Когда Джейн Аддамс и Эллен Гейтс Старр поселились в доме № 335 на Халстед-стрит в Чикаго в сентябре 1889 года, они надеялись, что, разделив свою жизнь с соседями-иммигрантами, найдут способы преодолеть разрыв между имущими и неимущими в городе. Разрыв этот был значительным: всего за три года до того инцидент на Хеймаркете (он начинался как митинг за восьмичасовой рабочий день, но вышел из-под контроля после того, как бомбой убило нескольких полицейских, и закончился казнью нескольких анархистов) вселил в жителей Чикаго апокалиптический страх классовой войны. Инициатива женщин по созданию одного из первых поселений оказалась предвестником одного из величайших социальных движений той эпохи: к 1900 году в Соединенных Штатах было более сотни подобных поселений.

Осваиваясь в новом доме в ветшающем районе на Западной стороне Чикаго, основательницы опирались на идеи и программы, разработанные в Тойнби-холле, где британские университетские деятели стремились установить более тесные связи с местным населением. Руководящим принципом было то, что обеспеченные люди могут влиять на обездоленных только личным примером. Преобладающим методом было образование[650]. В Халл-хаусе британская модель приобрела явно выраженный женский характер. Тогда как в Тойнби-холле жили только мужчины (многие из них священнослужители и государственные служащие), в Халл-хаусе население было в основном женским и поначалу в основном не имело конкретной профессии. Различие между «холл» и «хаус»[651] в названии было не только формальным. Тойнби-холл с официальной атмосферой и аудиторией на 300 человек представлял собой внушительное общественное учреждение, напоминающее британский университет. Халл-хаус, который возглавляли две женщины, а не священнослужитель, независимый, а не связанный с университетом, предполагал более уютную обстановку. Аддамс с большим удовольствием восстанавливала и обставляла полуразрушенное здание: «Вероятно, ни одна молодая жена никогда не расставляла вещи в собственном доме с бо́льшим удовольствием, чем то, с которым мы впервые обставляли Халл-хаус»[652]. Новое жилище, как и образ жизни, который оно предвещало, подходило ей: она оставалась там до своей смерти в 1935 году.

Под руководством Аддамс Халл-хаус стал ведущим национальным поселением, известным своей борьбой с потогонными цехами, детским трудом и профессиональными заболеваниями, которая начиналась в районе, но часто распространялась на город, штат и всю страну. Историки недавно признали важность вклада женщин в прогрессивные реформы, но их культурная и образовательная работа в значительной степени осталась без внимания[653]. Тем не менее культурная миссия Халл-хауса была закреплена в его уставе и соответствовала убеждениям Аддамс об особой ответственности женщин в этих вопросах[654].

Как и другие организации, призванные улучшить жизнь малоимущих, Халл-хаус поддерживал культуру – под этим термином здесь понимаются образовательные и культурные проекты, призванные расширить интеллектуальные и социальные горизонты местных жителей[655]. Расширение территории первоначального особняка до 13 зданий на площади целого городского квартала стало наглядным свидетельством культурного влияния поселения. В период расцвета в нем были три профессиональных театральных коллектива, школы искусств и музыки, женский симфонический оркестр, хор из 500 «рабочих», а также клубы самого разного профиля, не говоря уже о баскетбольных командах для девочек и мальчиков.

Поначалу основательницы очень гордились занятиями для взрослых, посвященными Шекспиру, Роберту Браунингу и другим писателям, которыми они восхищались. Аддамс, будучи большой поклонницей Мэтью Арнольда, твердо верила в облагораживающую, объединяющую и в конечном счете гуманизирующую силу культуры[656]. Знакомство с культурой, расширяя эмоциональные и эстетические возможности, пробуждая все ресурсы человека, могло помочь людям выйти за пределы своих непосредственных обстоятельств. Хотя Аддамс редко говорила об этом прямо, данная точка зрения была основана на предположении, что культура может включить малоимущих, будь то коренные жители или иммигранты, в систему ценностей среднего класса, даже если у них нет соответствующих материальных благ.

Аддамс начала с приверженности к демократичному распределению культуры, часто цитируя Мадзини: «Образование – это не просто потребность истинной жизни, благодаря которой человек обновляет свои жизненные силы за счет жизненных сил всего человечества. Это Святое Причастие с поколениями мертвых и живых, посредством которого он оплодотворяет все свои способности». В отличие от тех, кто считал, что итальянский крестьянин, как и другие люди без формального образования, «подобен полевому зверю», и полагал «абсурдным» или даже «аморальным» предлагать им обучение, Аддамс верила, что каждый может извлечь пользу из «причастности к лучшим творениям прошлого» – и заслуживает этого[657]. Она также была убеждена, что американский рабочий класс страдает больше от духовных, чем от экономических лишений, и считала, что гармония, создаваемая красивыми картинами на стенах, удовольствие и преимущества тренировки умственных способностей, расширение социального кругозора за пределы себя и своей семьи принесут утешение и стимулируют воображение[658].

Аддамс считала, что культурные программы поселения должны приносить пользу не только малоимущим, но и мужчинам и особенно женщинам из привилегированных слоев общества. Отношения, как и выгоды, должны были быть взаимными. Современная городская жизнь наносила вред людям на обоих концах социальной лестницы, и, хотя лишения бедных были очевидны, она знала по собственному опыту, что образованные мужчины и особенно женщины слишком часто ведут «пустые, чрезмерно чувствительные жизни», лишенные полезной цели. Задача в любом случае заключалась в том, «чтобы сделать жизнь более стоящей»[659]. На институциональном уровне поселение предоставляло структурированные средства, с помощью которых люди, имеющие культурные преимущества, могли поделиться своими знаниями и энтузиазмом с теми, у кого таких преимуществ не было. В условиях добрососедской жизни в поселении руководство литературным клубом или преподавание творчества Шекспира, как и уроки базового английского языка, стали средством преодоления разрыва между богатыми и бедными – наряду с инспекциями фабрик и контролем за вывозом мусора.

Как на практике работала столь амбициозная и идеалистичная программа? Проекты, объединяющие представителей разных классов, чреваты не только сотрудничеством, но и риском недопонимания, особенно с учетом вероятных различий в целях и ожиданиях, а также дисбаланса сил между дающим и получающим. Ввиду нехватки зафиксированных отзывов рабочего класса и их частого искажения посредниками из среднего класса невозможно точно реконструировать этот культурный обмен. Но, несмотря на пробелы в исторических записях, нам кое-что известно о деятельности, которая объединяла людей – благодаря официальным уведомлениям, бюллетеням и ежегодникам, которые поселение опубликовало за годы его существования, а также записям Аддамс, наблюдениям других жителей и случайным рассказам очевидцев по соседству[660].

Аддамс была самым внимательным наблюдателем из всех. Несмотря на то что результат был ей небезразличен, она скорее склонна была преуменьшать достижения поселения, чем хвастаться ими. Чтобы оставаться честной, она брала с собой местного жителя, когда выступала в Чикаго. Обладая высоким интеллектом и чрезвычайной способностью к наблюдению, она привносила исключительную эмпатию в любую задачу. Даже когда она стала всемирно известной, она упорно сохраняла личный, добрососедский подход, который был ее отправной точкой. То, что она видела, заставило ее в конце концов изменить мнение о культурной жизни поселения, но она никогда не сомневалась в важности его миссии.

Джейн Аддамс, около 1888–1892 годов. Коллекция Джейн Аддамс

Основательницы поселения возлагали большие надежды на свое скромное начинание. С характерным для американцев оптимизмом и отчасти с присущим женщинам пониманием импровизационной природы многих социальных взаимодействий Аддамс верила, что они со Старр поймут, что нужно делать, уже на месте. Они и присоединившиеся к ним резиденты поселения, в основном женщины, начали с простых проявлений хорошего отношения к соседям, таких как помощь в родах одинокой матери, от которой все отвернулись. Вскоре появились и более официальные программы. Первым успехом стал детский сад, который открылся, когда матери стали приводить туда своих детей по пути на работу. Уже через месяц после основания поселения появился доброволец, который стал руководить этой инициативой. В детском саду было 24 ребенка, «примерно половина из них итальянцы, а остальные – бедные дети, чьи матери работают вне дома большую часть дня». Список ожидания из 70 человек свидетельствовал о том, что в этой услуге действительно нуждались[661]. Среди первых инициатив были клубы для мальчиков (Аддамс и Старр курировали по одному из них), клубы для девочек, женский клуб, клуб социальных наук для мужчин с лекциями на спорные экономические и политические темы, уроки рисования, которые вел оплачиваемый преподаватель, клуб игры на мандолине. Также проводились концерты и лекции, в том числе об Арнольде Тойнби[662], Джотто[663] и насекомых. Кроме того, регулярно организовывались вечерние приемы для немцев и итальянцев, на которых образованные молодые женщины могли применить свои языковые навыки, – это было особенно интересно Старр.

