По мере того, как зрелость внедряет в человеческую жизнь порядок и четкое разделение, любовь – если, конечно, она существует – естественным образом переходит в привычку.

Человек, который после двадцати лет, ворочаясь без сна, силится припомнить череду полузабытых, но неслучайных лиц, потенциально способен, видимо, познать величайшую любовь своей жизни после тридцати, но для менее романтичных натур такое исключено. Если у него по достижении тех впечатлительных лет в течение дня привычно находится часок-другой для непреднамеренных туманных романтических мыслей, то, по всей вероятности, жертва такого умонастроения при виде особы противоположного пола, излучающей необходимую энергетику, не устоит – хоть в двадцать четыре годочка, хоть в преддверии восьмидесяти семи.

С другой стороны, мужчина, который никогда не пробовал вписать себя в какую-нибудь движущуюся картинку (фильмы с Томом Миксом[287] не в счет) или всегда грезил в имперских масштабах, скорее всего, откликнется на брачный инстинкт с самообладанием и подозрением, поскольку в его сознании этот позыв не отождествляется с радужными возможностями, которые мы сулим себе в награду. Он вскоре обнаружит, что лицо его дамы, как бы ни был он ею увлечен, не вписывается в его планы и графики. Дама – это некий бонус, не относящийся к реалиям его жизни. Дама проигрывает.

Но в тех случаях, когда его привычка к влюбленности имеет столь давнюю историю, что образует лакуну, когда любовь как таковая уходит в небытие, пациент – это печально известно – открывается для великой страсти, как случалось со множеством реальных и вымышленных персонажей после любовных неудач: с лишенными внимания мужьями и женами, с бывшими возлюбленными Ната Гудвина[288] и со всеми магараджами, впервые оказавшимися в Париже.

Все «это самое» во всех произведениях Элинор Глин[289] не покрывает и одной пятой тех неумирающих страстей, которые порождаются тем фактом, что юноши двадцати лет и девушки – восемнадцати имеют мало предметов для размышления, за исключением друг друга и – с поразительной ловкостью – вставляют любое имя в популярную песню и любое фото – в любимую рамочку.

Люди, которые в молодости поняли, что эмоции измеряются глубиной, а не длительностью, вряд ли откажутся от восторгов и надежд эмоционального подъема в том возрасте, когда уже можно позволить себе некоторую опрометчивость, поскольку дела сентиментальные направлены вперед и заядлый любовник подходит к каждому следующему роману с верой в свой опыт, с ясностью, мудростью и поэтичностью, без которых нынешняя любовь не сможет стать последней любовью его жизни. В девяносто лет он, вероятно, все еще испытывает смутную неудовлетворенность оттого, что его собственные желания не нашли соответствующей привязанности, и помышляет о чисто дружеском союзе со своей профессиональной сиделкой. Страсть не становится менее реальной от многократных повторений. Напротив, по мере того, как годы и события наполняют жизнь целой коллекцией вкусов и умением им потакать, любовная привязанность, похоже, доказывает свою зрелость самим фактом ее признания.

Если к тридцати годам человеческая жизнь обычно столь высоко организованна, что вторжение любой неожиданной силы намного легче контролируется и дисциплинируется, это еще не значит, что такая сила менее глубока. В более юном возрасте влюбленные, как правило, еще не успевают избавиться от ощущения опеки и больше тяготеют к общечеловеческим, связующим контактам. К тому времени, когда человек смущенно забредает в возраст ответственности, ему уже ясно, что те качества, которые он искал в других, оказались более удовлетворительными и понятными в нем самом, что тайна, которая, как он думал, скрыта в других, на самом деле – его собственное удивление и недоумение… а потому, если он, перешагнув тридцатилетний рубеж, еще не прошествовал по украшенному лентами проходу, ему не светит безмятежно проделать этот путь в будущем. На этом этапе мужчины уже знакомы со священным запахом зеленоватых лилий и настораживаются при модных всхлипах органных труб.

Но они остаются если не добровольными, то, по крайней мере, перспективными кандидатами на влюбленность, во-первых, по эстетических мотивам, во-вторых, из соображений любопытства (которое отлично от таинства юношеских эмоций), в-третьих, по мотивам собственничества, когда они чувствуют, что нашли себе образцовую спутницу, с которой не стыдно показаться на людях, и, в-четвертых, на влюбленность по совету – в силу сугубо житейских причин.

Единственная страсть, которая недоступна мужчинам после сорока – это страсть бомбическая, безрассудная, бескорыстная и бескомпромиссная, какая лежит в основе подростковых браков. После сорока горизонты расширяются, энергия выходит на более широкие просторы, а тяга к приключениям становится взвешенной и упорядоченной. Весь романтический ореол существования уже невозможно по своему хотенью сконцентрировать в другом человеке, но это не предполагает, что влечение к этому единственному, выбранному им самим человеку будет менее искренним. Нежность мужчины не измеряется неистовством, с которым он ей предается, поскольку он предается ей по необходимости – чтобы привязать к себе объект свой страсти… а если жизнь полна, то эта необходимость, естественно, ощущается не столь сильно.

Между тем именно любовь тех, кому за тридцать, в доказательство своей стойкости может привести в пример и классические оперы, и Анну Каренину, и недавний рецепт поджаривания Рут Снайдер. Возможно, тот факт, что распутство людей зрелого возраста зачастую получает огласку в обществе, заставляет предположить, что это некая аномалия, но такие случаи слишком широко распространены, чтобы служить исключениями из правил. Если в зрелом возрасте эмоциональный всплеск довольно скоро сводится к элементарным составляющим, это еще не значит, что он качественно отличен от юношеского энтузиазма в аналогичных вопросах, – это всего лишь означает, что средства выражения неодинаковы. По ходу жизни вокабуляр человека меняется более разительно, нежели существо его высказываний. Быть может, мужчине помогает сохранить свободу либо верность лиризму какой-то забытой истории юношеской любви, либо природный скепсис, который с годами только крепнет, либо нехватка денег.

Но притом, что для человека возраста светского льва любая из этих причин способна превратить церковный портал в Калькуттскую черную дыру[290], даже не все они совокупно способны заставить его прекратить ремонт в квартире, изменить стрижку или пойти на какие-либо уступки, которые он гордо считает уступками себе самому, когда начинает встречаться с девушкой, которая предлагает ему то, на что он падок: восхождение на вершину Альп, вечер в баре отеля «Риц», или мамины блинчики, или уровень развития личности.

По нашему мнению, в тридцать лет, когда дымка юности слегка развеялась, эмоции становятся сильнее (благодаря их отчетливости) и отчетливее (благодаря помещению их в конкретную категорию, где им и место) – по той же причине, по какой вино в бутылке с указанием года лучше вина, продаваемого в розлив; да, оно и стоит дороже, и пьянит сильнее – ну что ж, зато люди меньше им злоупотребляют!