Ветер дул с берега, со стороны туземного квартала, так что дышать в центре города было довольно-таки затруднительно. Ночь, пусть даже не под руку с покоем, спустилась на город. В этот поздний час все честные граждане мирно спали у себя дома. С наступлением темноты улицы Александрии заполнили толпы неспящих.

Типично восточная сцена. Тысячи горожан вышли на законный промысел: чистить сапоги и карманы и сбывать все мыслимые и немыслимые товары, продажа которых строго-настрого запрещена египетскими законами. Но по большей части люди просто бесцельно бродили по улицам. Одни шли туда, другие сюда – направление значения не имело, оно определялось случаем.

Но был среди них человек, явно выделявшийся из общей суеты целеустремленностью и сосредоточенностью. Твердая, быстрая походка выдавала человека действия, спокойное лицо – решимость, ясные, с блеском, глаза – деловитость и, возможно, неумеренность по части употребления джина.

Опытный моряк-профессионал, торпедист на борту корабля его величества «Илара», гордый обладатель двух знаков отличия, носитель славного имени, человек высоких моральных принципов, Маккриммон спешил на важную, не терпящую отлагательств встречу.

Боевой корабль «Илара» вернулся в Александрию этим утром из Эгейского моря с серьезно поврежденной кормовой трубой – результат небольшого конфликта, возникшего между ним и немецкими батареями на острове Милос. Без сожалений пожертвовав послеполуденным сном, Маккриммон сразу же после обеда спешно сошел на берег и отыскал некоего мистера Маккриммона, своего четвероюродного или еще более дальнего по родству брата. Мистер Маккриммон работал на верфи или, точнее, получал зарплату за то, что проводил на верфи определенное время. До возвращения домой ему надлежало пробыть здесь еще примерно два года. Как оказалось, недавно в его руки попала некая ценная информация, а поскольку кровь – даже сильно разбавленная – все же не водица, он, посоветовавшись сам с собой и подкрепившись бренди, решил поделиться ею с кузеном. Последний, слушая родственника, старательно сохранял выражение отстраненной скуки, которое, впрочем, никого не могло обмануть.

Информация, если вкратце, сводилась к следующему. Окольным путем, но через вполне надежный канал мистер Маккриммон узнал о некоем местном жителе, собравшем весьма приличную коллекцию полудрагоценных камней. В том, что камни не являются фамильной ценностью и не приобретены иным законным способом, он не сомневался, но это к делу не относилось. Важно было то, что нынешний владелец готов продать их по фантастически низкой цене. В Британии, при существующем положении внутреннего рынка, за камни можно получить в разы больше. Не согласится ли кузен, которому он доверяет больше, чем кому-либо на свете, и который должен в скором времени вернуться домой, осуществить сделку за него и получить пятьдесят процентов от прибыли?

Кузен согласился, и вот мы уже видим, как он шагает по ночным оживленным улицам, не поглядывая ни влево, ни вправо, машинально отгоняя чересчур назойливых чистильщиков обуви и изредка останавливаясь, чтобы, пробормотав проклятие, бросить пристальный взгляд на предлагаемые произведения искусства, работы старых и прочих мастеров, и продолжить путь.

Дело, как уже отмечалось, не терпело отлагательств. Он и так уже задержался в салуне рядом с Биржей, где утолил жажду и сыграл в покер с тремя армянами и одним киприотом. Игра складывалась удачно, и Маккриммон, возможно, еще оставался бы там, если бы какой-то не в меру любознательный зритель не счел уместным восхититься искусной работой мастера, нанесшего пятьдесят два разных узора на рубашки карт. Созданная экспромтом следственная комиссия тут же приступила к установлению личности обладателя колоды, и Маккриммон поспешно ретировался, даже не забрав выигрыш. Вспоминая об этом, он скрипел зубами и раздраженно пинал пыль улицы Саада Заглула – главной улицы города.

Дойдя до ее конца, он повернул налево и скрылся в одном из нарядных заведений, совмещавших ресторан с танцевальным залом и расположенных вокруг вокзала Рамле. Козырнув швейцару, которого он принял за контр-адмирала, Маккриммон прошел в вестибюль, миновал, придерживая пальто и шляпу, гардероб и огляделся.