Многие мероприятия имели литературную направленность. В первые несколько недель один из волонтеров создал Ассоциацию домашних библиотек по бостонскому образцу «десять детей с десятью книгами в круге». Запись в дневнике Аддамс заставляет предположить, что читателями в круге были «маленькие девочки»[664]. Основатели выдавали книги на дом, и эта практика переросла в небольшую библиотеку, которую позже поддержали власти города. Со временем ее читальный зал стал местом сбора для иностранцев, которые горели желанием читать газеты и журналы на своих родных языках[665]. Пожилая женщина, которая жила на Брук-Фарм[666] (Brook Farm), выступала с лекциями об утопическом сообществе и о Натаниэле Готорне в течение месяца, пока жила в поселении. Большой популярностью пользовались совместные читки вслух, в том числе «Юлия Цезаря» (Julius Caesar) Шекспира. Регулярно собиралась группа «Шекспировских мальчиков».

Из культурных программ первого года ближе всего сердцам основателей стал класс по книге «Ромола» (иногда его называли клубом) – неформальная группа чтения сложного исторического романа Джордж Элиот, действие которого происходит во времена Ренессанса во Флоренции. Как это часто бывает в случае с историческими происшествиями, от которых не осталось письменных свидетельств, нет никакой информации из первых уст о том, что об этих занятиях думали молодые женщины, которые их посещали. Дневник Аддамс и ее отчет в книге «20 лет в Халл-хаусе», написанный много позже, содержат интригующие намеки и одновременно поднимают увлекательные вопросы. По инициативе Старр группа местных молодых женщин «собиралась в качестве гостей резидентов поселения» с ноября по май каждую неделю или раз в две недели[667]. Некоторые историки предположили, что гостями были женщины из южной Италии, которые, по-видимому, слушали роман в итальянском переводе[668]. Однако имеющиеся данные говорят об обратном. Насколько можно судить по записям Аддамс, имена незамужних и, скорее всего, молодых женщин, слушавших «Ромолу», указывают преимущественно на их староамериканское или ирландско-американское происхождение: мисс Прозер, Керр, Даффи, Салливан, Андерсон и «две мисс Скэннон». Эти имена указывают на то, что они были из «старых поселенцев» – первых местных жителей, которые начали уезжать, когда их стали вытеснять итальянцы, русские евреи, греки и болгары.

Этот кружок позволял основательницам предложить молодым женщинам, у которых был ограниченный доступ к «духовной жизни», возможность культурного обогащения в неформальной обстановке. Занятия были сосредоточены на чтении вслух, которое проводила Старр. Иногда чтения дополнялись другими видами выступлений, включая доклад некой миссис Мариотти в конце января. Аддамс сообщала о «прекрасном общественном подъеме духа» на занятии, где пела мисс Ри. Группа минимум один раз точно обсуждала серьезные вопросы, «коснувшись брака Джордж Элиот» – это единственная тема, упомянутая в дневнике Аддамс. Идет ли речь о кратковременном браке писательницы с гораздо более молодым человеком незадолго до ее смерти или ее долгоиграющем романе с критиком Джорджем Генри Льюисом? Документальные источники об этом молчат[669].

Вечера, посвященные «Ромоле», включали в себя не только сами занятия, которые проходили в «маленькой столовой наверху». По словам Аддамс, «каждую неделю две участницы клуба приходили на ужин не только для того, чтобы их принимали в качестве гостей, но и для того, чтобы помочь нам вымыть посуду после него и освободить стол для стопок фотографий из Флоренции»[670]. Этот отрывок поднимает сложные вопросы о взаимодействии между представителями разных классов и о том, насколько оно может быть неловким и манипулятивным. Халл-хаус с его восточными коврами, величественной мебелью, прекрасными гравюрами и акварелями производил сильное впечатление на молодых женщин, семьи которых, возможно, были на грани бедности или даже за ее чертой. Считали ли гостьи, которые мыли посуду, что такое распределение обязанностей – это честный обмен услугами, или же негодовали, что их отнесли к категории прислуги? Рассматривали ли они возможность поужинать в элегантной обстановке как удовольствие или чувствовали себя скованными классовой иерархией, как бы вежливо ее ни обозначали? Ощущали ли они себя желанными гостями или чувствовали себя неуютно из-за близости, предложенной основательницами, чье культурное и классовое превосходство не могло от них укрыться? В других контекстах рассказы представительниц рабочего класса из Женской профсоюзной лиги (The Women’s Trade Union League) и писательницы-иммигрантки Анзии Езерской, которой не нравилось, что хозяйки рекомендовали ей сферу домоводства, хотя она хотела быть писательницей, – позволяют предположить, что женщины рабочего класса часто чувствовали себя не в своей тарелке в обществе предполагаемых покровителей[671].

Хотя исторические документы не содержат отзывов женщин, которые посещали встречи, другие свидетельства указывают на то, что посетители из окрестностей считали Аддамс и Старр дружелюбными, а зачастую и источниками вдохновения. Спустя годы после того, как Хильда Сатт Полачек впервые пришла в Халл-хаус в бытность фабричной работницей, она заметила: «Джейн Аддамс никогда ни к кому не относилась свысока. Она никогда не вела себя как благодетельница. Никогда не заставляла тебя чувствовать, что оказывает тебе милость. Когда она что-то делала для тебя, ты чувствовала, что это она тебе должна или дает взаймы, а позже ты сможешь вернуть долг». Хотя некоторые жители Халл-хауса описывали Аддамс как “беспристрастную” (это было задумано как комплимент), Полачек, которая была еврейкой и боялась пойти на рождественскую вечеринку в поселении, воспринимала ее поддержку как проявление эмпатии. Она вспоминала случай, когда «мисс Аддамс с бесконечным терпением сидела и держала меня за руку. Я знаю, она переживала мои мысли вместе со мной»[672].

Старр, прямолинейная в отличие от сдержанной Аддамс, возможно, казалась представителям рабочего класса более доступной в общении. Абрахам Бисно, профсоюзный лидер и социалист еврейского происхождения, вспоминал свои частные уроки по чтению, письму и арифметике со Старр, которые длились несколько часов в неделю, а также их горячие дискуссии о рабочем движении и политике: «Она была отличным товарищем, очень тонко чувствующим и честным человеком, а также удивительно хорошо воспитанной и верной себе». Этот суровый иммигрант был поражен опытом общения с резидентами 1890-х годов: «Знакомство с людьми из Халл-хауса открыло мне глаза. Люди, которые не принадлежали к нашему классу, интересовались нашей жизнью. Для меня это было в новинку»[673].

Что думали участницы первой читательской группы о романе, предположить еще сложнее, чем представить, что они думали по поводу хозяек дома. Позже Аддамс утверждала, что на совместных чтениях «присутствовала группа молодых женщин, которые с неослабевающим интересом следили за этим замечательным повествованием»[674]. Можем ли мы быть уверены, что это правда? В карманном дневнике Аддамс есть краткие комментарии вроде «хорошо» и «очень приятный вечер с “Ромолой”». Но не все вечера проходили так гладко. Как минимум одну встречу отменили из-за дождя. Однажды пришли только две участницы, в другой раз чтение «Ромолы», похоже, «[не удалось?] из-за “вечера свиданий”[675]»[676]. «Ромола» считается одним из самых сложных произведений Джордж Элиот и описывает события во Флоренции 1490-х годов – время смут, вызванных попытками религиозного реформатора Савонаролы добиться морального возрождения города. Генри Джеймс назвал «Ромолу» «великолепным мавзолеем», а другой рецензент заметил: «“Ромолу” нельзя назвать занимательным романом: она требует пристального внимания, и это ни в коем случае не легкое чтение»[677]. Насыщенный философскими рассуждениями и деталями политических интриг роман сильно отличается от популярных книг Лоры Джин Либби, которые предпочитали женщины из рабочего класса. «Ромола» описывает неудачный брак, из которого героиня сбегает, чтобы посвятить свою жизнь служению людям. Таким образом, роман нарушает представление о традиционном счастливом финале, которого ожидают неискушенные читательницы. Это не то произведение, которое женщины из окрестных районов выбрали бы сами, – скорее всего, они никогда о нем не слышали.

Тем не менее сложность и новизна сюжета не мешали получать от чтения удовольствие. Даже если посетительницы никогда раньше не слушали длинных, а тем более сложных романов, они вполне могли откликнуться на захватывающий сюжет с душераздирающими поворотами, включая предательства, супружеские измены и сожжение на костре (должно быть, Старр умело пропускала и пересказывала некоторые моменты). Более того, независимо от изначального уровня интереса и понимания, слушатели находились в присутствии яркой личности и драматического чтеца: личность Старр вызывала мощный эмоциональный отклик, который запомнился некоторым из ее учениц на всю жизнь. Шотландская иммигрантка, активная участница Женского клуба, вспоминая свои встречи со Старр сначала на занятиях по Шекспиру («Я весь вечер чувствовала, что должна найти способ услышать вас снова»), а затем на занятиях по Браунингу, заметила: «Моя жизнь выглядела бы очень скудной, если бы из нее вычеркнули воспоминания о вечерах, проведенных с вами»[678].

