Хелена всегда утверждала, что от отца ей достались только стоящие в прихожей высокие часы с трогательной гравированной надписью – подарок его подчиненных, но забывала при этом, что унаследовала также восемь миллионов долларов и настырное, неуемное честолюбие, которое в свое время побуждало ее отца без устали делать накопления. От него же достались ей мистические, глубоко посаженные глаза, безупречная, непрерывная линия роста волос и резкая прямая складка над губами, которая обозначалась при смехе. Все эти черты явственно отразились на ее свадебных фотографиях, сделанных еще при жизни отца, когда она целиком и полностью находилась под его влиянием.

В пору нашего знакомства ей было уже двадцать семь: углы и выступы успешной личности округлились и сгладились, чему посодействовали парижский институт благородных девиц, семь лет работы в еженедельнике «Таун топикс», рождение двух детей и обширная коллекция вторых призов, полученных на турнирах по гольфу. Одному Богу известно, какой силой она была наделена с рождения! Как-то раз она показала мне ворох серовато-коричневых фотографий огромного деревянного дома, который, по всей видимости, в плане напоминал американские горки – весь родом из «Волнистых девяностых». Здесь прошло ее кипучее безнадзорное детство. Я с легкостью представила девчоночью скакалку, брошенную где попало на круговых верандах, где удобно было спасаться от летних дождей, что стекали по металлическим желобам на заглубленные посадки гортензий. Напрашивался вывод, что девчушкой она была невысокой, хрупкой, подверженной спонтанным выплескам бурной, неиссякаемой энергии, поскольку такой же оставалась и спустя годы, в пору нашего знакомства.

Поначалу это обескураживало: ведь ее живость не накатывала волной, чтобы вскоре отступить, как бывает у большинства людей, а просто менялась от одной разновидности к другой. Бьющее через край возбуждение, искусно передаваемое окружающим, дабы посеять тревогу, сменялось желтым огнем, который теплился за ее светлыми ресницами, за радужкой желтовато-карих глаз, а после, затаившись там же, следил за тобой независимо от воли самой Хелены и ничего не упускал из виду.

Этим и другими способами она зарабатывала себе доминирование в светском обществе: сидела и сверлила присутствующих взглядом, покуда на них не накатывал страх, а потом вдруг становилась приветливой и непринужденной – столь же очаровательной, сколь недавно была жуткой.

Тем летом, когда я узнала ее досконально, она уже стала прямой наследницей светского трона в продуваемом всеми ветрами мегаполисе на Среднем Западе, куда ее сразу после венчания увез муж. Добиться подчинения в таком месте оказалось не так-то просто: горожане, безмерно богатые, безумно гордились своими элитарными ресурсами. Каждый, кто имел здесь хоть какой-нибудь вес, жил на широкую ногу: в домах красовались вазы цвета морской волны, в которых стояли хрупкие растения из личных оранжерей, а стены освещались теми бесценными лучистыми шариками, какие, похоже, изобретают лишь архитекторы, нанятые миллионерами. Ванные комнаты, мелькавшие на страницах журнала «Таун энд кантри», были отделаны мрамором или росписями; в десятках особняков жилые комнаты соперничали своими размерами, спокойствием и толщиной ковров с холлами весьма фешенебельных отелей. Кирпичные, сливочного цвета фасады и бетонированные подъездные аллеи, отмеченные тяжелыми, мощными родстерами, цепью опоясывали места встречи наиболее видных горожан, но для Хелены эта цепь была не дороже нитки стеклянных бус. Такая невозмутимость подкупала многих.

Когда меня занесло в те края зимой, горожане пристрастились ужинать у Хелены. Эти ужины всякий раз отличало какое-то ребячество: исподволь затаив дыхание, Хелена лелеяла надежду, что меню чудом окажется лучше заказанного ею набора блюд, втайне корила себя, что днем не придумала ничего более оригинального, досадовала на шведских официанток, но после первой же осечки расцветала довольной улыбкой и начинала острить: она более не сомневалась, что при любых погрешностях застолье удастся на славу; примерно таким же образом стряхивают с себя напряжение спортсмены-бегуны.

У Хелены была настолько мощная аура, что даже самые бесчувственные из ее гостей не могли расслабиться, если она нервничала; им всем приходилось, фигурально говоря, ожидать битья тарелок. Ее волнение проистекало не от застенчивости. Я видела, как при ее появлении на рождественском балу дворецкие и лакеи буквально падали у дверей к ее ногам, словно внезапный ранний снег, и у меня возникал вопрос: что же придает ей такой неожиданный авторитет, если даже в самых торжественных случаях она предстает всего-навсего очень юной особой с очень чистыми ушами.

