На протяжении этих панических военных и послевоенных лет возраст сделался своего рода кастовой системой: все люди, достигшие одного и того же возраста, безоговорочно становились антагонистами всех остальных. Возможно, это происходило под воздействием законов о воинской повинности, однако столь же возможно и другое: дни в тот период были так плотно насыщены событиями, что каждый год, добавляемый к возрасту, равнялся веку эмоционального опыта. Даже вязание серых шерстяных носков и упаковка посылок Красного Креста регулировались возрастом. На низшей ступени этой иерархии стояли юноши и девушки, которые чуть-чуть не дотянули до того, чтобы отправиться во Францию, но вскоре расцвели, превратившись в Молодое Поколение. Всего лишь год назад выпады и сентенции в адрес того поколения, которое вынудили преждевременно повзрослеть, занимали поразительно большое место в газетных публикациях.

Джаз и петтинг-вечеринки, с которыми то поколение «сошло на нет», стали «обычаем страны»[279], а мир заинтересовался более изощренными преступлениями. Теперь, когда мы обрели прежнее равновесие, нам опять бросается в глаза преимущественное тяготение к топору как орудию убийства, а не к мифическому клетчатому корсету, и молодые люди новейшего поколения уже появляются на свет взрослыми, с затверженными идеями президента Кулиджа или Г. Л. Менкена, найденными в ритмичных строках Ллойда Майера[280].

А что же сталось с той молодежью, на которую столько лет возлагали вину за все на свете, кроме сухого закона, – теперь, когда ее представители близятся к тридцатилетней отметке и получают те участки ответственности, которые раздаются им по мере пересечения этого рубежа? Ведь к этому возрасту человек либо уже заработал право на риск, либо зарекомендовал себя как незаменимое звено некой цепочки.

Вообще говоря, удивительно то, что роль самого молодого военного поколения неизменно крепнет. Если такое положение дел в некоторой степени обусловлено неизбежным сокращением одних рабочих вакансий и востребованностью других, оно при этом проистекает из этакого жизнерадостного безрассудства – необходимости состыковать реалии жизни с эмоциями десятилетней давности. По нашим представлениям, люди, которые в двадцать один год уже командовали ротами, должны постоянно терпеть обманутые ожидания того времени, когда необходимость и идеализм составляли единое целое и не требовали никаких компромиссов. Вероятно, такая готовность к столкновениям с действительностью – реликвия десятилетней давности – и стала отчасти причиной брожения и неудовлетворенностей дня сегодняшнего. Когда миллионы молодых людей готовы с таким личным рвением «решать проблемы», мне не приходит в голову ничего, кроме очередного общенационального кризиса как мощного инструмента для объединения этой доблестной настойчивости и направления ее в русло насущных вопросов.

Главной целью представителей этого поколения стал успех, и в поразительной степени они его добились; теперь можно сказать, что в доверительном разговоре девять человек из десяти признались бы, что успех – это всего лишь нагрудный знак отличия, но на самом деле устремления их были глубже и богаче. Привычка к огромному напряжению сил в военные годы оставила по себе потребность в проверках и пробах.

Причиной тому была не только война. Война лишь высветила и ускорила неизбежные реакции против ложных постулатов, которые внушали своим детям самые процветающие и в основной массе недалекие мамаши на рубеже девятнадцатого – двадцатого веков, те родительницы, которые, не испытав на себе тягот и потрясений шестидесятых и семидесятых годов, не догадывались, сколь разрушительные перемены принесет следующее десятилетие. Детям ничто не угрожало, а материнский долг заканчивался с производством их на свет. Когда улицы не были оккупированы транспортом, нравственность не была оккупирована кинопродукцией, а на большей части территории Америки перекрестки улиц уже не были оккупированы питейными заведениями, кому какое было дело до того, о чем думают дети, лежа без сна теплыми летними вечерами и силясь разобрать, что кричат мальчишки-газетчики о покушении на Рузвельта[281] и о победе Джонсона в Рино[282]? Детство было порой романтики: ты уже достаточно подрос, чтобы чувствовать, как вокруг нарастает волнение, и достаточно юн, чтобы сознавать свою защищенность. Этому поколению, которое сформировалось в период рискованного спокойствия, была предоставлена возможность удивляться и мечтать в эпоху перемен, пока жизнь еще не давила тяжким грузом, поэтому неудивительно, что позднее, когда из волшебной шляпы уже было извлечено все остальное, время явило им свой гвоздь программы – войну, и эти дети очень скоро осознали, что ознакомились с репертуаром иллюзиониста полностью. Это был последний пример волшебства, в которое они верили, и теперь, на пороге среднего возраста и перехода в когорту сильных мира сего, они все еще не теряют надежды, что реальность вновь окунется в магию того иллюзиона, с которым сегодня едва ли могут конкурировать Типот-Доум[283], миссис Снайдер[284] и пресловутый Форбс[285].