Независимо от того, что слушатели думали о «Ромоле», маловероятно, что их реакция зависела исключительно от того, понравился ли им сюжет романа. Учитывая изысканный ужин, непривычную обстановку и внимание двух женщин из другого социального слоя, одна из которых была блестящим оратором, – не говоря уже о возможности провести вечер вне дома в компании друзей, – встречи, посвященные «Ромоле», могли запомниться гостьям, хоть и не обязательно по тем причинам, которые предполагали организаторы. Молодые женщины вполне могли наслаждаться атмосферой, помимо того удовольствия, которое они получали от романа, – примерно как Джесси Гамильтон получала удовольствие от семейных чтений «Французской революции» (The French Revolution), хотя Карлейль не особенно ее впечатлял.

Даже если выбор «Ромолы» казался странным молодым гостьям, само по себе чтение этого знакового произведения, как и ритуал встреч, укрепляли связь между двумя женщинами, которые задумали этот «непроверенный эксперимент». Для Аддамс способность героини оставить неудачный брак и посвятить себя помощи бедным и больным в городе, охваченном эпидемией, перекликалась с ее собственными попытками выйти за рамки семейных обязательств. Как и Ромола, она нашла «высшее счастье» в том, чтобы отдать приоритет нуждам людей, основав Халл-хаус.

Эксперимент с «Ромолой» нашел свое продолжение в образовательной программе для взрослых в поселении. Курсы дополнительного образования при колледже, где преподавали в основном выпускники или студенты колледжей, начали работу осенью 1891 года. Эта программа предшествовала запуску аналогичной программы Чикагского университета, которая стартовала через год. Основное внимание в ней уделялось гуманитарным наукам, а не предметам, полезным для профессиональной подготовки, которые предлагались в вечерних и бизнес-школах[679]. За 50 центов студент мог пройти десятинедельный курс с волонтером, который мог быть как недавним выпускником, так и профессором Чикагского университета. Занятия по культуре оказались популярными, привлекая около 200–250 студентов за семестр[680]. К зимнему семестру 1894 года было предложено семь литературных курсов, включая две читательские группы: одна по «Одиссее» под руководством Старр, а другая, обозначенная просто как «Чтения английской литературы»[681].

Тон задавали основательницы. С осени 1890 года по лето 1892-го Аддамс организовала несколько чтений, после чего ей часто приходилось уезжать из Чикаго из-за растущего запроса на ее деятельность по всей стране. Она разбирала три романа на социальные темы: «Отверженные» Виктора Гюго, мощный выпад против бедности и несправедливости, «Феликс Голт, радикал» (Felix Holt, the Radical) Джордж Элиот, роман, действие которого происходит после принятия избирательной реформы 1832 года, и производственный роман Чарльза Кингсли «Альтон Локк» (Alton Locke). «Мраморный фавн» (The Marble Faun) Готорна – довольно малоизвестный роман о художниках и искусстве – выглядит несколько неуместным в этом списке[682]. Аддамс неоднозначно оценила эту книгу, когда читала ее за десять лет до этого, но к моменту переезда в Халл-хаус она настолько восхищалась автором, что купила «собрание сочинений Готорна, как мы и планировали», на деньги, полученные в подарок на день рождения от сестры[683]. Как и фотографии и картины из Флоренции в кабинете Аддамс, этот выбор заявлял о культурных намерениях основательниц.

Старр была опорой культурной программы поселения. Она не только некоторое время руководила ею, но и поддерживала в ней жизнь на протяжении двух десятилетий. Каждый семестр она вела курс под названием «История искусства», выбирая какой-то один период, чаще всего в итальянском искусстве[684]. Еще она вела дополнительный курс или руководила литературным кружком (в первые после основания годы выбирали какую-то пьесу Шекспира) и иногда даже три или четыре курса[685]. Некоторые студенты записывались на ее занятия семестр за семестром, изучая с ее помощью произведения Данте и стихотворения Роберта Браунинга, которые можно было читать годами без повторов. Еще среди любимых авторов Старр были Джон Рёскин и Уильям Моррис, которые оказали значительное влияние на ее растущий интерес к теме пользы искусства для общества. Время от времени она также разбирала «Фауста» (Faust), «Илиаду» и Библию. Она достаточно высоко оценила курс по «Ромоле», чтобы повторить его осенью и зимой 1892 года[686]. К тому времени политика культурного погружения уже сформировалась: помимо наглядных фотопособий, в общую серию лекций, которые шли в паре с чтениями, входили уроки из истории Флоренции.

Прочие резиденты следовали примеру основательниц поселения. В основном предлагались курсы, нацеленные на высокую культуру: разные преподаватели проводили курсы по Эмерсону, Джордж Элиот, Карлейлю и Готорну. Некоторые сосредоточивались на отдельных произведениях, в том числе на книге Карлейля «Герои, почитание героев и героическое в истории». Также проводились занятия и литературные кружки по произведениям Чарльза Лэма и Элизабет Гаскелл, «Авроре Ли» Элизабет Барретт Браунинг и «Запискам Биглоу» (Biglow Papers) Джеймса Рассела Лоуэлла. В эпоху, когда идея общей культуры все еще имела вес, изучали «Диалоги» Платона, «Американское содружество» (American Commonwealth) Джеймса Брайса, «Светские проповеди» (Lay Sermons) биолога Томаса Гексли и «Городскую геологию» (Town Geology) (с демонстрацией образцов и чтением вслух произведений Чарльза Кингсли).

Помимо литературных кружков и занятий, чтение пронизывало все мероприятия в Халл-хаусе – праздничные и повседневные, политические и культурные. Многочисленные клубы предлагали чтение и игры для мальчиков и девочек разных возрастов. Например, в клубе Олкотт для девочек 12 лет кто-то читал вслух, пока остальные занимались шитьем. В клубах для молодежи часто проводились литературные вечера или драматические постановки (к концу 1890-х годов они стали ожидаемой частью программы). В женском клубе Халл-хауса проводились лекции на тему «Что читать нашим детям?» и серия «Бесед о поэтах». Также в поселении проходили встречи кружка чтения для женщин – членов профсоюза и их подруг, которым руководила одна из резиденток. У членов клуба Джейн, молодых женщин-рабочих, которые совместно проживали в здании, принадлежащем поселению, был свой библиотекарь и кружок чтения. В 1905–1906 годах, во время празднования столетия со дня рождения Мадзини, в поселении организовали «два небольших кружка» для чтения «Обязанностей человека» (Doveri dell’uomo), а также несколько лекций на итальянском и одну – на английском языке, которую читала сама Аддамс[687].

Некоторым критикам Халл-хауса внимание к литературной культуре в районе, где многие жители были безграмотными, казалось упущением, уклонением от более насущных проблем, таких как нехватка жилья, высокий уровень заболеваемости и детский труд на фабриках. Кто-то, в свою очередь, считал такой подход высокомерным, попыткой навязать элитарную культуру тем, кто ее не искал и не желал, и, предположительно, был неспособен ее оценить. Конечно, такое предположение само по себе несет в себе изрядную долю высокомерия.

Для Аддамс ключевым аспектом культурной программы была атмосфера, которая ей сопутствовала. Эта совместная литературная деятельность должна была стать средством укрепления связей между хозяевами и гостями и открыть возможности для всех. Привнеся в Халл-хаус чтение, Аддамс и Старр адаптировали практику, которую принято было осуществлять в частной обстановке, к своему «общественному дому»[688]. Литературные кружки основывались на повседневных занятиях женщин из среднего класса, которые создавали приятные возможности для интеллектуального роста, планирования будущего и личной и социальной близости, как это происходило в домашних гостиных[689].

Литературные кружки и клубы в поселении представляли собой выход за пределы традиционных домашних пространств, а иная структура занятий вносила изменения в социальные отношения. В процессе адаптации института, сформированного в домах среднего и высшего классов, к публичной среде определенная доля равенства и неформальности ожидаемо утрачивалась. На домашних чтениях (по крайней мере среди девочек и молодых женщин, если не семей в целом) все начинали примерно с одного и того же социального и образовательного уровня. Домашние группы по чтению (и многие школьные тоже) часто представляли возможность для взаимного самообразования, где молодые женщины по очереди писали и зачитывали доклады, а возможно, даже писали коллективно, как это делали Марта Кэри Томас и ее окружение. Обозначение таких занятий, как «уроки», указывало на формальный аспект обучения, заимствованный из университетского опыта основательниц, а не из их домашней жизни. Возможно, отчасти поэтому позже они стали называться «литературные кружки».

