Далеко к югу от полярного круга, вдоль великих торговых путей Атлантики, западные ветры стихают до шепота и теплое солнце сияет над спокойными, мягкими волнами. Далеко на севере, в леденящем холоде Баренцева моря, простираются необъятные просторы почти волшебного спокойствия, молочно-белое пространство, растянувшееся от горизонта до горизонта. Но между этими двумя обширными областями, вдоль самого Северного полярного круга, находятся самые суровые в мире моря, и самой суровой частью этих вод, самой свирепой по отношению к человеку и утлым суденышкам, несущим его через бурные воды, считается узкая полоска между Гренландией и Исландией, которую люди называют Датским проливом.

От отважных викингов тысячелетней давности до современных исландских рыболовов люди снова и снова идут этим проливом, но всегда с риском для жизни, всегда только по необходимости, не задерживаясь ни на минуту дольше, чем требуется. Никто не остается в Датском проливе по доброй воле, но иногда, очень редко, это случается. Так, всего лишь семнадцать лет назад, два корабля с несколькими сотнями людей на борту несли здесь самое долгое для этих хмурых, опасных вод дежурство.

Экипажи крейсеров его величества «Саффолк» и «Норфолк» вымотались буквально до изнеможения. Слишком долго длилась вахта. Даже один зимний день в Датском проливе, где двадцать часов царит непроглядная тьма, метет снег, с голой ледяной шапки Гренландии дует ледяной ветер, а корабль кружится и проваливается в бездну, – это целая жизнь, бесконечно длящийся кошмар. «Норфолк» и «Саффолк» провели там уже несколько месяцев – всю суровую зиму 1940 года и весну 1941 года, – и люди терпели невероятные лишения, страдали от холода и всяческих неудобств, находясь в постоянном напряжении, наблюдая и ожидая. И это напряжение не ослабевало и не кончалось.

Но наконец в Датском проливе наступило лето или то, что там считается летом, и борьба за существование перестала быть единственной заботой. Да, холод все еще пробирался через много слоев одежды – до паковых льдов, тянущихся от побережья Гренландии, было рукой подать, не больше одной-двух миль, и на востоке, вдоль берега Исландии, стояла густая стена клубящегося тумана, но, по крайней мере, море успокоилось, снегопад прекратился, и тьма долгой зимней ночи рассеялась. Условия вполне сносные по сравнению с теми, которые они только что испытали, но и напряжение значительно возросло. Возросло настолько, что почти достигло критической точки.

В тот момент, о котором мы говорим – самом начале восьмого вечера 23 мая 1941 года, – сильнее всего напряжение сказывалось на капитане Р. М. Эллисе. Уже два дня он бессменно находился на мостике своего крейсера «Саффолк» и был готов пробыть там еще столько же, если не больше. Чего он не мог, так это даже на мгновение ослабить бдительность. Слишком многое зависело от него. Эллис не был старшим офицером в этом районе Атлантики – контр-адмирал Уэйк-Уокер находился на флагманском корабле «Норфолк» относительно недалеко, но его надежно скрывал клубящийся туман.

Основная ответственность лежала на нем, на капитане Эллисе, и это была огромная, давящая ответственность. Он мог не исполнить задание даже не по своей вине, но, независимо от причин, последствия провала миссии были бы столь катастрофичными, что даже не подлежали обсуждению. Британия уже слишком пострадала и слишком многое потеряла; еще одно поражение, еще одна грубая ошибка – и война вполне могла быть проиграна.

Шел двадцатый месяц войны, и Британия сражалась в одиночку. Двадцать темных, безрадостных и трагических месяцев, мрак, лишь на мгновение рассеявшийся благодаря блистательному мужеству молодых пилотов, разбивших люфтваффе в Битве за Британию. Но теперь дорога впереди казалась еще более смутной, еще более безнадежной, чем когда-либо прежде, и в конце ее не было видно света. Танковые дивизии вермахта стояли наготове в ожидании своего часа, и угроза вторжения по-прежнему висела дамокловым мечом. Нас только что с позором изгнали из Греции. На той же неделе Одиннадцатый авиационный корпус Геринга, о котором Черчилль сказал, что это пламя немецкой армии, предпринял безжалостную и сокрушительную атаку на наши силы на Крите, и теперь их конец был вопросом ближайшего времени. В море было потеряно шесть миллионов тонн грузов, 650 тысяч тонн только за апрель, самый черный месяц войны, и май мог оказаться еще более ужасным, потому что в тот момент, когда капитан Эллис патрулировал северо-восток и юго-запад, по узкой полосе чистой воды между гренландскими льдами и исландскими туманами шло не менее десяти больших грузовых конвоев и один большой и жизненно важный конвой с войсками. Растянувшийся в пути и по большей части плохо охраняемый, конвой продвигался через широкие просторы Атлантики.

