Утро еще не наступило, когда мы отчалили от пристани и вышли во внешнюю гавань, забитую мирно стоящими там на якоре судами всех размеров и стран. Холодный, серый дождь безжалостно хлестал по палубе, растекаясь по ней и взбивая в пену мутную воду; дальше носа нашего тральщика с мостика было уже ничего не видно. Мы продвигались в открытое море едва ли не на ощупь, задев по пути борт соседнего тральщика, а чуть позже зацепив якорный трос корабля, черная громадина которого маячила в опасной близости. Приближаясь к выходу из гавани и чувствуя себя в относительной безопасности, мы прибавили ходу и едва не столкнулись с большим финским транспортным судном, которое шло в противоположном направлении, с трудом преодолевая силу отлива. От столкновения спасли проступившие в темноте огромные шестифутовые белые буквы «SUOMI» на носу корабля. Наш шкипер коротко выругался, положил руль вправо, и мы, благополучно разминувшись, вышли в открытое море без особых происшествий.

В защищенной гавани было сравнительно тепло, но за мысом нас ожидала совершенно другая картина. Тральщик раскачивался на набегающих с Атлантики длинных, тяжелых волнах. Время от времени бурное море вспенивалось у самого носа, заливало док-палубу, перекатывалось через нее и уходило через шпигаты, но такое случалось нечасто. Ветер, умеренный, но колючий, пробирал до костей, заставлял поднимать воротник и укрываться на подветренной стороне верхней палубы. В мире мало найдется мест более мрачных и безрадостных, чем западное побережье Шотландии ранним январским утром.

Пока траулер, направляясь к назначенному месту, в холодных предрассветных сумерках бороздил морские просторы, два офицера на мостике обсуждали перспективы предстоящей операции. Оба сошлись во мнении, что день будет трудный, изнуряющий и такой же унылый, как всегда, и что, как всегда, никаких мин им не встретится. Но вот их мнения относительно погоды разошлись. Лейтенант полагал, что ветер, скорее всего, не стихнет и погода не претерпит особенных изменений; шкипер же считал, что и то и другое, вероятно, случится позже в течение дня.

Ни того ни другого никак нельзя было назвать молодыми людьми. Лейтенант носил три ряда орденских лент, воевал в Дарданеллах и заметно прихрамывал – память о Зебрюгге[30]. Десять лет назад он вышел в отставку, но с началом новой войны отказался от комфортной и даже роскошной жизни ради трудной и рискованной службы на минном тральщике. Сделал он это не для того, чтобы оказать услугу своей стране, – он выполнял свой долг.

Да, лейтенант был немолод, но шкипер был, по меньшей мере, на десять лет старше. С тех пор как он впервые вышел в море, минуло полвека. Во время войны 1914–1918 годов он расчищал моря от мин, но в этой войне считал себя слишком старым для такой сложной работы. Однажды во время траления в Северном море его судно атаковал «хейнкель». Бомбы в цель не попали, а вот пулеметная очередь буквально изрешетила одного из членов экипажа. Им был его сын. И тогда шкипер поменял мнение насчет своего возраста.

Через час после выхода из гавани мы прибыли в заданный район и снизили мощность двигателей до такой степени, чтобы тральщику едва хватало сил маневрировать среди волн. Мы ждали прибытия второго тральщика, который появился минут через десять, – смутный силуэт в тусклом полумраке, идущий с сильным креном на правый борт.

Мы опустили с кормы бросательный конец, и второй тральщик изменил курс, чтобы подобрать его. К концу был прикреплен стальной трос, который мы стравили за корму. Через равные промежутки времени два моряка, чьи стоические лица не выдавали никаких признаков крайнего дискомфорта – а они его, должно быть, испытывали из-за содранных ладоней и негнущихся, онемевших от холода пальцев, – привязывали к тросу предметы необычной формы, в профессиональном плане известные как «воздушные змеи». Эти «воздушные змеи» действовали как грузила, удерживая трос на нужном уровне под поверхностью воды.

Справиться с этой задачей – стравить трал – не смогла бы никакая «сухопутная крыса»; ее выполнение требовало самых высоких стандартов морского мастерства. Координация и чувство времени у рулевого, двух «зацепщиков» и, прежде всего, машиниста лебедки были поистине изумительными. Работали они так же слаженно и четко, как хорошо смазанные и отрегулированные винтики сложной машины.

Все устроилось как нельзя лучше, и наш лейтенант подал сигнал другому траулеру о готовности приступить к тралению. Судно ответило на его сигнал, развернулось к нам правым бортом, и мы двинулись в южном направлении.

Волнение на море усилилось, и лейтенант, старательно отводя глаза от шкипера, улыбался с плохо скрываемым удовлетворением. Погодные прогнозы шкипера обычно сбывались, но на этот раз он, похоже, ошибся.