В Халл-хаусе, по крайней мере на начальном этапе, были лидеры и ведомые, чтецы и слушатели, распространители культуры и ее потребители. Однако в долгосрочной перспективе взаимодействие стало более активным и менее иерархичным, чем предполагает эта дуалистическая модель. Аддамс считала, что поселение – «это протест против ограниченного взгляда на образование <…> [который] дает возможность каждому образованному человеку с педагогическими способностями найти тех, кто готов учиться»[690]. Если все складывалось хорошо, студенты и преподаватели могли относиться друг к другу как гости и хозяева, при этом учитель был скорее проводником и другом, чем авторитетной фигурой. Делиться любимым литературным произведением с непосвященными – это акт обмена, в котором удовольствие дают и получают, это награда за преподавание в лучшем виде. В таких личных встречах учителя сами становились учениками и начинали видеть личности за этническими стереотипами, изношенной одеждой и неблагозвучными акцентами тех, кого поначалу воспринимали как «посторонних»[691].

Со временем грань между учениками и учителями стала менее четкой. Аддамс утверждала, что те, кто приходил к ним много лет подряд, «ощущали ответственность старых друзей дома перед новыми гостями». Они часто обучали друг друга, а некоторые оставались и сами становились учителями. Некоторые клубы просуществовали несколько лет, и по крайней мере в одном из них проводились встречи для детей первоначальных участников. Хотя Халл-хаус обычно распространял элитарную культуру, он создавал атмосферу, в которой личностного роста и приобретения навыков можно было достичь в приятной обстановке. Как выразилась Аддамс: «Образовательные усилия <…> всегда были <…> подчинены социальной жизни и в некотором роде являлись ее частью»[692].

Хильда Сатт Полачек была одной из молодых окрестных жительниц, для которых Халл-хаус сработал ровно так, как было задумано. Ее опубликованная посмертно автобиография «Я пришла чужой: история девушки из Халл-хауса» (I Came a Stranger: The Story of a Hull-House Girl) показывает возможности, которые поселение открывало для человека, желающего получить от жизни больше, чем могли дать работа или дом. Поселение было в центре ее истории продвижения от иммигрантки-чужачки до представительницы американского среднего класса, от фабричной работы до работы в офисе, а затем и до семейной жизни, от ученицы до учительницы и писательницы[693].

Полачек приехала в Чикаго из российской Польши в 1892 году в возрасте десяти лет. В отличие от ситуации в большинстве иммигрантских семей, заработка ее отца, искусного резчика по камню, хватало, чтобы содержать большую семью (12 детей, из которых выжили восемь), не отправляя никого из них работать. У семьи в доме даже был водопровод, в то время как в их районе нормой были уличные уборные. В своей автобиографии Полачек вспоминает, с каким удовольствием она изучала английский язык, в том числе правильное произношение, в близлежащей еврейской школе. Она училась там достаточно хорошо, чтобы выиграть книжный подарок за наивысшие оценки в течение семестра. Смерть отца, когда ей было 12 лет, изменила все. Ее мать стала уличной торговкой, и Хильда вскоре присоединилась к своей старшей сестре на вязальной фабрике. Она закончила четыре или пять классов и думала, что ее образование окончено. Несколько лет спустя, «после особенно скучного дня на фабрике» – она делала манжеты для блузок – она прошла три квартала от своего дома до Халл-хауса. Позже она написала, что Халл-хаус был «оазисом в пустыне болезней и однообразия».

По словам Полачек, в поселении удовлетворяли ее потребность в книгах, музыке, искусстве и ремеслах, а также в социальном взаимодействии с людьми ее возраста. Будучи постоянной посетительницей Халл-хауса с 1900 по 1910 год, она участвовала в самых разных мероприятиях – от политических лекций до танцевальных уроков. Жители поселения, похоже, с самого начала проявили интерес к этой талантливой молодой женщине, и она ответила им взаимностью. В первый же день Аддамс направила ее в новый Музей труда (The Labor Museum), где постоянная экспозиция изображала этапы женского труда, а также проходили еженедельные демонстрации умелых местных прядильщиц и ткачих. Полачек соткала «небольшое покрывало в стиле индейцев навахо» и была «удостоена высокой чести» вышить орнамент для покрывала Аддамс[694]. Несмотря на опасения, что еда может оказаться некошерной, она была признательна за приглашение отобедать с главой музея.

Зимой 1901 года Полачек записалась на «курс чтения», который вела Клара Ландсберг, еврейская выпускница Колледжа Брин-Мор, которая преподавала немецкий язык в Университетской школе для девочек (The University School for Girls). Занятия проходили раз в неделю и «открыли [Полачек] новые горизонты в чтении». Помимо заданных произведений, Полачек читала «любую книгу, которую удавалось одолжить. Диккенс, Скотт, Теккерей, Луиза Мэй Олкотт, Виктор Гюго, Александр Дюма и многие другие стали моими друзьями» (в «допоселенческие» времена ей были доступны совсем другие книги, например авторства Берты М. Клей – псевдонима группы авторов бульварных романов, которые она одалживала у коллеги, но быстро переросла). Скука, которую она испытывала, изготавливая манжеты «смягчалась мыслями об этих книгах и предвкушением вечеров в Халл-хаусе». Полачек наслаждалась личной дружбой со своей учительницей и дорожила рождественским подарком Ландсберг – «Сонетами с португальского» (Sonnets from the Portuguese) Элизабет Барретт Браунинг.

По предложению Ландсберг она присоединилась к Шекспировскому клубу, а затем, по приглашению Аддамс, стала посещать занятия по письму на английском, которые вел Генри Портер Чандлер – секретарь президента Чикагского университета и преподаватель письма на английском в том же университете. Ее первое сочинение «Рынок в гетто» было настолько удачным, что Аддамс и Чандлер организовали для нее обучение в Чикагском университете в качестве студентки на специальных условиях. В 1904 году она проучилась там семестр по стипендии, и Аддамс одалживала ей деньги, чтобы компенсировать потерянную зарплату на фабрике. Полачек сдала начальный курс немецкого языка и курс письма на английском, который вел Чандлер, но провалила английскую литературу: «Переход с уровня пятого класса средней школы к Чосеру оказался перебором». Тем не менее она считала, что этот курс привил ей «неугасимое желание читать и учиться» и помог привлечь образованного американца, за которого она позже вышла замуж.

Этот опыт вдохновил ее на волонтерскую работу учителем английского языка для взрослых иммигрантов летом следующего года. Позже она сочла это «слишком дерзкой» инициативой со своей стороны, но справилась достаточно хорошо, чтобы вести занятия в течение нескольких лет в обычные семестры, а не только летом. Она гордилась своей способностью преподавать правильный английский – некоторые ее ученики научились говорить без акцента – и тем, что использовала Декларацию независимости для обучения взрослых (в том числе одного профессора из Греции), а не материалы из серии «мама мыла раму». Увидеть свое имя в графе «учителя» в ежегоднике Халл-хауса было для нее столь же значимым событием, как и предложение учиться в Чикагском университете[695].

Полачек также входила в клуб Ариадны – светский и литературный кружок для юношей и девушек, в котором она заняла должность вице-президента. Группа, которая неделю проводила танцы, а в следующую – учебные занятия, широко подходила к своей литературной миссии: по воспоминаниям Полачек, студенты писали на многие темы, в основном экономические и политические. В литературные вечера участник, которому было поручено написать статью на такую тему, как «сбор мусора, опера, чистые улицы, единый налог, профсоюзное движение», зачитывал ее группе. Экспериментируя с форматом, члены клуба также проводили дебаты и пробовали писать рецензии на книги. В последнем случае участники читали свои рецензии на такие классические произведения, как «Дэвид Копперфильд» (David Copperfield), «Айвенго», «Граф Монте-Кристо» (Le Compte de Monte-Cristo), или на популярные в то время произведения, такие как «В расцвете рыцарства» (When Knighthood Was in Flower) Чарльза Мейджора. Рецензия Полачек на «Хижину дяди Тома» вызвала столько обсуждений, что было решено продолжить их на следующей неделе вместо запланированного вечера танцев. Помимо того, что Полачек продемонстрировала свою культурную осведомленность, она восприняла этот эпизод как урок американизации: «Я думала о расовой ненависти в Польше, Германии и России и была благодарна за то, что меня излечивают от этой болезни нетерпимости»[696].

К этому времени Полачек перешла на более высококвалифицированную работу в издательстве и книжном магазине «А. К. Макклург и компания» (A. C. McClurg and Company). Литературный фундамент, заложенный в Халл-хаусе и Чикагском университете, подготовил ее к этим переменам. Она также наконец смогла прислушаться к своему «настойчивому желанию писать», после того как ей предложили драматизировать производственный роман «Разъездной представитель профсоюза» (The Walking Delegate) Лероя Скотта – бывшего резидента Халл-хауса. Полачек обожала спектакли и смотрела мелодрамы и водевили в близлежащих театрах, когда могла позволить себе билеты, а также с головой погрузилась в театральную программу Халл-хауса. Она выступала в трехактном фарсе «Красавица-глупышка» (The Dumb-Belle) и других постановках. Аддамс устроила ее на работу официанткой в летнем лагере поселения, где тропинки и холмы имели вдохновляющие названия в честь Браунинга, Рёскина, Толстого и Линкольна. Между сменами Полачек закончила переработку романа в пьесу (в которую позже внесла финальные штрихи с помощью режиссера труппы Халл-хауса) и обручилась. Ей удалось достичь полного слияния общественной деятельности, литературных достижений и личного счастья: премьера «Разъездного представителя» состоялась в тот же день, что и ее свадьба[697].

