Я не знаю, сколько стоил старина Гласс. Если уж на то пошло, думаю, он и сам толком не знал. Но то, что он был богат как Крез, – это факт.

Впрочем, кем бы он ни был – Крезом или наследственным пэром, – редко случалась неделя, когда он не приходил из Большого дома в мою контору в порту – просто так, скоротать время. Вот только в ту субботу – солнечным ветреным утром в конце июня – что-то на уме у него было.

Затянувшись трубкой, он окинул взглядом гавань, поблескивающие под солнцем волны, покачивающиеся топ-мачты рыбацких лодок. Потом повернулся ко мне и, как это обычно у него и бывает, сразу перешел к делу.

– Том, – спокойно сказал он, – что ты о них думаешь? По-настоящему.

– Что я думаю о ком?

– Ты и сам, черт возьми, прекрасно знаешь! О Тэллонах. – Он ткнул черенком трубки в сторону двух мужчин, работающих возле старой рыбацкой лодки из желтой сосны. – Посмотри на них. Сегодня праздник, все парни там, а эти здесь.

– Что ж, похоже, им нравится работать, – сдержанно заметил я.

Лорд Гласс бросил на меня сердитый взгляд:

– Я тебя спрашивал…

– Ладно, ладно, – быстро сказал я. – Ну, если хочешь знать, мне они нравятся, старина Джон Тэллон и его сын.

– Кроме тебя, они никому не нравятся. – Гласс нахмурился.

– Нет? – Я кивнул в окно и тут же схватил Гласса за руку, когда он потянулся к дверной ручке. – Оставь ее в покое, Дункан. Что с ней может случиться?

– Да, возможно, ты прав, – пробормотал он. – В данном случае.

По набережной шла девочка, темноволосая, в красном килте; в одной руке она держала холст, краски и кисти, другой приветственно махала Тэллонам. Когда девочка поравнялась с их лодкой «Джинни», парень запрыгнул на причал, улыбнулся и заговорил с ней. Вскоре он уже сидел на тумбе и смотрел на холст, который показывала ему девочка. Две головы, черная и цвета льна, едва не касались одна другой.

– Мне это не нравится. – Гласс вцепился зубами в мундштук. Голос у него был странный – злой и в то же время спокойный. – Совсем не нравится.

– Что значит тебе не нравится? – Я знал, как Дункан Гласс относится к Маири – после гибели ее родителей во всем мире у него осталась только его одиннадцатилетняя внучка, – но думал, что он чересчур суров с ней. – Почему бы не признаться честно, Дункан?

– Ты меня винишь? – спросил он сердито.

– Не больше, чем я виню любого другого. Ты ничем не лучше их. Сорок пять лет в Лондоне, а дух западного побережья не выветрился. Тэллоны, они с восточного. Масло с водой не смешивается.

Гласс зарычал, но я поднял руку:

– И ты так же, как и другие, любишь совать нос не в свои дела. Тэллоны – непонятные ребята, а тебе загадки не по вкусу. Но если они идут через Каледонский канал и меняют регистрацию «Джинни» на острове Скай, чтобы никто не знал, откуда они взялись, – это, вообще-то, их дело. И уж точно не наше.

– Ты так рассуждаешь, будто сам с восточного берега, – хмуро заметил Гласс. – Согласись, люди они неприветливые, держатся особняком.

Я промолчал. Знал, что он не прав, но знал и то, что переубедить его не смогу. А еще я знал, что́ на самом деле раздражает лорда Гласса и остальных. Тэллоны, безусловно, были лучшими рыбаками в Инвергласе. В деревне они прожили всего шесть месяцев и уже вылавливали вдвое больше, чем большинство тех, кто прожил здесь и рыбачил в этих водах всю свою жизнь. Понятно, что те семь шкиперов, которые ходили на лодках Гласса и делили прибыль с ним пополам, были недовольны. Когда после неудачного дня они стояли, угрюмые и молчаливые, на причале, наблюдая, как из переполненных корзин «Джинни» сыплется на весы пятнистая треска и серебристо-голубая скумбрия, их это раздражало.

Но сказать это все Глассу я не мог, а он думал, что раз я молчу, то сказать в их защиту мне нечего. И теперь он сменил тему разговора, но отступил от нее только на шаг.

– Маири ведь часто здесь бывает?