Своих зимних кавалеров она меняла с той же бесчувственной отстраненностью. В списке ее поклонников значились и трезвомыслящие, деятельные молодые люди, которые давали балы, и господа среднего возраста, которые сохраняли прекрасную форму и немногословную преданность, и рослые, стильные мужчины из Нового Орлеана, и даже два-три блистательных пианиста и один бесподобный тенор. Вились вокруг нее и многочисленные юноши-студенты, в большинстве своем весьма привлекательные, осанистые, спортивные, из числа тех, что побаиваются сложностей, которыми чреваты сентиментальные отношения с ровесницами. Зимой она нещадно дразнила этих юнцов, по одному приглашала их к себе в гости, а порой, кутаясь в светлые, пушистые шерстяные одежды и надев мокасины из оленьей кожи, ездила с кем-нибудь из них кататься на санях. Летом она дарила им поцелуи – и во время спортивных прогулок вдоль пресных озерных вод, и под паутинками лунного света, что причудливо сплетались в хрупкие узоры сосновыми иголками близ широкой прохладной реки, и на длинных асфальтированных шоссе, раскаленных солнцем до такой степени, что битум и резина плавились и автомобильные колеса на ходу начинали гудеть, как телефонные провода.

Для танцев Хелена была слишком большой индивидуалисткой; я нередко наблюдала за ней с зарешеченного балкона городского яхт-клуба во время вечерних субботних празднеств: прогуливаясь по причалу с владельцем дорогих брюк из тонкой фланели, она несколькими скупыми жестами низвергала будущего дипломата до уровня безнадежного жиголо, обреченного всю жизнь произносить затверженные фразы, словно исполняя джазовую балладу. Переменчивая, верная себе одной Хелена! Других поклонников ждала сходная участь.

В те годы отыскать и нанять в нашем штате персонального шофера было непросто (думаю, все они обслуживали конгрессменов), а потому Хелена завела привычку брать напрокат большие авто с гладким ходом и мягкой внутренней обивкой у кого-нибудь из солидных дельцов, готовых держать для нее в салонах вазы с букетами орхидей. У нее был собственный гараж на три автомобиля, и один из них вечно нуждался в ремонте, но ей нравилось пользоваться чужими вещами: не ради выгоды, а ради ощущения власти, которое давали ей услуги посторонних. Подобно бравому генералу, нагрянувшему с инспекцией, она выбирала себе лучший автомобиль для воскресных визитов: у одних знакомых попивала эгг-ног[224], у других пробовала тосты с корицей, и ее серая меховая пелерина скользила за нею по земле, как древнеримская тога, – во всем ее облике преобладал серый цвет, если не считать черных замшевых башмачков и ее самой. Сама она была цвета золотистой розы.

Всю зиму Хелена сетовала на скуку и заводила разговоры об отъезде. Ее выслушивали с неизменной упоительной надеждой на просветление, какую питают неискушенные грешники, внимая Слову Божьему.

С наступлением тепла приверженцы летнего отдыха перебирались на берега необъятного чистого озера близ города и жили там среди влажных кустарников и сосен в длинных плоских коттеджах с крытыми верандами, которые наводили на мысль о кусочках сыра в просторных лéдниках для провизии. Местность эта влекла любителей гольфа и озерных прогулок под парусом, а также семьи с детьми, желавшие укрыться в тени. Наезжала и молодежь, получившая от родни в качестве свадебного подарка белые бунгало, спрятанные среди зелени; наведывались и старики, любившие слушать плеск воды в конце деревянных настилов с мальвами по обеим сторонам. Устремлялись сюда и холостяки: эти останавливались в яхт-клубе, над подвалом, где зазывно бренчала посуда и хлопали дверцы шкафчиков; во множестве тянулись в эту местность и эффектные, иссушенные солнцем матери больших семейств – дамы лет сорока-пятидесяти в модных, еще хрустких льняных костюмах, которые прилипали к сиденьям дорогих автомобилей, когда их владелицы ехали спасать мужей от пятичасовой городской жары.

Сами понимаете – при таком количестве отдыхающих здесь все лето бурлила светская жизнь. Хелена не строила из себя образцовую хозяйку; ее вполне устраивала роль идеальной гостьи, и всю свою энергию она отдавала поддержанию собственной притягательности. Важной составной частью ее образа были шутки в собственный адрес, а они лучше удавались на чужой территории: у себя дома, делая изумленную гримасу и отпуская какую-нибудь развязную колкость по поводу деликатесов, она была обречена выслушивать хор «Ой, да что вы, ничего подобного». Сочувственные протесты тормозили все ее реакции, она предпочитала ездить в гости к другим, чтобы переходить на взрывной тон, от которого вдоль длинного стола с кружевной скатертью расползались шепотки и хихиканье.