За время своей деятельности в Халл-хаусе Полачек публиковала статьи на этнические и благотворительные темы в местных газетах. После замужества она писала рецензии на театральные постановки для социалистической газеты Milwaukee Leader[698] и работала над проектом «Фольклор» в рамках программы писателей Управления промышленно-строительными работами общественного назначения[699] (Works Progress Administration) после смерти мужа. Она также написала автобиографию. Оценивая влияние Халл-хауса, стоит вспомнить, что у Полачек были преимущества, которых не было у других. До смерти отца она жила с бо́льшим комфортом, чем большинство иммигрантов. Тот факт, что в США она приехала еще ребенком, позволил ей достаточно хорошо выучить английский, чтобы свободно говорить и писать на нем. Но с учетом изменившихся обстоятельств семьи после смерти отца и того, что мать была фактически безграмотной, – очевидно, она не умела читать и так и не научилась говорить по-английски, – маловероятно, что Хильда Сатт Полачек смогла бы приобрести навыки, необходимые для скромной литературной жизни в условиях среднего класса, если бы в юности не прошла три долгих квартала до Халл-хауса[700].

Полачек выделялась тем, что активно участвовала в деятельности Халл-хауса, стремилась походить на своих наставниц и оставила письменное свидетельство своей жизни – рассказ об американизации, социальной мобильности и приобретении выразительной грамотности. Ее демографический профиль был более типичным. Молодые женщины составляли большинство студентов, которые ходили на курсы по культуре, и почти 100 % тех, кто посещал шестинедельный летний интенсив в Рокфордском колледже в первое десятилетие существования поселения[701]. Резидент-мужчина вспоминал этот гендерный дисбаланс, когда писал Старр почти полвека спустя после их первой встречи: «Вы преподавали Данте так, что я храню воспоминание об этом как сокровище! Был ли еще у какого-нибудь молодого выпускника колледжа когда-либо аспирантский курс с таким замечательным преподавательским составом, даже несмотря на то, что мужчина чувствовал себя там, как в женской семинарии!»[702]

Преобладание женщин на курсах по культуре в Халл-хаусе было обычным делом. Женщины тяготели к гуманитарным наукам в колледжах и университетах, что вызывало беспокойство у руководителей и преподавателей-мужчин[703]. Без сомнения, помимо интереса к культуре, были и другие причины активного участия женщин в занятиях Халл-хауса. Аддамс и Старр считали, что посетители считали себя «гостями, а не только учениками», и многие из тех, кто записался на курсы к ним, вряд ли сделали бы это в вечерних школах, потому что их «привлекала и радовала социальная атмосфера»[704]. Отрицательная оценка обучения в вечерних школах со стороны иммигрантов позволяет предположить, что в этом утверждении была доля правды. Молодые женщины, скорее всего, были рады приходить в учреждение, где представители их собственного пола явно занимали руководящие позиции и где их тепло принимали. Растущая репутация Халл-хауса как центра притяжения для местных жителей могла привлекать дополнительное внимание. Большинство студенток жили в пределах шести кварталов от поселения: это было важно для молодых женщин, которые могли не решаться уходить далеко от дома после наступления темноты или которым могли не разрешать этого делать родители.

Отнюдь не все студентки были из бедных или приезжих семей. Среди них были учителя, машинистки, кассиры, помимо фабричных рабочих. Более того, большинство студенток курсов, скорее всего, происходили как раз не из бедных рабочих семей, а из семей нижнего слоя среднего класса или чуть выше, как Полачек до смерти отца. Как и Полачек, большинство из них были американками по рождению или свободно владели английским языком. У студенток, приходивших в поселение, не было единой цели. Молодым женщинам, которые были вынуждены бросить школу, чтобы прокормить себя и свои семьи, Халл-хаус предоставлял возможность заниматься своими образовательными и культурными потребностями, включая искусство и музыку, которые иначе было невозможно удовлетворить. Некоторые записывались на курсы по несколько раз. Курс стоил 50 центов, что было вполне приемлемой ценой, хотя, вероятно, и не по карману самым бедным. Курсы также могли помочь женщинам в профессиональном плане. Конторская работа и торговля, подобно преподаванию, стали женскими профессиями и основным способом получения респектабельной (хотя и малооплачиваемой) работы для дочерей иммигрантов. Женщины, которым не удалось окончить школу, могли оттачивать свои языковые навыки, в то время как другие изучали бухгалтерский учет[705].

Как и в случае с занятиями по «Ромоле», исторические данные слишком скудны, чтобы делать обобщения о восприятии занятий и литературных вечеров. Только курс по Шекспиру оставил хоть какие-то следы. И они ясно показывают, что изучение иконы английской литературы обрело самостоятельную жизнь. Они также позволяют предположить, что студентки сами участвовали в формировании образовательной программы и что граница между формальными курсами и клубами была проницаемой. Запущенный Старр на втором году существования поселения курс по Шекспиру трансформировался в постоянно действующий клуб, а затем снова стал курсом, продолжая свое существование в различных воплощениях в течение двух десятилетий. Несмотря на смену названия и состава, а также изменения в формате, группа сохранила ощущение преемственности и истории, что говорит о ее значимости в жизни участниц.

Старр впервые начала преподавать творчество Шекспира осенью 1890 года. В течение следующих нескольких лет она разбирала с ученицами основные трагедии. Она читала вслух, возможно, студентки тоже читали по очереди. Похоже, что дома они готовились обсуждать вопросы по распечатанному списку. Например, по «Королю Лиру» были такие вопросы: «Какова природа злодеяний в этой пьесе?» и «Попытайтесь объяснить, почему Шекспир не позволил Корделии выжить». Старр также предложила студенткам сравнить наказания у Шекспира с наказаниями у Данте в «Божественной комедии» (La Divina Commedia), призвала к «тщательному изучению» Шута (персонажа, «слишком тонкого, чтобы его можно было “препарировать”») и обратила внимание на пейзажи и исторические источники у писателя. Неясно, задавала ли Старр письменные работы на дом, но в целом ее подход был похож на тот, что применялся в вузах в то время[706].

В 1895 году курс по Шекспиру был реорганизован в клуб, а Старр продолжила заниматься художественными и литературными предметами, которые ее увлекали. Директора и администраторы часто менялись. Большинство членов клуба и все администраторы были женщинами, некоторые из них – замужними. Ежегодные празднования дня рождения Шекспира и приемы для бывших и нынешних членов клуба подтверждают, что в группе царил сильный коллективный дух. По случаю одиннадцатого дня рождения клуба секретарь зачитала его историю, после чего последовали тосты и речи о событиях первых дней. Популярная актриса Джулия Марлоу, почетный член клуба, иногда встречалась с его участницами, когда приезжала в Чикаго[707].

В формате клуба группа продолжила изучать творчество барда. Круг мероприятий расширился и теперь включал лекции приглашенных гостей, зачастую из Чикагского университета, а также Харриет Монро (бывшей учительницы Халл-хауса, а позже редактора Poetry[708] – крупного модернистского журнала). Также участницы посещали спектакли по пьесам Шекспира. Еженедельные занятия изначально состояли из чтения сцен из пьесы, одной или двух статей и иногда дебатов, а также обсуждения на заданную тему. Члены клуба по очереди писали статьи, причем темы и авторы регулярно анонсировались в изданиях поселения. Как и в случае с участницами занятий по «Ромоле», большинство членов, по-видимому, были ирландского или староамериканского происхождения, при участии некоторого числа евреек. Относительно немногие из примерно 40 членов клуба писали статьи. Из авторов, названных в период с января 1896 года до осени 1904 года, только трое были мужчинами: один из них на тот момент был директором клуба, а двое других, судя по именам, были еврейского происхождения. Темы включали: «Нарушение единств в пьесе» («Цимбелин», Cymbeline), «Слабые мужчины у Шекспира» («Буря», The Tempest), «Брут и Мадзини» («Юлий Цезарь») и «Долг Шекспира перед Плутархом». Вопросы, подготовленные для «Отелло» (Othello) в 1904 году, включали несколько о расе: «Как использование различий между расами помогает прийти к трагическому финалу пьесы?», «Есть ли что-то неестественное в любви Дездемоны к мавру?», «Проявляются ли у Отелло расовые особенности?» Интересно, как мисс Берта Тэтч, секретарь и казначей клуба, назначенная модератором дискуссии, аргументировала свои ответы на эти вопросы[709].

