Даже притом, что под его командованием были два совершенно новых, еще не испытанных в боевых условиях крейсера и для них этот выход в холодную, враждебную зимнюю Атлантику был первым, вице-адмирал Маршалл сохранял полное спокойствие. Такое спокойствие, на какое мог только надеяться любой флотский командир в военное время. К югу от него уходил в ранние ноябрьские сумерки Вильгельмсхафен и исчезали за горизонтом низкие, плоские берега Нефритового залива, но Маршалл не удостоил их даже взглядом. Он был слишком занят для всей этой чепухи вроде сентиментальных прощаний и, кроме того, знал, что беспокоиться не о чем. Если не случится чего-то непредвиденного, то уже в скором времени он снова увидит эти берега.

А ничего непредвиденного не случится. В этом командир эскадры Маршалл был уверен. Один из лучших и опытнейших флотских офицеров Германии, вице-адмирал Маршалл прекрасно понимал, что в военное время полностью исключить элемент риска невозможно, что случай всегда должен играть свою роль. Но в данном предприятии риск был незначительным, поскольку он не только получил лучшие карты, но и играл против оппонента, которому завязали глаза.

Уже в первые месяцы войны военно-морская разведка Германии, имевшая за спиной годы напряженной подготовки, действовала с максимальной эффективностью. Ее агенты работали на всей территории Британии и нейтральных стран Западной Европы, и эти агенты были лучшими из всех. Точность и полнота полученной информации могла быть сравнима только со скоростью ее передачи в Берлин.

Штаб ВМС Германии знал местонахождение, скорость, курс и пункт назначения едва ли не каждого конвоя, покидающего Великобританию или приближающегося к ней. В штабе знали местоположение каждого британского военного корабля, знали, что в этот день, 21 ноября 1939 года, все британские военные корабли находятся либо в гавани, либо в далеких водах: «Нельсон» и «Родни» – в Клайде, «Худ» и французский линейный крейсер «Дюнкерк» – в Плимуте, крейсерская эскадра заправляется топливом и пополняет запасы продовольствия в Розите, а единственный корабль, которого им, возможно, следует опасаться, авианосец «Фьюриес», находится в Новой Шотландии вместе с линкором «Репалс». Знали в штабе и то, что после торпедирования линкора «Ройял оук» в Скапа-Флоу подводной лодкой капитан-лейтенанта Гюнтера Прина британские военно-морские силы поспешно покинули эту далекую северную базу и отступили к Клайду и далее, сохранив лишь небольшую секретную базу в Лох-Эве, фьорде на северо-западе Шотландии. Секретной ее считали британская общественность и большинство офицеров Королевского военно-морского флота, немцы же знали о ней все.

Разумеется, никакой гарантии, что эти корабли останутся на местах стоянки, никто дать не мог. И опять-таки немцев это не беспокоило. К тому времени их специалисты полностью взломали британские морские коды, и приказы о передислокации сил противника они получали почти так же быстро, как и капитаны соответствующих кораблей королевского флота.

Во всяком случае, Маршалл не намеревался вступать в боевое противостояние с большими британскими кораблями. Его начальник, адмирал Редер, был непреклонен в этом вопросе. Их задачей было совершить пробное плавание и, возможно, как дополнительные дивиденды, нарушить наши планы морских перевозок и отвлечь патрули.

Также рассматривалась возможность того, что, получив информацию о выходе эскадры, британские шпионы поспешат сообщить эту новость в Лондон, но, учитывая последние достижения «Интеллидженс сервис», такой вариант представлялся маловероятным. Наша разведывательная служба в то время была плохо подготовлена, неуклюжа и почти полностью неэффективна. Так, например, когда тяжелый крейсер «Дойчланд» после своего первого похода в Атлантику вернулся в Балтийское море, мы узнали об этом только месяц спустя. И надо признать, наше воздушное патрулирование над Северным морем в то время было организовано ненамного лучше.

Вот почему вице-адмирал Маршалл не испытывал беспокойства, когда его два линейных крейсера «Шарнхорст» и «Гнейзенау» вышли из Нефритового залива в холодную, продуваемую ветрами темень Северного моря. Студеная, неприветливая ночь, но Маршалл был ей рад. Долгие и темные зимние ночи, прогнозируемая плохая погода, ухудшающие видимость шквалистые дожди и туман были его сильными союзниками, обеспечивающими безопасность. Маршалл подсчитал, что ему потребуется ровно сорок восемь часов, чтобы достичь линии Исландия – Оркнейские острова.