Мне памятен один сезон, когда Хелена появлялась на поле для гольфа в латаном зеленом платье. Заняв позицию у первой лунки, чтобы потом продвигаться вдоль набережной, она производила впечатление чистого предмета одежды, сохнущего на мартовском ветру, – столь мало вырисовывалось там ее самой и столь много было крахмальной свежести на фоне поля под названием «Королевские шашки». Ее жесткие золотистые волосы не тянулись торчком к солнцу, а лежали ровно, как защитный шлем. Благодаря этому, а также ее загару и постоянной «боевой готовности», мне приходил на ум сосновый бор, когда я видела, как она ныряет в бункер и тут же выныривает, двигаясь вверх-вниз по длинным травянистым фервеям.

Тем летом на озере проходила большая регата. Со всех Великих озер, со всего Запада съехались бронзовые от загара американцы и канадцы со своими изящными быстроходными яхтами. Хелена покорила всех. С совершенно счастливым видом она колесила по округе в своем громоздком фургоне, обеспечивала рассадку за ужинами, выбирала оркестры для танцев и делала вид, будто не имеет никакого отношения к организационным вопросам.

По-моему, это было последнее лето, когда она с истинным удовольствием предавалась любимым занятиям, потому что ближе к осени, когда по густым лесам поплыл запах индейских костров из прошлого и вдоль пыльных дорог расцвел золотарник, ее все реже видели среди нас. Она вновь стала пропадать в автомобильных поездках и все серьезнее относилась к гольфу. Да и вечеринки ее были уже не те: порой гости совершенно очевидно злоупотребляли спиртным. Обычно Хелена остроумно прерывала такие поползновения, заставляя всех вести себя как можно приличнее, но теперь, по-видимому, такие вещи оставляли ее равнодушной.

К тому времени, когда мелкие пурпурные астры высохли на желтом осеннем солнце, она нескрываемо затосковала и вечерами, случалось, даже не выходила на люди, оставляя мутный нектар летней луны на откуп редеющей толпе – толпе, которая с каждым днем становилась все менее дружной, толпе без вожака, рассыпающейся на мелкие компании, дрейфующей в направлении индивидуальных склонностей, а все потому, что Хелена утратила былой интерес к роли нашей предводительницы.

Когда отдыхающие вернулись в город, Хелена приобрела новый дом: каменную громаду с фонтаном в оранжерее и с анфиладой мрачных бархатных комнат под официальными названиями «Музыкальный зал», «Библиотека», «Кабинет»; а лестница сделала бы честь любому посольству. Хелена говорила, что намерена все здесь обновить, но, сдается мне, она искала своего рода защиту от тесной доверительности города, в котором каждое знакомое вам лицо было отмечено фамильным сходством. Обновила она только список друзей. Шарады, возникавшие на тяжелой обшивке столовой в мерцании дорогих свечей, приобретали намек на непристойность, и званые вечера Хелены распространяли тот запах опасности, с которым готова мириться разве что защищенная своим возрастом публика.

Эффектные мужчины, которые каждое утро звонили по телефону в Нью-Йорк и Сан-Франциско, регулируя финансовые потоки, вечерами смело отдавались на волю случая, природы и Господа, чтобы отыскать в жемчугах спутниц жизни своих приятелей хотя бы один пагубный отблеск. Эти люди слишком тесно притерлись друг к другу, чтобы купаться во взаимных восторгах, а потому Хелена со своей прилюдной дерзостью тринадцатилетнего сорванца и в сопровождении безропотного мужа стала незаменимой участницей этого сонма банкиров, железнодорожных магнатов и коммерсантов национального масштаба – зрелых искателей удовольствий.

После Рождества, когда снега делаются серыми и осклизлыми, а морозы – такими суровыми, что даже в самых больших особняках неделями не выветривается удушливая жара, Хелена с семьей и собаками выдвинулась во Флориду в компании своей горничной и шофера, а также детской горничной и нянюшки, и еще с камердинером, который, как она считала, настоятельно необходим ее мужу. Их процессия определенно произвела такое же впечатление на фоторепортеров, как в свое время – на всех нас, узревших в ней юного принца, который отправился в путешествие с друзьями игрищ и забав; да и то сказать: в течение их двухмесячной поездки каждая воскресная газета, достаточно крупная для того, чтобы держать отдел глубокой печати, публиковала сепиевые фотографии хозяев и челяди.