В начале нового века клуб начал изучать произведения других авторов – от «Алхимика» (The Alchemist) современника Шекспира Бена Джонсона до стихов писателя того времени Джорджа Мура. Под руководством Генри Портера Чандлера произошел отход от формата докладов, который стал «определенным бременем»[710]. Затем, спустя 13 лет, в 1910 году клуб снова приобрел статус курса. В ежегоднике Халл-хауса это изменение связывают с новыми участниками, которые «считали форму объединения в курс, как это было в Халл-хаусе, с регулярными, но небольшими взносами, предпочтительнее, чем клуб с его более неопределенными обязательствами». Чандлер продолжил руководить занятиями, и, как говорится в ежегоднике, «характер работы не изменился». В первый год своего существования в качестве курса группа «детально разобрала» «Отелло» и «Сон в летнюю ночь» (A Midsummer Night’s Dream). Современной нотой стали «Кукольный дом» (Et dukkenhjem) Генрика Ибсена и чтение пьесы Джорджа Бернарда Шоу «Газетные вырезки» (Press Cuttings) «о суфражистском движении». Однако возвращение к формату курса наводило на мысль о том, что потенциал группы исчерпан, и вскоре она перестала упоминаться в записях[711].

20 лет – это долгий срок для занятий по Шекспиру на западной стороне Чикаго. В учреждении, где клубы и курсы появлялись и исчезали, такая продолжительность впечатляет[712]. Почему люди вступали в Шекспировский клуб? Из-за страсти к творчеству Шекспира и, возможно, к театру в целом? Чтобы повысить свой культурный уровень? Или ради дружеского общения? Может быть, по нескольким или всем перечисленным причинам? Точно мы не знаем, но судьба шекспировского наследия в Халл-хаусе показывает, что оно оставалось популярным среди непривилегированных слоев населения и в ХХ веке и вовсе не было прерогативой высшего класса[713]. Выработка вкуса к Шекспиру могла быть шагом на пути к ассимиляции в американском обществе и продвижению по социальной лестнице. Режиссер спектакля «Виндзорские насмешницы» (The Merry Wives of Windsor), поставленного полностью еврейским составом Линкольновского клуба, утверждала даже, что «Шекспир – это фетиш для евреев». Ее замечание о том, что члены клуба происходили скорее из «привилегированных и респектабельных слоев» диаспоры, а не из потогонных мастерских – девушки работали в офисах и магазинах своих отцов, а юноши в оптовых фирмах, – предполагает, что Шекспир, как и культурные курсы в целом, привлекал в первую очередь тех, кто был заинтересован в ассимиляции в американском обществе и продвижении вверх по социальной лестнице[714].

Данные из промышленной школы на Норт-Беннет-стрит (The North Bennet Street Industrial School) в бостонском Норт-Энде подтверждают потенциал литературных мероприятий в продвижении социальной мобильности и адаптации в Америке. Женский клуб субботнего вечера (The Saturday Evening Girls Club) начинал свою деятельность как час чтения в 1899 году и позже расширился до восьми библиотечных клубов, которые почти два десятилетия проводили еженедельные обсуждения литературы, искусства и политики. К середине 1910-х годов клубы, объединявшие почти 250 человек, издавали газету и управляли собственной керамической мастерской. Участницы, многие из которых были дочерьми русских евреев и итальянцев, которые родились в Америке, окончили среднюю школу и продолжили получать послешкольное образование в большем количестве, чем их сверстницы. Некоторые из них стали библиотекаршами, учительницами и социальными работницами. Ряд участниц продолжал встречаться на протяжении многих лет и провел встречу выпускниц в 1954 году[715]. История Клуба субботнего вечера, как и история Хильды Сатт Полачек, указывает на необходимость учитывать стремления и мотивацию при анализе восприимчивости к культуре, а также то, хочет ли человек вообще взаимодействовать с произведением или корпусом литературы. Возможно, девушек из Клуба привлекли эти мероприятия, как Полачек привлек Халл-хаус, потому что там они могли найти поддержку своим стремлениям и интеллектуальным интересам, которые было нелегко удовлетворить иным способом. Связь запроса и отклика вновь указывает на интерактивный, а не однобокий характер восприятия литературы.

К концу первого десятилетия существования поселения Аддамс пришла к выводу, что занятия культурой охватывают недостаточно людей. Она называла тех, кто приходил на занятия по истории и литературе, «преображенными немногими <…> кто способен на абстрактные умственные усилия и у кого есть нечто близкое умственному инстинкту ученого». Некоторые из этих людей поступали в университет и уезжали навсегда. Но для большинства подобные занятия университетского типа были «чересчур заумными и отстраненными», а темы слишком далеки от их жизни[716]. Традиционный формат классной комнаты также не подходил представителям рабочего класса, которым в любом случае было трудно регулярно посещать занятия и которые в редкие часы досуга испытывали «непреодолимое желание развлечься и отвлечься»[717]. Если раньше Аддамс считала, что «учебы не может быть слишком много», то теперь она пришла к выводу, что «оценка числа людей, которые любят читать, сильно преувеличена»[718]. Поэтому поселение разработало программы, которые с большей вероятностью удовлетворяли культурные предпочтения местных жителей. В процессе Аддамс пришла к новому пониманию культуры, которое увело ее далеко от юношеских представлений, почерпнутых из книг.

Переоценка ценностей Аддамс совпала с изменениями в этническом составе района: ирландцы и другие носители английского языка, которые составляли ядро курсов по культуре, уехали[719]. В ответ на это поселение активизировало занятия по английскому языку, предлагая от пяти до десяти курсов в семестр в период с 1899 по 1910 год. Хотя время от времени все еще проводились занятия по риторике, поэзии и Шекспиру, а также работал клуб чтения, количество «технических курсов» (обучение ручному труду, шляпному делу, кулинарии и т. п.) росло[720]. К 1913 году Старр осталась практически единственной, кто все еще предлагал курсы по культуре, и даже ее привлекли к преподаванию английского языка[721].

Поселение предложило два новых направления культурной деятельности: переориентацию на более популярные виды искусства, в частности театр, и инновационную образовательную программу Музей труда. Программа была разработана, чтобы объяснить рабочим влияние исторических преобразований в сфере труда на их жизнь, а также дать иммигрантам возможность продемонстрировать свои навыки в традиционных ремеслах. Это должно было помочь преодолеть разрыв между родителями, рожденными в Европе, и детьми, рожденными в Америке. Оба проекта основывались на знаниях и опыте местных жителей, меняя местами привычные роли учителя и ученика и предоставляя «возможности для самовыражения»[722]. Таким образом они создавали больше предпосылок для формирования сообщества, чем занятия, посвященные Браунингу и Джордж Элиот.

Развивая театр, Аддамс одновременно надеялась использовать его огромную популярность среди рабочего класса и преобразовать его: «Театр – это мощная сила в жизни обычного рабочего парня, и он оказывает влияние на всех членов социального класса, к которому тот принадлежит»[723]. Молодежь из рабочего класса толпами ходила в театр и кино, объясняла Аддамс в книге «Дух молодежи и городские улицы» (The Spirit of Youth and the City Streets, 1909), чтобы удовлетворить потребность в приключениях и подпитке воображения, которая выходила за рамки стесненных обстоятельств их повседневной жизни. Это было то же стремление, которое другие удовлетворяли, читая Гомера и Роберта Льюиса Стивенсона. Она надеялась отучить молодых людей от «вредного» коммерческого театра с его нереалистичными романтическими сюжетами и асоциальными историями мести, используя тягу к героизму и высшей жизни, лежащую в основе их увлечения драмой, в конструктивных целях[724]. «Если вы не развлечете людей, – заключила она, – они не получат никакой пользы от посещения и не усвоят урок»[725]. Образовательные цели Аддамс всегда оставались на поверхности. Среди уроков, которые она имела в виду, – улучшение знания английского языка, самодисциплина, необходимая для постановки спектакля, и опыт сплочения, который, по ее мнению, был так важен для здорового развития подростков и который они могли получить, сотрудничая в интересном и непростом проекте.

Для достижения этих целей в Халл-хаусе разработали впечатляющую театральную программу, которая стала особенно эффективной после назначения главного режиссера в 1896 году и завершения строительства зрительного зала в ноябре 1899 года. Программа привлекала к сотрудничеству участников многочисленных клубов для детей и молодежи, которые – несомненно, не без поощрения руководителей, старавшихся развить у своих подопечных хороший вкус, – часто ставили классические произведения, включая «Золотую легенду» (The Golden Legend) Лонгфелло и «Уота Тайлера» (Wat Tyler) Роберта Саути, а также пьесы Шекспира. Драматические кружки, в которых сначала участвовали совсем маленькие дети, в некоторых случаях работали десятилетиями, поощряя сплочение и игру фантазии, о которых и мечтала Аддамс[726]. Подобную задачу выполняла и Драматическая ассоциация Халл-хауса (The Hull-House Dramatic Association) (позже – Актеры Халл-хауса, Hull-House Players). Эта группа была создана на рубеже веков, в ней был постоянный режиссер и около десятка талантливых, но непрофессиональных участников, среди которых были производитель сигар, печатник-наборщик, владелец ресторана, школьная учительница, офисные работники и домохозяйки. Эта группа необученных актеров заслужила признание за пределами поселения благодаря своему мастерству и инновационному репертуару. Наиболее известная постановками реалистических драм Ибсена, Голсуорси и Шоу, группа «Актеры Халл-хауса» достигла полупрофессионального статуса и стала одной из первых трупп «малого театра» в Соединенных Штатах[727].