Корабли британского северного патруля растянулись почти на тысячу миль. Основу патруля составляли крейсера, но в основном устаревшие корабли старых классов C и D. Эффективными боевыми единицами считались только четыре: «Норфолк» и «Саффолк», те самые два корабля, которые должны были сообщить об историческом прорыве «Бисмарка» в Атлантику в мае 1941 года. Теперь они занимали те же позиции, что и в тот памятный день, – в Датском проливе. «Глазго» стоял к северо-востоку от Шетландских островов, а «Ньюкасл» замыкал линию между Фарерскими островами и Исландией. Из них только «Ньюкасл» находился относительно недалеко от места, где развернутся описываемые события.

Промежутки между крейсерами занимали вооруженные торговые суда. Для борьбы с контрабандой в высоких широтах Атлантики – остановки и досмотра судов, перевозящих запрещенные грузы, – они подходили как нельзя лучше. Большие, некогда пассажирские корабли могли подолгу оставаться в море в плохую погоду, а установленных на них орудий вполне хватало, чтобы остановить любое торговое судно. Для борьбы с чем-то более серьезным они не предназначались. Примечательно, что, узнав о прорыве «Шарнхорста» и «Гнейзенау», адмиралтейство первым делом отозвало из северного патруля все вооруженные торговые суда. Но для одного из этих кораблей приказ, увы, пришел слишком поздно. О том, что «Шарнхорст» и «Гнейзенау», самые мощные в германском военно-морском флоте корабли, вышли в Атлантику, адмиралтейству сообщили тогда, когда два эти линкора уже направили орудия на «Равалпинди».

В мирное время «Равалпинди», первоклассный пассажирский лайнер водоизмещением семнадцать тысяч тонн, курсировал между Великобританией и странами Юго-Восточной Азии и с началом войны стал одним из первых пассажирских кораблей, приспособленных для военных нужд. Бодрые цвета исчезли под краской серо-стального цвета. Роскошный интерьер убрали, оборудовали рубку управления артиллерийским огнем, вместо палубной арматуры установили ящики для боеприпасов и, наконец, поставили вооружение – восемь старых шестидюймовых орудий, по четыре с каждого борта. На то, чтобы укрепить незащищенные борта и палубы, времени уже не хватило, да и в любом случае это было практически невозможно, поскольку для обладающих огромной пробивной силой современных бронебойных снарядов корпус «Равалпинди» был сделан все равно что из бумаги.

Команда «Равалпинди» знала об этом, но приняла сей факт с философским спокойствием – как еще одну из угроз. Среди двухсот восьмидесяти находившихся на борту офицеров и матросов не было ни одного, кто не знал бы моря и его опасностей, поскольку с точки зрения если не возраста, то опыта экипаж состоял из стариков. За исключением пятидесяти с небольшим офицеров и матросов, служивших на «Равалпинди» в бытность его пассажирским лайнером, это были гражданские лица, прошедшие базовую военно-морскую подготовку, резервисты и пенсионеры, вернувшиеся на флот уже после того, как отслужили двадцать два года. На борту «Равалпинди» не было ни одного офицера или матроса действительной службы, но по части знаний и опыта его команда превосходила экипаж любого военного корабля. Эти люди знали море и его опасности и были готовы к встрече с ними. Также они знали об уязвимости и ограничениях своего судна и тоже принимали это как должное. И когда в четверг, 23 ноября, в три часа дня на 63°40′ северной широты и 22°29′ западной долготы они увидели строгий силуэт «Шарнхорста», вырисовывающийся сквозь шквальные порывы ледяного дождя в суровых субарктических водах, они поняли, что все кончено, но приняли и это.

Находившийся на мостике капитан Эдвард Каверли Кеннеди, призванный вернуться на флот после семнадцати долгих лет унылой гражданской жизни, увидел опасность и осознал ее последствия раньше, чем кто-либо из его подчиненных. Он ошибочно определил вражеский корабль как «Дойчланд», но эта ошибка имела чисто академическое значение. Он верно идентифицировал судно как немецкий «карманный линкор», или линейный крейсер водоизмещением двадцать шесть тысяч тонн, с тринадцатидюймовой бронезащитой и девятью одиннадцатидюймовыми и двенадцатью в пять целых девять десятых дюйма орудиями, способными дать бортовой залп весом в восемь тысяч фунтов в ответ на его жалкие четырехсот– и стофунтовые снаряды, которые в любом случае не могли пробить мощную броню.