Мы шли бортом к волне, то поднимаясь на пенистый гребень, то соскальзывая вниз в облаках обрушивающихся на палубу ледяных брызг. Килевая качка сменилась бортовой, что определенно изменило ситуацию к худшему. Вот тут-то и проявился гений – истинный гений – лебедчика. В его обязанности входило следить за тем, чтобы трос не провисал слишком сильно и не натягивался слишком туго, что могло бы привести к трагедии. Перетянутые тросы – это то, перед чем моряки не без оснований испытывают священный ужас. Лопнувший трос – это смертоносное оружие, и его разрушительная сила устрашает; такой трос может запросто и намного эффективнее срезать человеку голову, чем самый острый топор. Хотя, судя по кажущейся беспечности нашего лебедчика и обманчиво небрежной легкости, с которой он манипулировал рычагами, можно было подумать, что мысль о чем-то подобном никогда и в голову ему не приходила.

На мостике лейтенант внимательно изучал расстеленную перед ним подробную карту из адмиралтейства. Сверялся с ней – впрочем, не стараясь вникать в детали – и шкипер, делавший это только для того, чтобы ненароком не задеть чувства лейтенанта, к которому он питал большое уважение. В глубине души он относился к такого рода картам и подобной им ерунде с величайшим презрением, считая их недостойными настоящего моряка. Сам шкипер никакими картами никогда не пользовался; ему вполне хватало порванного, захватанного грязными пальцами школьного атласа.

Посчитав, что маршрут пройден до конца, лейтенант включил сирену, и другой тральщик снизил скорость до минимума. Мы же продолжали двигаться на полном ходу, описывая полный полукруг. Маневр может показаться простым, как и все остальное в минном тралении, но на самом деле требует большого мастерства. Посторонний наблюдатель, видя этот доведенный до совершенства маневр в исполнении двух судов, мог бы не без основания подумать, что нас ведет центростремительная сила, и в этом примере второй тральщик играет роль оси, а трос – соединяющего звена.

Так мы работали все утро, прочесывая назначенный район и постепенно продвигаясь на запад. Ветер тем временем сменился с западного на северо-западный; стало заметно холоднее. Кому доставалось больше всех и кого было особенно жаль, так это машиниста лебедки, принимающего на себя удары всех сил природы, но мы утешали себя мыслью, что он человек, подготовленный для таких испытаний и способный противостоять холоду благодаря своим масштабным размерам. Каково же было наше удивление, когда мы узнали, что парень был обычного телосложения, но носил под штормовкой и спасательным жилетом еще пять слоев верхней одежды. Впрочем, возможно, то были просто злонамеренные слухи, и никаких подтверждений того, что это правда, мы так и не получили. Достаточно сказать, что его полное безразличие к погоде было до определенной степени спартанским.

Если лебедчик, бесспорно, был самым важным членом команды, то второе место по значимости, без сомнения, занимал кок. Балансируя с удивительной ловкостью, достигнутой за счет долгой практики, он появлялся через определенные промежутки времени – не более чем через три четверти часа – с большим покореженным железным чайником в одной руке и разнокалиберным набором оловянных кружек, висящих на пропущенной через ручки проволоке. В чайник наливался либо крепкий сладкий чай, либо какао. И в одном, и в другом случае содержимое превосходило все, что мы когда-либо пробовали в лучших ресторанах города. Что касается кофе, то он, по всей видимости, не пользовался благосклонностью экипажей тральщиков.

Траление – занятие на редкость монотонное, но нам удавалось довольно сносно коротать время, покуривая сигареты, травя байки и гоняя чаи. Рано утром прямо над нами пролетела здоровенная четырехмоторная летающая лодка берегового командования, снизившаяся в знак признания нашего скромного присутствия. Около полудня на южном горизонте появился небольшой конвой, исчезнувший из виду уже через полчаса. Время от времени над нашими головами пролетали чайки или дикие утки, и дважды мы видели, как из волны выныривала круглая, черная и блестящая голова особо любознательного тюленя; удостоив нас равнодушным взглядом, свойственным этим обитателям моря, он снова уходил под воду с выражением брезгливости на усатой морде. Поскольку ничего более примечательного не происходило, мы постепенно погружались в состояние настороженной дремы.

Около двух часов пополудни, когда разговоры иссякли и мы начали придумывать, чем бы таким угоститься за ужином, в наши мечтанья ворвался громкий и неразборчивый, но безошибочно узнаваемый торжествующий крик неутомимого лебедчика. Мы бросились к правому борту, рассчитывая увидеть первую за день мину – и никак не иначе. Машинист лебедки тоже ничего не видел, но, по его словам, почувствовал, как какое-то постороннее тело соприкоснулось с тросом. Человек с огромным опытом, ошибиться он не мог.