Никого. Продавец камней еще не пришел.

Отдав короткие указания и оставив администратору несколько пиастров, Маккриммон направился в ресторан, где выбрал столик, откуда можно было без напряжения для глаз наблюдать за кабаре. Убрав со стола табличку «Зарезервировано», он величественным жестом вручил ее проходящему мимо официанту и распорядился насчет выпивки. Официант, уверенный, что имеет дело с еще одним переодетым королем-изгнанником, низко поклонился и удалился.

Маккриммон надменным взглядом окинул зал. Ресторан ничем не отличался от других – те же плюшевые диванчики, занавешенные ниши, бронзовые поручни, крошечный танцпол, утомленные пальмы и еще более усталый струнный оркестр.

Какое-то время он безучастно наблюдал за стараниями пары профессиональных танцоров, демонстрирующих старинный вальс. В ярком рекламном листке, который лежал на столе, их называли «парой талантливых и зрелых артистов». Насчет первого у Маккриммона возникли сомнения, но со вторым он полностью был согласен, про себя определив, что зрелость наступила минимум лет двадцать назад. Становилось скучно.

Прошел час. Маккриммон заправился пятым «Джоном Коллинзом» и уже начал терять терпение, но тут официант подал знак. Когда Маккриммон выходил, оркестр заиграл «Кармелиту», и музыка удачно сочеталась с приятным позвякиванием хромированной пепельницы и вилок с ложками в кармане пальто.

Вложив в руку благодарного официанта кружок из некоего неблагородного металла, Маккриммон вышел в вестибюль. Там опять-таки было безлюдно, но, предупрежденный официантом, он вышел из вестибюля через единственную – это не считая входной – дверь.

И снова пустой – в некотором смысле – билет. Да, в умывальной комнате никого не было, но профессиональное внимание Маккриммона привлекли сверкающие хромированные краны. Напомнив себе, что его дядя – владелец процветающей фирмы по установке сантехнического и газового оборудования в Брумило, Глазго, он пробормотал под нос что-то вроде «потерянного времени не вернешь», достал десятидюймовый гаечный ключ фирмы «Стилсон», прикинул на глаз диаметр гайки на кране и уже прилаживал ключ, когда низкий, свистящий голос у него за спиной произнес:

– Миста!

Маккриммон вздрогнул, произвел ловкую и быструю манипуляцию с ключом и как ни в чем не бывало обернулся.

Если бы невинность выражения лица могла служить хоть каким-то критерием, любой непредвзятый судья, увидев его в компании обычного, ничем не приметного архангела навесил бы на последнего ярлык закоренелого преступника.

Перед ним стоял, низко склонившись, темнокожий человечек с алой феской на голове, в замызганной местами ночной рубахе и вдобавок босой. На первый взгляд могло показаться, что он здоровается с самим собой, крепко сцепив на животе руки. Маккриммон истолковал это как жест.

– Миста Кримон? – осведомился человечек.

Маккриммон счел напрасным поправлять неграмотного язычника, исковеркавшего имя легендарного клана, и просто кивнул в знак согласия. Абориген, мужчина в равной степени немногословный, не сказал больше ни слова и, жестом поманив за собой, повернулся, выскользнул за дверь, пересек вестибюль и вышел на улицу.

Маккриммон, на которого вся эта таинственность, произвела должное впечатление, с сожалением взглянул на хромированные краны и, сделав мысленную пометку в следующий раз не забыть захватить рюкзак, последовал за ним.

Убедившись, что он не один, абориген поплелся через площадь. Маккриммон, как и подобает хранителю достоинства западной цивилизации, шествовал за ним, демонстративно держась на расстоянии нескольких шагов. Проводник повернул на улицу Сафии Заглул, что вела через холм в туземный квартал, расположенный к востоку от доков.

