать возможность Льву из басни рассказать свою собственную историю, в конечном итоге оказался той «написанной неграми» книгой, которую ее автор так и не прочла в юности.