Нас, конечно, терзала зависть, и мы повторяли: что за глупость, что за аффектация ударила ей в голову, если она вдруг опустилась до такой пошлости? Но истинная аффектация проявилась лишь некоторое время спустя, когда Хелена повадилась бегать у озера, делая вид, будто совсем не так богата и влиятельна, как могли бы позволить ее неисчерпаемые средства и безграничное обаяние.

Флорида, стало быть, обернулась целой чередой успехов. От упоминания рядом с двумя представителями династии Никербокеров до круиза на всемирно известной яхте, которая перешла в разряд общественной собственности, а также множества – всех не перечесть – триумфов на личном фронте. Стоило ли удивляться, что по возвращении в сырость и хлюпающую слякоть нашей поздней весны она сочла нас занудами и обратила свой взор к подмосткам, более достойным ее талантов.

На покорение Чикаго у нее ушло, по моим расчетам, недели две. Я тогда жила на востоке страны и виделась с ней лишь от случая к случаю – за ланчем во время ее стремительных пробегов по магазинам. Усмехаясь и покуривая, она сидела над зеленым морем салата; стрелка ее социального барометра определенно сдвинулась вверх, на что зримо указывал ее идеально ровный пробор вкупе с безупречным выбором аксессуаров. Она постройнела и похорошела, став неотразимой! Ей ничего не стоило стереть в порошок одного из знакомых кратким и, казалось бы, безобидным рассказом о его чудачествах и уничтожить другого грубовато-добродушной шуткой в адрес его телосложения.

Судя по тому, как она выглядела во время нашей последней встречи, когда ее золотистые волосы были гладко зачесаны от прямого пробора вниз и скрывали уши, а в глазах с желтыми искрами сквозило предвидение солнца среди зимы и прохлады в разгар лета, ей предстояло еще добрых десять лет восхождения. Но судьбе было угодно, чтобы она свела знакомство с самым именитым юношей во всей Англии.

До нас дошло несколько версий истории о том, как он приметил ее на банкете в Чикаго и они долго беседовали вдвоем на балконе под четко прорисованным, тяжелым полумесяцем, закинув ноги на ренессансную балюстраду и состязаясь в остроумии. Его визит продлился всего пару дней, а потом в воздухе крылышками колибри зашелестели слухи. Сплетники многое преувеличивали, изображая сочувствие к мужу, явно попавшему в безвыходное положение. Даже те немногие, кого ни с какой стороны не интересовала Хелена, заразились общим любопытством и прикидывали, в чем же кроется обаяние, которому поддался тот-у-кого-есть-все.

Их расспросы очень скоро повергли Хелену в крайнее раздражение. Однажды утром, практически не раздумывая, она бросила в саквояж белую кружевную мантилью, которая была на ней в тот день, когда взор ее обратился к тому знаменитому юношескому лицу, и следом отправила все предметы первой необходимости, а потом, бодро преодолев согбенный хребет Чикаго, вошла в большой белый дом, стоящий в центре мистического лабиринта усыпанных галькой дорожек на самой фешенебельной оконечности Лонг-Айленда.

Летними вечерами, добираясь до дому в автомобиле сквозь голубоватые сумерки, что превращают Нью-Йорк в город на дне морском, она съезжала на свободном ходу с горбатого моста, перекинутого, подобно кружевной обманке, между стенографистами и семьями американских капиталистов. Оттуда видна была вывеска, с механической гордостью прославляющая результат изобретательности ее отца. Помню, она как-то рассказывала, что вывеска эта придает ей уверенности и защищенности. Хелена всегда считала себя уроженкой Восточных штатов. Наверняка ей было приятно и привычно выходить из большого автомобиля и по голосам угадывать, кто ждет ее на тускло освещенном крыльце. В запотелых серебряных стаканах похрустывал толченый лед с мятным ароматом, и под чарами Хелены все присутствующие оставались на ужин. Ее, вероятно, охватывало смутно-комфортное чувство узнавания, какое возникает при посещении мест, некогда виденных во сне, но такую жизнь она не вела никогда – не дрейфовала и не кружила среди гор сырья и меж грандиозных планов, начертанных на небе Нью-Йорка и придающих городу такой шик.