Теперь они шагали по темным, неприветливым, зловонным улицам, и чем дальше шли, тем крепче Маккриммон сжимал в руке гаечный ключ. Он не колебался. Разве он не Маккриммон? Разве его предки не исполнили свой долг в сражениях при Бэннокбёрне и Флоддене?[23] Разве в более поздние времена его дед не перевез больше контрабандного самогона на Гебридские острова, чем кто-либо в современной истории? Разве он не видел собственными глазами, как его отец с насмешливым презрением к смерти, столь характерным для Маккриммонов, не приветствовал победу «Глазго рейнджерс», находясь во враждебном окружении сплоченной фаланги болельщиков «Селтика»? И таких славных примеров было предостаточно. Да он и сам разве не принял на грудь более чем достаточно за этот вечер? Его храбрости хватило бы на десятерых. Маккриммон шел, твердо печатая шаг.

Внезапно проводник остановился перед обветшалым кафе; по крайней мере снаружи оно выглядело в высшей степени непривлекательно. Проследовав за закрывающую дверной проем тростниковую штору, Маккриммон обнаружил за облупившимся фасадом интерьер куда более безобразный: длинная барная стойка, с полдесятка столиков с плетеными стульями и несколько табуретов. В стороне неопрятного вида тип поджаривал лепешку на открытой жаровне. Рядом с ним два сидящих на корточках пожилых джентльмена, как и подобает мужчинам, потягивали булькающий кальян. Что происходит на другом конце заведения, Маккриммон видеть не мог – видимость здесь не превышала четырех футов.

Проводник явно чувствовал себя здесь как дома. Подведя Маккриммона к шаткому столику у жаровни, он сел и в порыве откровенности назвался Мохаммедом Али. Тут нужно заметить, что пятьдесят процентов мужского населения Египта именуют себя Мохаммед Али; остальные же пятьдесят, те, что не отличаются честолюбием, довольствуются тем, что называют себя или только Мохаммедом, или Али.

После несколько запоздалого представления Маккриммон, чуждый изысканности, обходительности и прочих тонкостей большого бизнеса, заказал выпивку и в довольно резкой манере предложил перейти к делу. Мохаммед Али сунул руку в складки своего одеяния и вытащил небольшую сумку из выделанной кожи. Многозначительно подержав сумку на ладони, будто бы взвешивая ее, он выразительно посмотрел на Маккриммона, ничего при этом не говоря.

Маккриммон потребовал показать камни – Мохаммед Али отказался. Пусть английский «миста» докажет свою добропорядочность и для начала хотя бы предъявит деньги. Уязвленный двойным оскорблением – порочащим его эпитетом «английский» и открыто выраженным недоверием, ставящим его вровень с дикими племенами Востока, – Маккриммон схватился за гаечный ключ.

Мохаммед Али, для которого высшие формы этикета были, очевидно, закрытой книгой, выбрал этот момент, чтобы заняться маникюром. Его пилочка для ногтей ничем не отличалась от девятидюймового обоюдоострого метательного ножа. Маккриммон, рассудив, что несчастные создания в силу неотесанности и дурного воспитания заслуживают скорее жалости, чем порицания, великодушно изменил свое мнение относительно использования ключа и сунул руку в левый карман, где у него лежал бумажник. Рука задержалась в кармане на несколько секунд, потом медленно выползла. Пустая. На лице Маккриммона проступило странное выражение. Если не вдаваться в детали, бумажник исчез.

Далее последовала сцена, которая повергла бы в экстаз любого начинающего этимолога. Драматический монолог, в котором Маккриммон предал анафеме мир в целом и Александрию в частности, монолог, в котором каждое второе слово было непечатным и ни одно не прозвучало дважды, длился пять минут. Аудитория слушала его как завороженная. Наконец он унялся, успокоенный как утешительными словами Мохаммеда Али, так и несколькими стаканами местного арака.

В результате продолжительного обмена аргументами стороны условились встретиться снова на следующий вечер в кафе на улице Шерифа-паши, на чем настоял Маккриммон. Преимущества этого места были очевидны: кафе находилось в белом квартале, где Маккриммона знали, и если бы встреча проходила там сегодня, то необходимость в следующей никогда бы не возникла.

Пребывая в мрачном настроении и не видя со стороны Мохаммеда Али желания продолжить угощение, Маккриммон принял нелегкое решение. Держась за старающуюся уйти из-под руки стойку бара, он тяжело поднялся, как человек, с которым судьба обошлась со всей возможной жестокостью. В конце концов он имел все основания для такого суждения.