– Как лодки приходят, так она здесь. А так обычно на заливе пропадает. Всегда с красками. Способная у тебя девочка, Дункан.

– Да, она такая. – Лорд Гласс позволил себе горделивую улыбку, но тут же вспомнил, кто он такой. – А с молодым Тэллоном она видится часто?

– Время от времени. – Мне было не по себе от его расспросов. – Когда он не работает.

– И ты, конечно, понятия не имеешь, о чем они говорят?

– Вообще-то, имею. – Я почувствовал себя увереннее. – Всегда об одном и том же. О живописи. Слышал на днях. Молодой Тэллон говорил ей, как важно все видеть – линии, глубину, тени и, прежде всего, цвет. Указывал на что-то – на деревню, бухту, небо – и просил описать, что она видит. Думаю, он ей помогает.

– Да что он, черт возьми, понимает в живописи? – фыркнул Гласс. – Невежа, юнец, никогда и нигде…

– Да откуда ты знаешь… – сердито перебил я, но за спиной у Гласса был шестидесятилетний жизненный опыт, и кое в чем он разбирался.

– Извини, Том, извини, давай не будем ссориться из-за ерунды. Но мне все равно это не нравится. Больно уж далеко все зашло. Надо это прекратить.

– Для Маири безопаснее здесь, чем у залива. Если прилив…

– Там с ней всегда Макартур. – (Макартур был его шофером.) – Ничего с ней не случится. Увидимся на следующей неделе, Том.

Он ушел, забрав с собой Маири, а я задумался о Тэллонах. Они действительно были странной парой, отец и сын. Всегда вместе – Джон, отец, широкоплечий, с седой бородой и нерабочей ногой, болтающейся между костылями, и Майкл, сын, на полголовы выше отца, с длинными блондинистыми волосами и какими-то чудными, мечтательными блеклыми голубыми глазами.

Они всегда были вместе – всегда. Вместе выходили в море, чинили снасти или просто копались на огороде за небольшим домиком, который снимали на холме. Они были неразлучны, как сиамские близнецы. Они трудились не покладая рук, держались друг друга, и, конечно, в городе их недолюбливали. То есть до той ночи Черного шторма.

Черный шторм. Буря разразилась ранним вечером в июле, в день ярмарки в Глазго, и в тот день Инверглас как будто весь вымер. В Далбрите, что за заливом, в семи или восьми милях отсюда, это был главный день в году – большой праздник с представлениями и танцами едва ли не до утра. Все, кто мог, были там.

Но кое-кто и остался. Я остался на своем месте в портовом офисе, потому что прогноз погоды не обещал ничего хорошего – ветер до девяти баллов, сильное волнение на море и гроза – и мне надо было находиться на месте на случай, если какой-нибудь терпящий бедствие корабль будет искать помощи или убежища.

Тэллоны тоже остались – любому и каждому было понятно, что они никуда не пойдут. Они, конечно, знали, что никто их там видеть не желает, но дело не только в этом. Тэллоны не тратили деньги ни на развлечения, ни на выпивку, а всем известно, что на празднике нет веселья, если не промочил горло. Если подумать, трезвенность тоже не добавляла им популярности – рыбаки Западного Хайленда обычно посматривают искоса на скупца, предпочитающего оставить денежку в кармане, чем потратить ее на выпивку.

Тэллоны как раз закончили откачивать воду из «Джинни», когда начался дождь. И не просто дождь – небеса разверзлись, и полило как из ведра.

Эти двое сразу подняли воротники и поспешили уйти, да только быстро у них не получалось, потому что Джон едва ковылял. Я открыл дверь и, когда они проходили мимо, крикнул, чтобы вошли.

Они, конечно, были рады. Когда я закрыл за ними дверь, старина Джон опустился в кресло и шумно перевел дух.

– Спасибо, мистер Бернетт, спасибо вам. – Он посмотрел на небо, уже темное, как могила, и покачал головой. – Ночка обещает быть бурной.

– Да уж наверняка. – Я кивнул в сторону плиты. – Только что чай заварил. Хватит на троих.

Джон Тэллон, поколебавшись, улыбнулся:

– Очень любезно с вашей стороны, мистер Бернетт.

Но чая мы так и не выпили. Я как раз собирался разливать, когда дверь с грохотом распахнулась и на пороге появился сам лорд Гласс – с перекошенным, серым от усталости лицом.