Ситуация была напряженная и предполагала два варианта развития событий в самое ближайшее время: неприятный и не очень. (В скобках отмечу, что в существовании мины мы не сомневались, поскольку полностью доверяли нашему лебедчику.) В первом случае наш трал мог зацепить взрывной механизм, и тогда последующий взрыв уничтожит трал. Более того, если мина находится в непосредственной близи от тральщика, нашего или другого, то погибнуть может и само судно. Такое уже случалось. Менее неприятный вариант заключался в том, что трал потянет мину за собой, пока один из резаков не оторвет ее от минрепа, и тогда она всплывет, не причинив никому вреда. К нашему огромному облегчению, именно так и произошло.

Мина медленно поднялась на поверхность практически ровно посередине между двумя тральщиками и остановилась, лениво покачиваясь на волнах, – зловещего вида смертоносный сфероид из черной стали, около трех футов в диаметре, утыканный рожками. Эти рожки, если их сломать, и приводят в действие взрывной механизм. Мы прошли еще некоторое расстояние, чтобы отвести трал подальше от мины, и не успели остановиться, как двое членов экипажа взяли винтовки и открыли по мине огонь, спеша побыстрее ее уничтожить и полюбоваться взрывом. В этих похвальных усилиях их благородно поддержал и экипаж другого траулера.

После того как с каждого траулера произвели примерно по дюжине выстрелов, стало ясно: обезвреживание мины будет делом отнюдь не простым. Попасть в качающуюся на волнах цель с ходящей под ногами палубы траулера не получалось. Тем не менее упорство принесло результат, пусть и не совсем тот, на который все рассчитывали: изрешеченная пулями мина опустилась на дно; ни один из детонаторов не сработал. Хотя цель была достигнута и мина больше не представляла угрозы для судоходства, все до единого были глубоко разочарованы бесславным потоплением мины, лишившим нас возможности стать свидетелями более драматичного финала. С чувством удовлетворения, к которому примешивалось легкое разочарование, мы вернулись на прежние позиции и продолжили работу.

Вопреки распространенному мнению, тральщики не вылавливают и не уничтожают десятки мин ежедневно. Иногда проходят недели, когда мы даже не видим их. Высокую черную трубу нашего тральщика украшали девять белых шевронов – по числу подорванных мин, – и мы уже готовили краски и кисть, чтобы нарисовать десятый по прибытии в порт или, если позволит погода, еще в море.

К вечеру небо начало проясняться, ветер снова переменился на западный, бурное море постепенно успокоилось, и волнение сменилось легкой зыбью. Если лейтенант и огорчился из-за неудачи в качестве метеорологического пророка, он умело скрыл свои чувства, а скорее всего, просто забыл о своем прогнозе в волнениях прошедшего дня. Некоторое время спустя тучи на западе рассеялись, и впервые за долгие часы мы увидели солнце – огромный тускло-красный шар, четко вырисовывающийся за низко стелющейся зимней дымкой.

Полчаса спустя солнце медленно опустилось за горизонт на юго-западе, оставив над морем ломаную багровую дорожку. Вскоре начало смеркаться, и лейтенант дал сигнал второму тральщику прекратить работу и отсоединить трал. Мы подняли его на борт, отстегнули и аккуратно уложили «воздушных змеев» и наконец-то в сгущающейся темноте взяли курс на восток – домой.

Дневная работа была закончена. Шкипер, нежно поглаживая штурвал, тихо разговаривал с лейтенантом, который сидел в расслабленной позе на видавшем виды походном стуле, прислонившись спиной к переборке и заложив руки за голову. Внизу кок, завершив свои дела, лежал на койке с детективным романом. Неустрашимый лебедочник, несмотря на ледяной ветер, остался на месте и теперь задумчиво смотрел на растворяющийся за кормой слегка фосфоресцирующий след. Двое мужчин, укрывшись от пронизывающего ветра на док-палубе перед мостиком, спокойно курили. Еще двое, на мостиковой палубе, поддерживали лестницу, на верхней ступеньке которой сидел человек, помешать которому в выполнении задания не могли ни небольшая качка, ни плохое освещение, ни холодный ночной ветер. Для него искусство было превыше всего. Он рисовал на трубе наш десятый шеврон…

Невозможно выразить словами, чем мы обязаны этим людям – рыбакам с Гебридских островов и Маллаига, Вика и Питерхеда, Абердина и Гримсби, Лоустофта и Ярмута. Назовите их героями – и они усмехнутся, но это так: они – герои. Их работа – самая незаметная, монотонная и опасная из всех, что выполняют армия и флот империи, и самая необходимая для обеспечения безопасности морских торговых путей, нашего спасательного троса, связывающего нас с окружающим миром. Они выходят в море утром, веселые или хмурые, и… некоторые не возвращаются. Но они сплачивают ряды и продолжают делать свое дело.