Двигаясь в общем направлении к двери, он обнаружил, что путь ему преграждает квартет неких личностей, дерзко проигнорировавших приказ предоставить проход. Не без труда сфокусировав взгляд, Маккриммон уставился на ближайшего из четверки и, дав памяти задний ход, опознал в нем того самого киприота, которому он несколько ранее этим вечером преподал урок игры в покер. Интуиция подсказала, кем могут быть трое других джентльменов.

Немного протрезвев от шокирующего столкновения с реальностью, Маккриммон прохрипел боевой клич своего клана и отскочил назад. Рука его с быстротой, за которой не поспела бы и самая высокоскоростная камера, метнулась к ключу. Сам Дикий Билл Хикок[24] в свои лучшие годы застыл бы в безмолвном изумлении. К несчастью для Маккриммона, рука его в поисках оружия запуталась в добытых ранее трофеях в виде ложек и вилок, и секундная задержка сыграла свою роковую роль: наука давно установила тот непреложный факт, что тяжелый табурет, брошенный разъяренным армянином, может преодолеть расстояние в четыре фута менее чем за половину этого времени.

Случилось так, что в тот момент, когда Маккриммон не вполне естественным образом выбирался из зарешеченного окна, мимо кафе проходил военно-морской патруль. Что и говорить, способ эвакуации довольно оригинальный, но не настолько, чтобы видавший виды военно-морской патруль счел необходимым учинить расследование. Задержавшись ровно настолько, чтобы освободить боевого товарища от повисшей на шее гирлянды из останков решетки, патруль поставил его на ноги и сопроводил в надежное убежище – в доки.

Оторвавшись от зеркала, в которое он с восторженным восхищением вглядывался последние десять минут, Маккриммон поправил фуражку, придав ей угол наклона, приличествующий мореходу, состоящему на действительной военной службе, надел дождевик, проверил свой арсенал и приготовился покинуть кубрик.

Был вечер следующего дня, воскресенья. Утром Маккриммон провел военный совет со своим кузеном, который в тот день задержался, накапливая часы переработки, в орудийной башне. Поначалу вторжение Маккриммона вызвало у него понятное раздражение, поскольку даже самые флегматичные из нас терпеть не могут, когда кто-то нарушает их глубокий, здоровый сон, но уже вскоре он изрыгал громкие проклятия и скрежетал зубами, преисполняясь сочувствием к Маккриммону по мере того, как последний излагал свою печальную историю. При этом он не опускался до обвинений в адрес родственника – среди Маккриммонов было не принято упрекать или порицать своих. Необходимые средства, пообещал он, будут собраны и доставлены к вечеру. Маккриммон заверил благодетельного кузена, что потеря будет возмещена двумя-тремя сверхурочными вахтами, хотя он уже не тот, что был когда-то, и в последнее время тяжко страдает от бессонницы.

Человек меньшего калибра в сложившихся обстоятельствах и в свете последних событий категорически отказался бы сойти на берег, но среди Маккриммонов таковые не водились. В ту ночь ему надлежало нести вахту, но это формальное препятствие устранялось легко: он просто обменял ночную вахту на трехдневную порцию рома в пользу товарища по кают-компании. Практика эта противоречила строгим служебным установлениям и, соответственно, была тем более по душе Маккриммону.

Убедившись, что все в порядке и что бумажник, предъявлять который надлежало лишь в крайнем случае, надежно спрятан во внутреннем кармане, он проворно взобрался по веревочной лестнице на верхнюю палубу. Здесь стоит отметить, что стоявшая в этом месте стальная лестница была демонтирована утром, чтобы наварить новые опоры на истертые до блеска старые ступени.

Минут через тридцать он высадился на берег из шлюпки, доставившей отпущенных в увольнительную, вышел из дока, миновал туземный квартал, прогулялся по широкой мостовой улицы Суэр, свернул на площадь Мохаммеда Али, пересек ее по диагонали и исчез на улице Шерифа-Паши.

По прибытии на место встречи он обменялся любезностями с владельцем кафе – своим старым знакомым, – передал некоторое количество настоящих египетских денег двум рослым югославским официантам и расположился в укромном уголке, отгороженном от общего зала занавеской. Сидя там в ожидании Мохаммеда Али, он время от времени самодовольно улыбался и машинально трогал тяжелый гаечный ключ в кармане.