– Где все… мужчины, Том… рыбаки? – спросил он, задыхаясь. – Я не вижу…

– Сегодня все в Далбрите, Дункан. Ты это знаешь. Ярмарочная пятница. Ради бога, что такое… – Я не договорил, поняв вдруг в чем дело. – Маири?

– Да. – Он тяжело кивнул, закрыв лицо руками.

– У залива?

Он снова кивнул, но ничего не сказал.

– И прилив уже поднялся до половины! – Я почувствовал, как кровь стынет в жилах. – Но Макартур, ваш шофер, он ведь должен быть с ней…

– Уехал в Далбрит и ни слова мне не сказал. – Голос его на мгновение окреп. – Только попадется мне на глаза… – Он снова сник.

– Ты уверен, что она там?

– Я знаю. Когда началась гроза, я бросился ее искать. И не нашел. Поехал к заливу и увидел там ее пони. – Он сжал кулаки, грудь его все еще вздымалась. – Я сбежал вниз по тропинке, но было уже поздно. Вода уже отрезала мыс.

– Ты видел ее?

– Да, видел. Крикнул ей, чтобы забралась как можно выше. А потом поехал сюда.

Снаружи завывал, набирая силу, ветер. Долго ли продержится девочка на скале в такую погоду?

Я вздрогнул и обернулся – внезапный порыв ветра разметал по офису лежавшие на столе бумаги. Майкл Тэллон стоял у открытой двери рядом с опирающимся на костыли отцом.

– Мы вернемся через полчаса, – негромко сказал старик. – Можете пойти с нами, если хотите, но ночка сегодня неспокойная.

Неспокойная! Ночь была сумасшедшая!

«Джинни» перебиралась с волны на волну, ныряла и проваливалась, и, казалось, уже следующая впадина будет для нее последней, но старушка держалась – дизель «Глениффер» работал без сбоев, а старина Джон, похоже, знал, как встретить каждую надвигающуюся волну, даже если она была чернее жилетки самого властителя ада. Лодкой он управлял так, будто родился с румпелем под мышкой.

Нам пришлось обогнуть мыс Санда, чтобы не стать бортом к волне, – мы бы и глазом не моргнули, как лодку переломило бы пополам, и, ей-богу, повторить такое я бы не согласился. Ветер ревет, гром грохочет, дождь и брызги бьют в лицо, и «Дженни» бросает то туда, то сюда, – знаете, одного такого приключения хватит на всю жизнь.

Но мы справились и через несколько минут вошли в залив Санда, где было относительно тихо.

Мы были примерно в сорока ярдах от обрыва – песчаный берег ушел глубоко под воду, – когда Джон переключил «Глениффер» на реверс и крикнул Майклу, чтобы тот бросил якорь. Двигаясь в темноте с уверенностью кошки, Майкл пробрался на нос между ящиками и канатами, и уже секунд через тридцать лодка стояла на якоре носом к устью бухты. «Глениффер» пыхтел, помогая ей держаться, и подзор качался в опасной близости от утеса.

Вообще-то это был даже не утес, а что-то наподобие. На середине утеса имелся выступ, и вот под этим выступом мы и увидели Маири – ее белая блузка четко выделялась на фоне темной скалы. Бедняжка изо всех сил цеплялась за этот выступ, и в мгновенья затишья мы слышали ее плач.

Мы все ждали, что ее заберет Майкл, – спрыгнуть на берег дело нетрудное и подъем не так уж опасен для такого крепкого парня, как он. Старина Джон пойти за ней не мог – по понятной причине. Мы – Гласс или я – могли бы, но не забывайте, что и ему, и мне уже перевалило за шестьдесят пять.

Я смотрел на Майкла и недоумевал, почему он колеблется и не спешит идти за Маири. Никогда не забуду страдальческого выражения на лице его отца, когда он смотрел на сына.

– Ты жалкий трус! – Увидев, что любимая внучка в безопасности, Дункан Гласс обрел свойственную ему уверенность, и голос его напоминал удары плетью. – Такой молодчик, когда сидишь с детским альбомом в руке. Но если я еще раз увижу тебя за милю от…

Он подавился злостью и попытался пройти мимо Майкла, но тут крепкая рука схватила его за грудки и заставила сесть на бухту каната. Майкл Тэллон наклонился и негромко сказал что-то отцу, выслушал ответ и спрыгнул на берег.