Вынырнув из-за завесы шквального дождя, «Шарнхорст» подал команду: «Лечь в дрейф». Самым разумным шагом в этой ситуации, шагом, за который его, возможно, никто бы не упрекнул, было бы выполнить приказ «Шарнхорста». Но для Кеннеди, как и для большинства великих британских морских капитанов, на протяжении столетий благоразумие перед лицом врага было качеством, которое он не мог ни приобрести, ни тем более унаследовать. Он понимал, что не может ни сразиться с «Шарнхорстом» на равных, ни уйти от него. Но были айсберги, и был туман, за которыми он мог укрыться, и, пока оставался хотя бы один шанс из тысячи, Кеннеди был полон решимости воспользоваться им. Он приказал развернуться и поставить дымовую завесу, чтобы прикрыть отход.

«Равалпинди» все еще кренился на повороте, когда «Шарнхорст» снова приказал лечь в дрейф. На этот раз сообщение было подкреплено одиннадцатидюймовым снарядом, который упал в море перед британским судном, выбросив столб воды вдвое выше грот-мачты «Равалпинди». Предупреждение было серьезное, и Кеннеди повернул еще дальше от врага и добавил дымовых шашек.

В какой-то момент он даже подумал, что спасение близко. Вдалеке, по правому борту, из-за дождевого шквала вырвался, взрывая носом воду, и устремился в сторону «Равалпинди» темный корабль. Один из нашего северного патруля, скорее всего «Ньюкасл», обрадованно подумал Кеннеди и приказал изменить курс и направиться навстречу спасителю. Свою ошибку он понял почти сразу, но было поздно. Появление нового корабля означало не спасение, а верную гибель – это был «Гнейзенау», линкор того же типа, что и «Шарнхорст».

Единственный шанс из тысячи не сыграл. Надежда на спасение умерла. Кеннеди знал, что два «карманных» линкора разнесут его хрупкое суденышко в щепки за считаные минуты. Ни о каком даже подобии боя говорить не приходилось. Капитан Эдвард Кеннеди мог бы установить подрывные заряды, сдаться с честью и, в случае возвращения в Британию, без промедления получить под свое командование другой корабль.

Но в долгой и почетной истории, связывавшей семью и Королевский военно-морской флот, подрывные заряды никогда не играли никакой роли, и Эдвард Кеннеди определенно был не тем человеком, который подумал бы о чем-то таком, хотя он уж наверняка ничем не был обязан ни флоту, ни адмиралтейству, которые в 1922-м отдали его, блестящего офицера, под трибунал по чудовищно несправедливому обвинению и уволили со службы в следующем году, чтобы в трудную минуту, в 1939-м, позвать обратно. О чем он думал тогда, можно лишь догадываться. Мы знаем только, что он сказал, наблюдая, как на него надвигаются два «карманных линкора»: «Мы сразимся с ними обоими». Как смертный приговор кораблю и сотням людей этот был самый лаконичный из всех возможных.

И он сразился с ними обоими. Трижды «Шарнхорст» приказывал ему покинуть корабль, и на третий раз получил в ответ залп – снаряды легли с недолетом. Другой залп – теперь уже в сторону «Гнейзенау» – достиг цели, но снаряды ударили в бронированный корпус. И почти одновременно два немецких линейных крейсера ответили плотным, точным и разрушительным огнем с близкого расстояния.

Первый залп с «Шарнхорста» разрушил высокую надстройку, разнес шлюпочную палубу и сразил почти всех на мостике. Капитан Кеннеди уцелел. Почти сразу же еще один залп одиннадцатидюймовыми снарядами, на этот раз с «Гнейзенау», обрушился на главную рубку «Равалпинди» и превратил ее в руины. Теперь о каком-либо слаженном огне не могло быть и речи, но семь орудий – одно уже было уничтожено – продолжали стрелять независимо друг от друга.

После очередного залпа снаряды пробили тонкий, незащищенный борт лайнера и разорвались в глубине корпуса.

Взрыв в машинном отделении полностью уничтожил динамо-машины, и этот удар стал фактически исполнением вынесенного Кеннеди смертного приговора. С уничтожением динамо-машин нарушилось электроснабжение, и подъемники, подававшие снаряды наверх, остановились.

Кеннеди, все еще остававшийся на покореженном мостике, приказал, чтобы все свободные члены экипажа помогали вручную поднимать снаряды и катить их по искореженной палубе к боеспособным орудиям. Их осталось уже только пять.