Их метаморфозы были обусловлены не только процветанием страны и последующей мягкостью жизни, ведь эти граждане по сей день сохраняют свою потрясающую энергию: история еще не знает случая, чтобы такое количество ключевых позиций занимали столь молодые люди, а в газетах и литературных антологиях фигурировало столько лиц, не достигших тридцати лет. Это большое эмоциональное разочарование проистекает из того факта, что в дни их юности жизнь двигалась поэтическими жестами, а теперь вернулась к буффонаде. А нынче, когда юность превозносится как самая прекрасная и насыщенная пора в человеческой жизни, немудрено, что чувствительных молодых людей преследует и пугает ощущение неполноты судьбы, они озадаченно, в прострации движутся на ощупь между двадцатью пятью и сорока годами. Философия, которую усвоило большинство подростков, предполагает, что жизнь есть усеченная материя, которая резко прерывается в их двадцать первый день рождения, и в ней вряд ли достаточно стойкости для того возраста, когда столь многие распробовали сущность бытия (коей является смерть): так и воздушный шар лопается в тот миг, когда достигает наибольшего размера. От этих раздутых лет трудно перейти к заботам о том, все ли запасы нефти и золота украдены у правительства, но, вероятно, цинизм, с которым военное поколение подходит к общим вопросам, со временем перерастет в более разумное отношение, а в туманном будущем – даже в острый социальный интерес.

Вероятно, мы по-прежнему ощущаем расслабленность послевоенных лет, но, безусловно, некоторая толика этой иронии и неудовлетворенности вещами предположительно прочными и надежными проистекает из того факта, что в нынешнюю эпоху многие молодые люди, оказавшись достаточно напористыми, или достаточно умными, или чувствительными и проницательными, получили то, чего им хотелось, прежде чем стать достаточно зрелыми, чтобы стремиться к этому как к цели, а не просто средству самоутверждения. Вероятно, мы слишком много поработали над человеком как индивидом, в результате его способности поднялись куда выше житейских проблем, и теперь вечный юноша, достигший возраста ответственности, барахтается в трясине неиспользованной мощи, с немалой горечью ощущая себя псевдогероем, как все люди, которые думают, будто элемент случайности в их судьбе должен занимать больше места. За пределами войны люди нашей эпохи не получают романтических возможностей близ родного дома со времен последней золотой лихорадки, и многие молодые люди чувствуют, что ни их сообразительность, ни физическое развитие не могут быть полностью задействованы в тех ситуациях, которые создаются ими самими. Вероятно, это справедливо для любой эпохи, но более отчетливо проявляется сейчас, поскольку чрезвычайные обстоятельства, на которые свысока смотрит нынешняя молодежь, утратили свое достоинство Божьего промысла и определенно попадают в категорию человеческой несостоятельности, а то и вовсе остаются без внимания.

Хотелось бы понять, почему так происходит: не потому ли, что целое поколение приучило себя к прочному ощущению двух форм бытия – смерти и жизни: жизнь – предпочтительнее, смерть – вероятнее. В наше время нюансы и градации общества приравниваются по значимости к частным общественным обертонам: соусы и гарниры превосходят мясо. И мы предсказываем кромешный ад во время еды, если каждое поколение не пройдет через те же трудности приспособления. Быть может, поколение нынешнее просто более красноречиво. Как ни странно, у нас есть только один комплект современников. Меня всегда удивляет, что мы всегда, будь то в военное или в мирное время, остаемся военным поколением и всегда демонстрируем не проясненные доселе реакции, понятные только нам самим.