Там, наверное, и трех футов не было, но он все равно едва не промахнулся. Колени дрогнули, он пошатнулся, замахал руками и, все же сохранив равновесие, ухватился за выступ и начал подниматься.

Весь подъем я не видел – слишком темно, – но тому, что видел, поверить было невозможно. Более неуклюжего человека трудно себе представить. Если на раскачивающейся лодке он двигался с грацией и уверенностью канатоходца, то на утесе совершенно потерялся. Казалось, он поднимается на ощупь, и я, наблюдая за ним, то и дело замирал от страха. И все же Майкл добрался до нее, подхватил одной рукой – к тому моменту бедная девочка уже совсем обессилела – и начал медленно спускаться. Полностью сосредоточившись на главной задаче, он забыл обо всем остальном и, наверное, ступил бы в воду, если бы Джон не предупредил его криком.

Дождь почти прекратился, и ветер переменился – переменился так, что корма «Джинни» ушла от утеса футов на семь или восемь. Джон поднял канат и бросил конец Майклу, чтобы он подтянул лодку ближе. Конец попал Майклу в грудь и, прежде чем он успел его поймать, упал в воду.

Дункан Гласс подтянул канат и бросил его снова. Майкл вскинул руку, чтобы схватить его, но снова промахнулся, и канат, ударившись о его запястье, соскользнул в воду опять.

– Боже мой, парень, да ты что, ослеп? – раздраженно крикнул Гласс и снова подтянул канат. Сделать третью попытку он не успел. Я отобрал у него канат и бросил его с таким расчетом, чтобы он упал Майклу на плечи. Во рту у меня пересохло, и откуда-то словно дохнуло могильным холодом.

– Он слепой, Дункан, – произнес я дрожащим шепотом. – Он ничего не видит.

Так оно и было. Остальное мы узнали позже, тем же вечером, когда сидели в библиотеке Гласса перед большим камином и с большими бокалами виски.

– Мы были там вместе, когда поезд попал в аварию, – рассказывал Джон. Похоже, он был даже рад возможности поговорить, покончить со всей это секретностью и ничего больше не скрывать. – У меня тогда нога… ну, укоротилась немножко. А Майкл… да, он тоже пострадал. И теперь, как вы уже видели, с глазами у него не все хорошо.

«Не все хорошо, – подумал я. – Какого черта, парень живет в мире тьмы!» Мы сидели там, и чем дальше, тем больше мне становилось не по себе. Я только что не ерзал от стыда – за себя и за всех нас. Неудивительно, что парень постоянно рядом с отцом. Неудивительно, что на «Джинни» всегда порядок и все вещи находятся на своих местах. Неудивительно, что Майкл так уверенно двигался в темноте, ведь для него день и ночь – одно и то же. И неудивительно, что он просил малышку Маири так тщательно все ему описывать – не только потому, что он хотел видеть тот новый мир, в котором теперь жил, но и потому, что он сам, как мы узнали, был художником и учился на последнем курсе в Школе искусств, а девочка открывала ему то, что больше всего его интересовало.

– Боже ты мой, старина, – подал голос Гласс, – почему ж вы раньше ничего не сказали?

– Потому что была надежда… да и все еще есть. – В голосе Джона послышалась усталость. – Нам сказали в Глазго, что в Балтиморе есть человек, в больнице Джонса Хопкинса, настоящий гений по части глазной хирургии. Вот мы и пытались собрать немного деньжат, поехать туда и заплатить за операцию.

Все было так просто и так по-человечески прекрасно, что мы с Глассом не нашли что сказать. Отец без ноги, незрячий сын, тяжелый труд с рассвета до заката – нет, это не просто трогательно…

– Но все равно, – могли бы и сказать, – пробормотал Гласс.

– И потерять разрешение на ловлю рыбы? Со слепой командой – кто бы его дал? На что тогда жить? Откуда брать деньги?

– Не знаю. Ничего не знаю. – Гласс допил виски, посидел немного молча, потом медленно, довольно улыбнулся. – Но, видит бог, я знаю, откуда их взять.

Операцию Майклу еще не сделали, но в последнем письме Джон сообщил, что все предварительные тесты уже пройдены. И когда время придет – я знаю, надеяться и молиться за него будет весь Инверглас.