Мохаммед Али появился минут через десять, и не один. Следовавший за ним верзила был более шести футов ростом и такой ширины, что ему пришлось повернуться боком, чтобы протиснуться в дверной проем. Здоровяк по любым меркам, он, однако, казался тщедушным и низкорослым по сравнению с двумя другими – темнокожими типами, высившимися за его спиной. Похоже, в выборе спутников Мохаммед Али совершенно не учитывал эстетический фактор.

До глубины души пораженный порочностью и недоверчивостью, столь глубоко укоренившимися в человеческой натуре, Маккриммон заскрежетал зубами от ярости, но заставил себя широко улыбнуться и поприветствовал Мохаммеда Али с сердечностью, которая смутила бы и тронула человека с самым черным сердцем. Мохаммед Али остался невозмутим.

Гаечный ключ опустился на дно бокового кармана, а из внутреннего был извлечен бумажник. Мохаммед Али, позволив себе едва заметную ухмылку, достал мешочек из мягкой кожи, развязал шнурок и высыпал содержимое на стол. Всего камней было восемнадцать. Восемнадцать голубых лунных камней, небольших, но идеально подобранных по цвету и по размеру. Маккриммон, разбиравшийся в камнях еще меньше, чем на улице первый встречный, достал увеличительное стекло, по неосторожности оставленное штурманом на навигационном столе, и принялся рассматривать камни с видом эксперта из Хаттон-Гардена[25].

Подолгу разглядывая камни один за другим и тщательно изучая каждый, он пренебрежительно отбрасывал их без каких-либо комментариев, но с выражением растущего разочарования.

Мохаммед Али ерзал и закипал от злости, но Маккриммон как будто не замечал его терзаний. Терпение продавца явно истощалось. Откашлявшись в своей обычной неприятной манере, он объявил цену – восемьсот пиастров. Маккриммон быстро прикинул, что на основании расчетов кузена прибыль составит всего лишь пятьсот процентов, и, с отвращением отшвырнув последний лунный камень, глухо рассмеялся. Смех этот был итогом длительных и усердных репетиций и, доведенный до совершенства, уже не раз доказывал свою эффективность.

Однако на Мохаммеда Али он не произвел ни малейшего впечатления. Скрипнув зубами, Маккриммон предложил пятьсот – цену издевательски высокую и объяснимую лишь щедростью покупателя, чуждого мелочности и не позволяющего себе торговаться из-за лишнего пиастра. Мохаммед, по-видимому, придерживался тех же принципов, потому что повторил прежнюю цену. И вот тут-то начался настоящий торг. Обе стороны заказали выпивку – не из дружеских побуждений, как мог бы подумать простодушный человек, а с горячечной, пусть и нехристианской, надеждой, что алкоголь затуманит разум другого.

Когда два часа спустя Маккриммон вышел из кафе, голубые лунные камни лежали у него в кармане, но и кошелек облегчился на пятьсот пиастров. Тем не менее он был более чем доволен результатом.

Правда, не обошлось и без неприятностей. Маккриммон попытался было рассчитаться греческими деньгами (из-за инфляции обменный курс в 1944 году составлял примерно пять миллионов драхм за пенни), но, взглянув на одного из телохранителей Мохаммеда Али, который с рассеянным видом вязал в узлы небольшой ломик, отказался от этой затеи. Тем не менее, как уже отмечалось выше, Маккриммон был доволен и решил отпраздновать успешное завершение делового предприятия.

Где-то после полуночи до него дошло, что каждые двадцать шагов дают ему продвижение вперед не более чем на один ярд. Произведенный несложный расчет показал, что при таком раскладе ему понадобится несколько часов, чтобы преодолеть расстояние в одну милю, отделяющее его от доков. Подозвав наемный экипаж, он забрался на повозку, взгромоздился на сложенный верх и попытался приободрить дряхлого еху[26], без особого успеха колотившего тощий мешок из кожи и костей, который с трудом удерживался на оглоблях.