И какую же роль, с горечью спрашивали люди, играет во всем этом британский флот метрополии? Наша первая линия обороны, наша последняя надежда в самый темный час, почему он не бросает всю свою огромную мощь в эту битву не на жизнь, а на смерть? Почему он не патрулирует Северное море и Ла-Манш (где «штуки» и «хейнкели» могли легко уничтожить его в светлое время суток), готовый отразить любое вторжение через пролив? Почему он не помог при эвакуации из Греции? Почему его не было севернее Крита, где он мог бы уничтожить посланное морем подкрепление, без которого десантники Геринга не смогли бы захватить остров? Почему он не выходит в море, чтобы своими мощными орудиями защитить конвои от немецких подлодок? Почему он стоит, беспомощный и бесполезный, укрывшись в Скапа-Флоу? Почему, почему, почему?

Ответ на все эти «почему» заключался в одном слове: «Бисмарк».

Заложенный в 1936 году на верфи «Блом унд Фосс» в Гамбурге, спущенный на воду 14 февраля 1939 года в присутствии самого канцлера Третьего рейха Адольфа Гитлера, «Бисмарк» стал кошмаром, не дававшим покоя всем иностранным военно-морским флотам. Гитлер был гением по части гипербол, но в его обращении к экипажу при посещении линкора в начале мая 1941 года не было и намека на преувеличение, только чистая правда.

«„Бисмарк“, – заявил он, – это гордость германского флота».

И это действительно было так. Линкор мог быть гордостью любого военно-морского флота в мире. Построенный с циничным пренебрежением к предусмотренным договором ограничениям в тридцать пять тысяч тонн, он имел по факту водоизмещение около пятнадцати тысяч тонн и, несомненно, являлся самым мощным из действующих линкоров. Его скорость, более тридцати узлов, соответствовала скорости любого линейного корабля Британии; огромный бимс – намного больше, чем у любого британского корабля – повышал остойчивость, благодаря чему «Бисмарк» представлял собой идеальную плавучую артиллерийскую платформу для восьми пятнадцатидюймовых и двенадцати шестидюймовых орудий. Германское вооружение превосходило британское и отличалось высокой точностью в любых условиях. Усиленная броневая защита и разделение корпуса на множество отсеков обеспечивали кораблю высокую степень водонепроницаемости; «Бисмарк» считался практически непотопляемым. В руках адмирала Редера он был козырной картой, и теперь пришло время разыграть этот козырь.

«Бисмарк» вышел в море. Сомневаться в этом не приходилось. В первом, от 20 мая, донесении разведки сообщалось, что линкор движется по проливу Каттегат. После полудня 21 мая пилот «спитфайра» сфотографировал его в компании крейсера класса «Адмирал Хиппер» в Гримстад-фьорде, к югу от Бергена. В 18:00 следующего дня бомбардировщик «Мэриленд» с военно-морской авиабазы Хатстон на Оркнейских островах пролетел в неблагоприятных погодных условиях и на небольшой высоте над Гримстад-фьордом и Бергеном и сообщил, что «Бисмарка» там больше нет.

«Бисмарк» вышел в море, и всем было ясно, куда он направляется. Никаких русских конвоев тогда не было – Россия еще не вступила в войну. Линкор мог идти только в Атлантику – вместе с сопровождающим его крейсером класса «Адмирал Хиппер», позже опознанным как «Принц Ойген», в качестве разведчика, – чтобы уничтожать наши атлантические конвои, единственные оставшиеся у нас связи с внешним миром. Сам крейсер, водоизмещением всего в десять тысяч тонн, однажды уже напал на конвой и менее чем за час отправил на дно семь судов. Что мог сделать «Бисмарк», просто не укладывалось в голове.

«Бисмарк» нужно было остановить, и остановить до того, как он вырвется на свободу в Атлантику, и именно ради этой единственной цели – остановить линкор – адмирал сэр Джон Тови, главнокомандующий флотом метрополии, так долго и упорно удерживал свои большие корабли на базе в Скапа-Флоу. Настало время флоту метрополии оправдать свое существование.

Адмирал Тови, отличный тактик, не питал иллюзий относительно серьезных трудностей, с которыми он столкнется, и прекрасно понимал, какими трагическими последствиями обернется его ошибка в расчетах. «Бисмарк» мог прорваться в Атлантику, пройдя на юго-запад где-нибудь между Шотландией и Гренландией – продуваемое ветрами пространство в тысячу миль, где видимость ухудшают частые проливные дожди, снежные завесы и густые валы тумана.