Впрочем, родилась она именно в такой обстановке, но ведь атмосфера, в которой проходит самое начало нашей юности, впитывается нами с колыбели. Однако мне не верится, что даже здесь, вернувшись в родные места, она была счастлива. Есть что-то бесконечно тревожное в розовом ореоле, окружающем успешных и великих, какой-то мистический магнетизм, что сулит свободу от сомнений и печалей, которые неизбежно преследуют их так же, как и всех прочих. Должно быть, сотни людей в ту или иную пору уловили эту свободу в триумфальном шествии Хелены через полконтинента и обратно, а нынче соприкосновение с личной властью, более притягательной, нежели ее собственная, породило в ней желание найти разгадку в ритме стука вагонных колес и скрипа корабельных бимсов.

Однажды вечером в Париже она нашла его вновь. Нежданный летний дождь сопровождал бал цветов в Булонском замке, смазывая краски подобно злонамеренной руке над не высохшим еще полотном и выпытывая секреты у причудливых теней. За кисеей фонтанных брызг и во тьме под ильмами маячили инкогнито, магараджи, фигуранты нынешних скандалов и бессчетные миллионеры, которые знали, на что следует тратить свои деньги. А потом Хелена увидела, как в круг света, где она стояла, ринулось его мальчишеское лицо, все в каплях дождя. Это свидание положило начало тому отрезку времени, когда их часто видели вместе в разных местах Парижа.

Когда этому необычайно знаменитому человеку пришел срок уезжать, тот, вероятно, сказал Хелене так: «Слушай, если судьба когда-нибудь занесет тебя в мою часть света, заходи повидаться, договорились?» И она пообещала, и сдержала слово, потому как некоторое время спустя после тех парижских деньков судьба по чистой случайности занесла ее в тот великий серый город, где жил – причем в собственном дворце – тот мистический персонаж. Необыкновенно довольный и взволнованный перспективой новой встречи, он настоял, чтобы она пришла на чашку чая. Хелена трогательно призналась, что отчаянно робеет перед такими скопищами дворецких и прислуги, ливрейных лакеев и гвардейцев; ему только тогда удалось настоять на ее визите, когда он пообещал отпустить всю челядь.

Вообразите такой эпизод: Хелена, подтянутая, золотистая, стремительная, выходит у дворца из желтого такси; гигантский дворец ощетинился шпилями; любой, кто стоит перед ним, ощущает себя точечным человечком на библейской гравюре с видом ярмарочной площади. А затем нарисуйте в своем воображении самого романтичного молодого человека нашей эры, который сидит, посвистывая, на ступеньках бесконечной лестницы в отсутствие дворецкого, или солдата, или хотя бы лакея.

И это – последняя весть, полученная мною о Хелене, притом что ее имя часто встречается в пассажирских списках фешенебельных океанских лайнеров, а в межсезонье обычно значится в регистрационных книгах отелей «Риц» в Париже и Нью-Йорке или в журнале постояльцев какой-нибудь маленькой, непритязательной с виду гостиницы на Левом берегу, где расценки еще выше. Случись вам с ней столкнуться – и вы узнаете ее без труда по непререкаемому голосу, сыплющему беззлобными насмешками, и по вашему собственному оцепенению.

Если вы – знаменитость, или денежный мешок, или невероятный, неподдельный красавец, она примет вас в свою компанию, позабавит и ужалит. Если же вы встретитесь лишь потому, что дороги ваши пересекутся, и не пробудите в ней любопытства, то она вас только ужалит, но не допустит в свой тесный круг, разбросанный по всему миру и включающий лишь тех, чья внешность должным образом соответствует внутреннему содержанию.

Когда она закончит метаться по свету и жалить ранимых, чтобы те пополняли ряды ужаленных, вы, быть может, в один прекрасный день столкнетесь с нею на жизненном пути: кутаясь в венецианские шали, она будет сидеть в обнимку с самым совершенным обогревателем, какой только можно купить за деньги, и заканчивать все свои небылицы словами: «Естественно, это правдивая история: она приключилась непосредственно со мной». Но перед этим ей нужно будет изрядно состариться, поскольку сейчас она не любит распространяться о себе и сохранила лишь малую толику былой романтики, настолько ничтожную, что, по слухам, отнесла заветный браслет в какую-то ювелирную мастерскую – к оценщику.

Хотелось бы уяснить, на сколько делений подвинули стрелку ювелирных весов отражения дворца в глубине драгоценных камней и существенна ли эта добавленная значимость для кого-нибудь еще, кроме самой Хелены, которой важно будет помнить свою лучшую волшебную сказку назубок, когда судьба предоставит ей время для такого повествования.