Открытая, изрешеченная шрапнелью и осколками палуба превратилась в место кровавой бойни для тех, кто пытался добраться до умолкших без снарядов орудий. Некоторые подносчики погибли сразу же, и снаряды катались по палубе от борта до борта объятой огнем палубы, плиты которой раскалялись от пожара. Другие, уже раненные, превозмогая боль, продолжали делать свое дело. Один, огромного мужества матрос, смертельно раненный и с перебитыми ногами, дотащил снаряд, держа его в единственной целой руке, и пытался вслепую найти казенную часть орудия, твердя, что поднесет еще.

Бой был до абсурда односторонним. Снаряды добивали умирающий «Равалпинди», и конец приближался неумолимо. Внизу начали взрываться боезапасы. Весь корабль, за исключением кормы и полубака, был охвачен пламенем.

Одно за другим умолкали орудия – их выводил из строя противник, рядом с ними погибали расчеты, и наконец, когда их отрезала стена огня, прекратился поднос снарядов.

Как с боевой единицей с «Равалпинди» было покончено. Его заставили замолчать и подчиниться, он почти умер. Но шестидесятилетний капитан Кеннеди принадлежал к числу тех, кто в буквальном смысле не приемлет идею поражения. Оставив разрушенный мостик, он на ощупь пробрался через пылающие руины надстройки к корме. Капитана не оставляла мысль, что если удастся сбросить несколько дымовых шашек, то корабль еще можно отвести в безопасное место. Его разбитый и уже не подлежащий ремонту корабль тонул; его орудия молчали, а экипаж понес огромные потери, но Кеннеди все еще думал о том, как выжить. Такое неукротимое мужество, такое непреклонное стремление к цели, когда никаких возможностей достичь ее уже не осталось, с трудом укладывается в рамки понимания.

Капитан Кеннеди исчез в дыму и пламени и погиб. Корабль пережил его ненамного, как и экипаж, великолепно служивший ему и «Равалпинди». Мало кто уцелел. Еще один снаряд, выпущенный «Шарнхорстом», нанес смертельный удар. Оглушительный грохот и столб белого пламени, взметнувшийся высоко в сгустившихся сумерках, последовали сразу за взрывом главного боезапаса, едва не переломившего «Равалпинди» надвое.

Орудия «Шарнхорста» и «Гнейзенау» замолчали; каждый залп теперь означал лишь бесполезную трату боеприпасов.

Для горстки людей, все еще оставшихся в живых на борту «Равалпинди», дальнейшее пребывание там не имело смысла, разве что смерть пришла бы к ним быстрее и даже вернее, чем в ледяной воде, проникающей через пробоины и медленно поднимающейся вверх.

Можно считать едва ли не чудом тот факт, что две спасательные шлюпки уцелели под шквалом снарядов, и те, кто смог – таких набралось немного, – спустили их на воду и предприняли отчаянную попытку отплыть подальше от пылающего «Равалпинди». В любой момент новый взрыв мог настичь и уничтожить их или корабль, и тогда быстро уходящий под воду лайнер затянул бы шлюпки за собой в глубины океана.

Эти люди, подобранные немецкими кораблями, были единственными выжившими, не считая горстки спасенных на следующее утро. Большинство остальных погибли под артиллерийским огнем, сгорели заживо или оказались в ловушке под палубами и утонули в поднявшейся воде. Некоторые из тех, кто не смог добраться до спасательных шлюпок, прыгали в море, лихорадочно разыскивая обломки лодок, весла – все, что могло бы помочь продержаться еще хоть сколько-то, прежде чем пронизывающий холод остановит их сердца. И еще многие остались на палубах, в проходах и каютах, тяжелораненые, кому не хватило сил ни двигаться, ни позвать на помощь, и кто просто сидел или лежал, спокойно ожидая конца, благословения ледяных вод, несущих избавление от мук.

Двести сорок человек пошли ко дну вместе с «Равалпинди», и, в свете фанатичного мужества, с которым они служили своему кораблю и своему командиру, возможно, не будет преувеличением предположить, что некоторые из тех, кто был еще жив, когда воды сомкнулись над ними в восемь часов вечера, может быть, получили немалое утешение от мысли, что если уж им суждено пойти ко дну вместе со своим кораблем, то они не могли бы просить о большей привилегии, чем сделать это в почетной компании капитана Эдварда Кеннеди.