По плану Тови две эскадры, по два линкора в каждой – он не верил, что один линкор сможет справиться с «Бисмарком», – следовало разместить на стратегически важных позициях в нескольких сотнях миль одна от другой: линейный крейсер «Худ» и «Принц Уэльский» – к югу от Исландии, а его флагманский корабль «Король Георг V», «Рипалс» и авианосец «Викториес» – к западу от Фарерских островов, откуда, как он надеялся, они смогут выдвинуться в любом направлении и перехватить «Бисмарк».

Но прежде чем куда-то идти, нужно было выяснить, где находится «Бисмарк». С этой целью Тови и задержал в море своих сторожевых псов. Между Исландией и Фарерскими островами патрулировали крейсера «Бирмингем» и «Манчестер», тогда как в Датском проливе несли свою затянувшуюся вахту «Саффолк» и «Норфолк». Они еще не знали, что их долгое ожидание подходит к концу.

23 мая 1941 года, в 19:20 «Саффолк» шел курсом на юго-запад по узкому проходу между льдами и туманом. Капитан Эллис полагал, что если «Бисмарк» пойдет через Датский пролив, то почти наверняка выберет этот проход: западнее путь ему преградят льды, а восточнее – густой туман. Ни один капитан не станет рисковать и вести корабль на скорости около тридцати узлов в условиях практически нулевой видимости. Тем более зная, что туман скрывает минное поле протяженностью в сорок миль. Если «Бисмарк» пойдет через Датский пролив, то только этим маршрутом.

Так и случилось. Взволнованный крик дозорного прозвучал в 19:22. Капитан Эллис и все, кто был на мостике, подняли бинокли и повернулись к правому борту, всматриваясь в указанном дозорным направлении. Эллису хватило одного беглого взгляда, чтобы понять – их долгое изнурительное ожидание действительно закончилось. Даже те, кто никогда его не видел, не могли бы спутать громадный линкор с другим кораблем. (Так тогда казалось – увы, менее чем через двенадцать часов выяснилось, что бывает иначе.)

Капитан Эллис не собирался задерживаться. Он выполнил первую – и самую важную – часть своей работы. «Бисмарк» и «Принц Ойген» находились всего в восьми милях друг от друга, орудия «Бисмарка» били на двадцать миль, а в его инструкциях о самоубийстве ничего не говорилось. Как раз наоборот – ему надлежало любой ценой избегать боестолкновения, следить за «Бисмарком» и направлять на него линкоры флота метрополии. Радиорубка «Саффолка» едва начала отбивать сообщение «Противник обнаружен» непосредственному командиру Эллиса контр-адмиралу Уэйк-Уокеру на «Норфолке» и сэру Джону Тови на флагманский линкор далеко на юге, как Эллис резко повернул свой крейсер влево и устремился под укрытие тумана, окутавшего судно через несколько секунд после того, как оно вошло в него.

Скрывшись из виду, «Саффолк» развернулся, рискованно маневрируя в проходе между минными полями. Его всевидящий радар отслеживал каждое движение немецкого линкора, на полной скорости уходящего по Датскому проливу. Пропустив «Бисмарк», «Саффолк» и «Норфолк» двинулись следом и держались за ним всю ту долгую, мерзкую арктическую ночь с ее буранами, дождевыми шквалами и стелющимся туманом, время от времени теряя преследуемого, но каждый раз снова его находя. Это ночное слежение за вражеским кораблем стало классикой и вошло в соответствующие наставления. Кроме того, они всю ночь поддерживали радиосвязь, передавая постоянно меняющиеся данные о местоположении, курсе и скорости противника.

В трехстах милях к югу эскадра вице-адмирала Л. Э. Холланда, состоящая из кораблей королевского флота «Худ», «Принц Уэльский» и шести эсминцев, на полном ходу шла на перехват курсом вест-норд-вест. На борту этих кораблей царило необычайное волнение. Для них это тоже был конец долгого ожидания. Никто не сомневался в том, что бой неизбежен, и тем более в его исходе. Все были уверены, что «Бисмарк», при всей его огромной мощи и устрашающей репутации, доживает последние часы.

Имея десять четырнадцатидюймовых орудий против восьми пятнадцатидюймовых у «Бисмарка», «Принц Уэльский», наш новейший линкор, по крайней мере на бумаге мог сравниться с «Бисмарком». (Только его командир, капитан Лич, и горстка старших офицеров знали, что корабль слишком новый, его экипаж обучен лишь наполовину, артиллерийские башни толком не испытаны и подвержены механическим поломкам, для устранения которых на борту имелась команда техников, которые, работая в турелях, отчаянно пытались устранить обнаруженные дефекты до сближения с «Бисмарком».)