В соответствии с желанием Аддамс предоставить возможности для самовыражения и укрепить связи с местными жителями-иммигрантами в Халл-хаусе также поощрялись выступления этнических групп. Для успешной адаптации греческой пьесы «актеров набрали из уличных торговцев и жителей многоквартирных домов района». Режиссер «Возвращения Одиссея» и «Аякса» Софокла считал эти проекты «связующим звеном» между Халл-хаусом и греческим населением Чикаго, которое сохранилось и после окончания постановки. Это также была возможность для американцев получить «более ясное представление об интеллекте и способностях представителей большой греческой колонии»[728]. Высокий культурный статус греческого языка и драматургов придавал этим постановкам особое значение, но пьесы также ставились на идише, итальянском, русском и литовском языках. Эти постановки, по-видимому, помогли растопить лед, по крайней мере, в отношениях с греческой общиной, которая начала использовать Халл-хаус как общественный центр[729].

В то время как театральная программа поселения охватывала популярные культурные направления, Музей труда склонялся к идеализации прошлого и прославлению древних ремесел. Под влиянием идей Джона Рёскина и Уильяма Морриса о разобщающей природе современного фабричного труда музей подчеркивал длительность исторического процесса, посредством которого работа из рук человека перешла к станкам. Вдохновившись представлением Джона Дьюи об образовании как о «постоянном переосмыслении опыта», музей принял интерактивный и мультимедийный подход. Текстильная комната, открывшаяся в ноябре 1900 года, знакомила с эволюцией прядения и ткачества на протяжении 4000 лет, демонстрируя ткацкие станки и другие артефакты из разных мест и периодов, а также исторические схемы, литографии и фотографии. Каждую субботу вечером ирландки, итальянки, сирийки и женщины других национальностей из окрестностей показывали техники прядения своих родных мест. Экспозицию дополняли лекции о промышленной революции, в которых рассматривались социальные потрясения, вызванные технологическими изменениями, а также профсоюзное и фабричное законодательство. В коллекции народных песен, связанных с промышленностью, была песня о потогонной системе от поэта на идише Морриса Розенфельда, которую положил на музыку руководитель Музыкальной школы Халл-хауса (The Hull-House Music School), и песня, под которую пряла некая миссис Аннунциата[730].

Текстильная комната получила наибольшую известность, но женщины и мужчины также демонстрировали свои навыки в комнатах керамики, обработки металлов, зерна, дерева и переплетения книг, в некоторых случаях обучая этим навыкам детей, которые затем продавали свои изделия ручной работы посетителям[731]. По возможности работа Музея труда была интегрирована с занятиями в поселении по столярному делу, плетению корзин и т. п. Выходя за рамки традиционных методов обучения и получения знаний, музей пытался разработать методы, более подходящие для постоянно сменяющих друг друга гостей Халл-хауса. В целом и тематика – работа, – и интерактивный подход музея были исключительно инновационными для того времени. Его акцент на сохранении культур иммигрантов был направлен на то, чтобы противостоять более безжалостным силам ассимиляции, распространенным в американском обществе.

Аддамс возлагала большие надежды на Музей труда. Как и Дьюи, и другие реформаторы, обеспокоенные ухудшением условий труда, которое сопровождало индустриализацию, Аддамс искала способы сделать труд более значимым[732]. Она надеялась, что, осознав свое место в историческом процессе, в ходе которого станки заменили ручное производство, молодые люди смогут лучше понять собственный труд, а у старших иммигрантов появится пусть мимолетный, но шанс заслужить уважение, особенно со стороны своих детей. Действительно, больше всего Аддамс вдохновляла возможность сократить культурный разрыв между иммигрантами и их детьми, рожденными в Америке. Она часто рассказывала щемящие, но в конечном счете обнадеживающие истории, когда дети, которые раньше стыдились поведения родителей, к которому те привыкли в Старом Свете, начинали относиться к ним с уважением после того, как видели, что их навыки высоко ценят в Музее труда[733].

Это был иной тип культурного разрыва, чем тот, который волновал ее во время основания Халл-хауса. Однако, превращая иммигрантов в учителей, а не просто получателей культуры, Музей труда также устранял пропасть между классами, с которой она начинала свою работу. Конечно, тип культуры, которой они обучали – и которую имела в виду Аддамс, – был больше похож на антропологическое понятие, чем на литературную культуру, которую она представляла себе вначале. Такая эволюция мышления стала результатом многих лет жизни в этом месте. Эта культура не ограничивалась высоким искусством. Теперь, как и предполагала сама концепция Музея труда, Аддамс придерживалась мнения, что «культура – это понимание издревле сложившихся занятий и мыслей людей, искусств, которыми они утешались в труде, поэзии, в которую они вложили свои стремления. Человеческое не обязательно значит окультуренное, но всегда что-то глубоко любимое и испытанное многими поколениями»[734].

Усилия музея, направленные на повышение уважения к физическому труду, его прославление ремесел и акцент на проблемах, связанных с изменением методов производства, отличали его от других программ той эпохи, которые внушали представителям малообеспеченных групп населения, что их место в низах общества. Его образовательная программа больше соответствовала подходу Джона Дьюи к ручному труду как средству интеграции интеллектуальной и физической деятельности, чем программам промышленного образования, которые предлагали предприниматели[735]. Однако, как отмечают критики, конечной целью Музея труда было не бросить вызов капиталистической системе, а сделать ее более терпимой[736].

Удалось ли программе достичь своих целей? Мы мало что знаем о ее долгосрочном влиянии на жизнь людей. Но даже если прядильщицы, которые показывали ушедшие в прошлое навыки, или рабочие, которые наблюдали за ними, и обрели, как надеялась Аддамс, лучшее понимание своего места в цепочке производства, маловероятно, что эти знания повлияли на их отношение к своей работе или принесли им удовлетворение от этой работы. Хотя эта часть задумки может показаться чрезмерно наивной, у нее могли быть и менее интеллектуальные преимущества. Людям, оторванным от родной культуры, возможность продемонстрировать свои навыки и рассказать историю своей жизни американским посетителям могла доставить непривычные моменты удовольствия и даже усилить чувство собственной значимости. А если в результате они ощущали меньшую отчужденность от своих американизированных детей, как полагала Аддамс, это уже было немалым достижением. Такие попытки остановить эрозию иммигрантской культуры и связанных с ней ценностей не могли противостоять давлению американизации, как внутреннему, так и внешнему, но для некоторых людей они могли сделать жизнь более приемлемой. В этом отношении достижения Музея труда, возможно, не так сильно отличаются от достижений занятий по литературе.

Представив свою жизнь на суд общества в автобиографии «20 лет в Халл-хаусе», опубликованной в 1910 году, Аддамс много говорила о чувстве вины за то, что путала воспитание с добродетелью. Выступая в роли реформатора и социального критика, она подчеркивала, насколько далеко отошла от культурных идеалов своей юности, по крайней мере тех, что были выражены в девизе, который висел на стене шахматного клуба Рокфордской женской семинарии: «Разница между ученым и неучем такая же, как между живым и мертвым»[737]. Признавая свою вину, Аддамс не отвергала литературную культуру: она отвергала только приравнивание культуры к личным достоинствам и моральным качествам. Она не отказывалась от культуры, а считала ее потенциально преобразующей силой. Искусство было средством не побега от реальности, а социальной связи. Проблема, как она ее видела, заключалась в том, как лучше всего стимулировать творческий потенциал каждого человека в социально конструктивном направлении. Она пришла к выводу, что для большинства людей, живущих по соседству, театр и другие формы развлечений вне рамок формального образования лучше всего служили этой цели. Но для представителей своего класса она по-прежнему считала чтение мощным стимулом социальной регенерации.

В своем наилучшем проявлении, как она заметила, искусство может освободить людей от эмоциональной изоляции и помочь построить мосты между представителями разных классов. Опираясь на мнение Толстого об искусстве как о заражении, Аддамс подчеркивала его эмоциональную силу: «Искусство помогает нам понять и почувствовать то, что может быть непостижимо и невыразимо в форме аргумента»[738]. Благодаря своей способности трогать людей, искусство может поднять человека над самим собой, позволяя ему представить себе опыт других. В частности, романы, позволяя читателям «видеть дальше, бесконечно узнавать всевозможных людей», помогают «широкому познанию человеческой жизни», которое дает людям возможность «найти родственные связи со всеми людьми». Такое творческое взаимодействие, как она считала, было первым шагом на пути к пробуждению общественной совести и, следовательно, к поиску средств от социальных недугов: «Мы знаем, что бо́льшая часть бесчувственности и жестокости в мире происходит из-за отсутствия воображения, которое не позволяет нам осознать опыт других людей»[739].