Через десять минут они подъехали к воротам № 14. Маккриммон грациозно перемахнул через бортик повозки и рухнул в канаву, где и распростерся, не подавая признаков жизни. Извлеченный из канавы и приведенный в чувство армейским часовым, он добрел до пристани и обнаружил, что последняя шлюпка с возвращающимися из увольнения отошла три часа назад. Маккриммон нанял фелуку, и его мощный, слегка фальшивый баритон разнес между притихшими судами звуки «Песни о лодке с острова Скай»[27]. Налегая на весла, два гребца вывели фелуку из безветренной внутренней гавани. Во внешней гавани, когда они поставили парус, Маккриммон переключился на «Шенандоа»[28], за которой последовали и другие произведения из его мучительно обширного репертуара. На заключительном этапе, когда фелука оказалась в пределах слышимости вахтенного офицера «Илары», он исполнил «Правь, Британия»[29].

Пока туземцы искали на дне лодки небрежно брошенные трамвайные жетоны «Глазго корпорейшн», Маккримон ловко поднялся по цепной лестнице, пробрался вперед и растворился в темноте, весьма кстати окутавшей левый борт «Илары». Там он открыл тяжелые стальные дверцы небольшого отсека и положил внутрь сумку с голубыми лунными камнями. Теперь они были надежно спрятаны. Маккриммон закрыл дверцу, затянул ключом винты, ухмыльнулся и, поздравив себя с гениальным решением, двинулся дальше. Никогда еще вера Маккриммона в своих боевых товарищей не проявлялась так явно.

Он прошел через переднюю сетчатую дверь и нетвердой походкой направился к люку, ведущему в кают-компанию. Над люком ярко горела красная сигнальная лампа, которую он ошибочно принял за новое яркое пятно, одно из тех, что в последнее время мелькали у него перед глазами. С небрежной самоуверенностью прирожденного моряка Маккриммон перекинул ногу через комингс и сделал шаг на лестницу. Лишь через несколько часов, очнувшись в лазарете, он вспомнил, что лестницу убрали накануне. Тремя днями позже, когда Маккриммон уже шел верным курсом к выздоровлению, у него случился серьезный рецидив.

В семь часов утра на четвертый день «Илара» перехватила и потопила небольшой немецкий транспорт, перевозивший с Крита войска. Маккриммон, конечно, не мог не слышать беспорядочной стрельбы и около десяти ноль-ноль подозвал дежурного по больничной палате и поинтересовался подробностями. Ему сообщили, что транспорт был остановлен артиллерийским огнем, а затем, после эвакуации экипажа, потоплен торпедой.

Трудно представить, как лицо цвета седельной кожи может в одно мгновенье стать бледнее белоснежной подушки, но Маккриммону это удалось. Дыхание его затруднилось, но он все же нашел в себе силы спросить дежурного, известно ли ему, какие торпедные аппараты использовались. Дежурный ответил, что стрельба велась аппаратами левого борта, и всерьез встревожился, увидев, как его пациент, словно в предсмертной агонии, вцепился пальцами в простыню.

Издав мучительный стон, Маккриммон собрал последние остатки легендарного маккриммоновского мужества и слабым голосом спросил, какой из аппаратов нанес смертельный удар – X, Y или Z. Добавив:

– А-а-а! Только не X.

– Да, X, – было ему ответом.

Когда первая волна милосердного забвения накрыла истерзанное тело, Маккриммон заново, но теперь уже с нестерпимой мукой, пережил те мгновения, когда его осенило спрятать мешочек с лунными камнями в трубу торпедного аппарата. Гениальная хитрость обернулась маниакальной глупостью. Фраза об «изумрудно-сапфировом Эгейском море» больше не была пустыми словами, как во времена Байрона. Осознав это, Маккриммон впал в шоковое беспамятство, что заставило дежурного по палате срочно вызвать сразу двух медиков.

В результате физически Маккриммон выздоровел полностью, но душевные травмы остались с ним на всю жизнь. Что еще ужаснее, междоусобная война разрушила историческую сплоченность клана Маккриммонов. На днях я встретил его в Глазго – он бодро шагал по Аргайл-стрит с пустым рюкзаком за спиной. Сказал мне, что навещал дядю-водопроводчика в Брумилоу, и с грустью признался, что даже по прошествии стольких лет кузен все еще разыскивает его.