Но никто, даже самый преданный член экипажа, не возлагал надежд на линкор «Принц Уэльский». И в самом деле, зачем, когда всего в нескольких кабельтовых виднелась массивная носовая часть сорокапятитысячетонного «Худа», презрительно раздвигающего жалкие волны и спешащего навстречу врагу. Когда «Худ» рядом, ничего дурного не случится. На Королевском военно-морском флоте это знал каждый.

И не только на флоте. После гибели «Худа» прошло семнадцать лет, но ни один человек из миллионов живущих сегодня и выросших до Второй мировой войны никогда не забудет то особое, почти невероятное впечатление, которое «Худ» произвел на воображение и души британцев. «Худ» – самый известный и любимый корабль за всю нашу долгую военно-морскую историю. Его имя стало нарицательным среди великого множества людей, для которых «мщение» и «победа» всего лишь слова. Самый большой и мощный линейный корабль в межвоенные годы, он олицетворял собой постоянство, был синонимом непобедимости, вызывал благоговейный трепет и даже служил объектом поклонения. Для миллионов людей «Худ» и был Королевским военно-морском флотом, прижизненной легендой. Но легенды стареют.

И вот теперь, когда закончилась долгая ночная гонка, когда в небе забрезжил рассвет, а на горизонте показался «Бисмарк», для легенды наступал последний час.

Находясь на безопасном расстоянии, матросы «Норфолка» и «Саффолка» наблюдали, как «Худ» и «Принц Уэльский», действуя как единое целое под командованием вице-адмирала Холланда, атаковали «Бисмарк» и «Принц Ойген». Но даже издалека они увидели, что два британских корабля находятся слишком близко друг к другу, что капитан «Принца Уэльского» Лич вынужден повторять маневры «Худа», вместо того чтобы вести бой самостоятельно, используя свои преимущества, и, что еще более невероятно, курс сближения с противником выбран совсем не тот, каким он должен быть.

Поворачиваясь к противнику под довольно широким углом, корабли становились прекрасной мишенью и в то же время лишали себя возможности задействовать орудия задних башен. В результате «Бисмарк» и «Принц Ойген» могли вести полный бортовой огонь, а британские использовали только половину своих возможностей.

Дальше было еще хуже. «Худ» вступил в бой первым, в 5:52 утра, и по причинам, которые так и не были прояснены до конца, совершил роковую ошибку, сосредоточив огонь на «Принце Ойгене» и упорствуя в этой ошибке до самого конца. Ошибка в идентификации была достаточно серьезной, но ее усугубило качество британского оружия. «Принц Ойген» вышел из этого боя невредимым.

Оба немецких корабля обратили всю боевую мощь против «Худа», который из-за ошибочного угла сближения мог ответить только огнем из пушек передних башен. Правда, «Принц Уэльский» тоже открыл огонь, но на ходе сражения это практически не сказалось: первые снаряды легли более чем в полумиле от цели, второй залп был ненамного лучше, третий тоже прошел мимо. Тот же результат дал четвертый залп. И пятый.

Немцы не промахнулись. Общая поражающая мощь их огня соответствовала его сокрушительной точности. Первые же, почти одновременные залпы попали в цель. Восьмидюймовые снаряды «Принца Ойгена» сразу же вызвали на «Худе» пожар. «Бисмарк» тоже ударил по «Худу» – огромные, в тонну весом, пятнадцатидюймовые снаряды из бронебойной стали и с мощным зарядом взрывчатки пробили корпус линейного крейсера и взорвались глубоко внутри. Сколько снарядов поразили цель и куда они попали, мы никогда не узнаем, да это и не имеет значения.

Важно другое – то, что известно со слов очевидцев. Ровно в шесть часов утра на «Худ» обрушился пятый залп «Бисмарка». Ослепительный столб белого и оранжевого пламени взметнулся на тысячу футов к серому небу – взрыв боезапаса буквально отправил «Худ» в небытие. Когда последнее эхо замерло за горизонтом и дым медленно осел, разбросанные останки крейсера исчезли без следа, как и сам огромный корабль. Словно его и не было.

Вот так, на двадцать первом году жизни, погиб линейный крейсер «Худ». Его первое за долгую жизнь морское сражение длилось ровно восемь минут, и, уйдя под воду, он забрал с собой жизни полутора тысяч офицеров и матросов. Выжили лишь трое.