Джейн Аддамс с маленькой девочкой, около 1930 года. Мемориальная коллекция Джейн Аддамс (JAMC_0000_0030_1722), Особые коллекции, Библиотека Иллинойсского университета в Чикаго. Фотография Уоллеса Киркланда

Для Аддамс литература была – или, по крайней мере, могла быть – определенным опытом, а не его заменой. В этом представлении культура была не вопросом эрудиции, а формой «расширенного опыта», а чтение книг – способом «преодолеть различия, вызванные барьерами и традициями, чтобы мы могли быть по-настоящему непредвзятыми и познать людей такими, какие они есть»[740]. Прочитав «Детей гетто» (Children of the Ghetto) англо-еврейского писателя Израэла Зангвилла, она заметила: «Никто <…> после прочтения этой книги не сможет пройти по еврейскому кварталу любого большого города, не почувствовав, как кровь быстрее течет по жилам. <…> Без просвещения Зангвилла нам пришлось бы накапливать гораздо больше личного опыта»[741]. Таким образом, хотя литература лучше всего дополняется личными знаниями, она может сократить процесс познания чужих народов. Писатели, которые делали это лучше всего, помимо Зангвилла, – Диккенс и Золя – обращались к чувствительности читателей, создавая произведения, «описывающие жизнь в целом и представляющие людей такими, какие они есть, просто и правдиво»[742].

Подчеркивая важность вовлечения читателей на стороне изгоев и значимость толкования их опыта, Аддамс описывала свои собственные цели и литературную практику. Опираясь на новообретенное понимание культуры и воспитания, она использовала свои значительные литературные способности, чтобы помочь читателям из среднего класса понять опыт тех, с кем она связала свою судьбу[743]. Можно сказать, что она использовала «высокую» культуру для толкования «народной» культуры.

Как и писатели, описывавшие городскую жизнь, которыми она восхищалась, Аддамс поселилась среди людей, которых большинство представителей ее класса избегало или игнорировало, переехав в неблагополучный район на Западной стороне Чикаго. Опираясь на собственный опыт, она пыталась объяснить своей образованной аудитории потребности и взгляды своих соседей, многие из которых были иммигрантами, хорошо знакомыми с бедностью и отчаянием. Пытаясь изобразить «жизнь в целом» и людей «такими, какие они есть», она предлагала своим читателям задействовать воображение, что отличалось от традиционной благотворительности, когда покровители дистанцировались от тех, кому помогали[744]. Таким образом, Аддамс представляла опыт тех, кто изначально воспринимался как «чужак», рациональным и даже необходимым, каким бы ошибочным он ни казался ее читателям поначалу. Ее повествование полно простых и трогательных историй: о девушке, которая крала одежду, потому что родители забирали все ее заработки, об искусном ремесленнике из Богемии, который был вынужден перелопачивать уголь в Америке и в периоды запоев становился агрессивным, но чьи «мучительные припадки» можно было предотвратить, дав ему металл для обработки. Многие из таких зарисовок – это истории о ее собственных неудачах в первые годы жизни в этом районе, куда она приехала, полная предубеждений относительно людей, с которыми она там познакомилась. В одной из самых сильных историй она предполагает, что ее попытки придерживаться «научных методов» благотворительности ускорили смерть одного человека, и тогда она поняла, что «жизнь нельзя регулировать определенными правилами и что мудрость в преодолении трудностей человека приходит только с узнаванием его жизни и привычек в целом»[745].

Ранее Аддамс определяла поселение как «попытку выразить смысл жизни через саму жизнь, через активную деятельность»[746]. Это определение неоднозначно, но оно подтверждает ее убеждение в том, что социальная польза должна быть центральной в этической теории. Одобряя усилия, которые служат основным человеческим потребностям, Аддамс отвергала идеологическую чистоту (будь то ортодоксальная вера в Рокфордской женской семинарии в 1870-х годах или социализм и «толстовство» в 1890-х) и отдавала предпочтение опыту перед идеологией, прагматичной необходимости перед интеллектуальной целостностью[747]. Действительно, это центральная тема, а также и метод книги «20 лет в Халл-хаусе». Ее критика теории и акцент на опыте связывают ее деятельность с усилиями социальных теоретиков-прагматистов, которые были направлены на то, чтобы вывести теорию из «башни из слоновой кости» и сделать ее центральной в повседневной жизни. Просвещенное наблюдение, а не предписание должно было стать основой социальных знаний. Однако, в отличие от философов и социологов-мужчин, с которыми она была связана, интерпретация прагматических идеалов со стороны Аддамс соединила протест против чистого знания с критикой современного классового устройства и гендерных ролей, в частности социального разделения на привилегированных и ущемленных в правах, а также недостаточное использование женского таланта.

Хотя Аддамс с самого начала придерживалась принципа первичности опыта, ее взгляды претерпели решительные изменения благодаря дружбе с Джоном Дьюи – ключевой фигурой американского прагматизма, который преподавал в Чикагском университете и был волонтером и попечителем Халл-хауса в 1890-х годах. Влияние было взаимным. Аддамс и Халл-хаус вдохновили Дьюи на создание ряда основных этических и образовательных теорий, реализованных им в Лабораторной школе Чикагского университета, которую он возглавлял[748]. Об эссе Аддамс «Современный Лир» Дьюи написал, что это «одна из величайших вещей, которые я когда-либо читал, как по форме, так и по этической философии»[749]. В этом эссе она сравнивала самовольного шекспировского короля с Джорджем Пуллманом, основателем компании «Пуллман» (The Pullman Company), который оказался неспособен понять своих рабочих, что привело к жестокой и дорогостоящей забастовке национального масштаба. «Современный Лир» (A Modern Lear), как и «20 лет в Халл-хаусе», убедительно доказывает необходимость эмпатии в политике, особенно со стороны привилегированных слоев общества[750]. Это должна была быть осознанная эмпатия, о которой она говорила в своей выпускной речи по «Кассандре» и на которую теперь могла претендовать.

Благодаря своим интеллектуальным способностям и писательскому таланту Аддамс не только завоевала широкую публику, но и смогла повлиять на своих коллег-мужчин. А как же те, о ком она писала? Для таких людей, как Хильда Сатт Полачек и Филип Дэвис – молодой иммигрант-еврей, который благодаря наставникам поступил в Гарвард и стал социальным работником, – Халл-хаус, несомненно, сыграл решающую роль в реализации их версии американской мечты. Другие, такие как Дороти Миттеллман Сигел, которая каждую субботу посещала Кукольный клуб (The Marionette Club), театральную группу для молодежи, усвоили новые языковые модели и стандарты поведения, что упростило им доступ в американский средний класс. Многим другим нравилась возможность просто играть в баскетбол или изучать танцы. Это были занятия, которые помогали сделать их жизнь более комфортной, что с самого начала было одной из воодушевляющих целей Аддамс[751].

Когда Аддамс осознала, что ее первоначальные культурные цели недостижимы для большинства местных жителей, которым не хватало образования, языковых навыков, свободного времени, а может, и просто желания их достичь, Халл-хаус разработал программы, которые больше способствовали общности между людьми. Театр, например, обещал сразу несколько форм сплочения: между членами клуба, актерами и зрителями, а также между резидентами и местными жителями. Однако видение искусства, которое Аддамс специально разработала для местного сообщества, не могло противостоять вызову со стороны кинотеатров, танцевальных залов, парков развлечений и других коммерческих форм досуга, к которым молодые женщины и мужчины стремились ради удовольствия в начале XX века. Как ни парадоксально, именно кино – средство массовой информации, пропагандирующее стремление к личной выгоде, которое она осуждала, – наиболее точно воплотило ее видение искусства как объединяющей социальной силы. Аддамс осознавала важность удовольствия в развлечениях для рабочего класса, но переоценила способность поселения – или других социальных институтов – конкурировать с массовыми формами развлечений.

Какими бы ни были ограничения Халл-хауса как культурного пространства, он предоставлял возможности для тех, кто имел желание их использовать, особенно для детей иммигрантов, которые находили там поддержку своему желанию стать частью новой культуры. Помимо социальной мобильности и других возможностей удовлетворить свои потребности, которые Халл-хаус предлагал малоимущим, межклассовое взаимодействие оказало огромное влияние на жителей поселения, которые иначе никогда бы не смогли так остро ощутить потребности своих соседей. Их руководящая роль в Прогрессивном движении за социальную справедливость свидетельствует об этом влиянии. Встречи с другими культурами помогли изменить образ мыслей некоторым представителям привилегированных классов. Возможно, Аддамс была права, когда говорила о взаимном влиянии одного класса на другой в контексте жизни в поселении.