Из стеклянного истока, что нависает над путями Центрального вокзала в Нью-Йорке, по Манхэттену неспешно и тихо струится Парк-авеню. По обоим берегам этой асфальтовой реки тянутся вверх окна, ухоженные кусты, высокие, изящные белые фасады, а по центру плывет с промежутками узкий архипелаг акварельных травяных квадратиков – ни дать ни взять площадки для игры в крокет у Королевы из «Алисы в стране чудес».

Улица эта – для удовлетворенных глаз. Улица единения, где можно гулять и думать о своем, не отвлекаясь на зов собственного любопытства. Сквозь арки и открытые ворота видны большие мощеные дворы, где витает монастырский, феодальный дух. Строительные бароны с самого начала гарантировали, что их вассалы всегда будут дышать свежим воздухом, причем всегда – утренним. Своей сутью Парк-авеню сродни графическому листу с видами Парижа. Когда на Пятой царит жаркий полдень и близится обеденный перерыв, на Парк-авеню все еще девять утра. Даже свежие, прозрачные нью-йоркские сумерки, что маячат высоко над городом, здесь словно бы мягко дрейфуют, чтобы скрыть нехватку второй половины дня.

На Парк-авеню никогда не высмотришь увядшую орхидею. И все же эта магистраль – мужского рода: скорее проспект. Он позаимствовал свой приглушенный, тонкий, прочный, изощренный шарм у мужчин и полностью отвечает их представлению о том, что все авеню и площади должны служить подобающим и благожелательным фоном для мужского променада.

По утрам, ярким и ветреным, Парк-авеню оживляют группы детишек: тоненьких, светского вида, причем каждая группа одета в свои форменные костюмчики и сопровождается либо седовласыми, накрахмаленными англичанками, либо француженками в чем-то летяще-голубом, либо черными и белыми нянюшками. Детским ручонкам в перчатках доверена такая ноша, какую увидишь у малышей разве что в книжках да в Булонском лесу – ну и еще на Парк-авеню: обручи, матрешки и карликовые шпицы.

По утрам в воздухе витает легкость. На Парк-авеню никто никогда не задает вопроса: «Как пройти?» Она никуда не «ведет». Наверное, она существует единственно потому, что миллионеры решили так: жизнь на широкую ногу в ограниченном пространстве возможна лишь в условиях вот такого спокойного, чистого, светлого и во всем безукоризненного протяженного маршрута. Здесь под присмотром золоченых консьержей подобающим образом отдыхают, глядя на тротуары, великолепные сверкающие автомобили. Даже уличное движение здесь ведет себя с надменной обходительностью и чуть большей свободой, нежели на других улицах, двигаясь, как может показаться, сериями рывков на сотню ярдов. Из пустых салонов проносящихся мимо такси весело машут прохожим водители: все с избытком надышались чистым утренним воздухом и вдоволь начитались «Социального регистра»[275]; уворачиваясь от самых мощных двигателей, гоняют на роликовых коньках мальчишки-газетчики.

Высоко в небесах плывут зеленовато-голубые крыши, будто башенки замков, рожденных из сказок и рекламы сигарет: хрупкие шпили, уступы и массивные полки, подвешенные к твердыне. На узкой платформе Центрального вокзала есть даже подъемный мост: выезжая на магистраль, будто оказываешься в крепости, что служит оплотом легких денег.

Ближе к концу улицы на углах, словно кукольные домики с застекленными фасадами, теснятся магазины, смахивающие на будуары: там вам могут продать одно яблоко с такими ритуальными жестами, какие не снились Османской империи, а лимузин – небрежно, как почтовую марку. Эти стеклянные магазинчики терпят здесь из милости: как-никак, они украшают улицу.

Парк-авеню – улица номер один для любого жителя Нью-Йорка. Здесь можно найти нюансы и намеки всего огромного города – они сливаются в единую стройную картину. Даже запахи здесь дисциплинированны и не лишены приятности: запахи раскаленных двигателей и густой пыли… фиалок и медных пуговиц… круглых фонарей, окутанных деликатной дымкой… веселых тентов под разреженным солнечным светом… воскресных колоколов и рядов, рядов, рядов заиндевелых окон. Поскольку это место для прогулок, улица носит интернациональный характер: торговый люд привык к покупателям, которым ничего не нужно, ничего не хочется и ни на что не жалко денег, благо у них в распоряжении масса времени и туго набитые кошельки. Прошвырнуться по магазинам – святое дело, приятное и дорогостоящее. Провизоры-иностранцы держат здесь аптеки, торгующие средствами от франкоговорящих микробов, а голландские флористы предлагают луковицы тюльпанов, которые растут только у плотин; кое-какие углы заняты магазинчиками, что от пола до потолка заставлены шляпными коробками с изображением охотничьих сцен. Но все это ничем не напоминает базарную атмосферу, которая поджидает вас буквально в квартале отсюда – на Мэдисон-авеню. В здешних же магазинах вас окружает Париж… Рим… только выбирай, и никто не станет вас безапелляционно убеждать, будто вам это только кажется. По этой улице принято фланировать. На этой улице принято обедать в безупречных французских ресторанах. На эту улицу можно забежать второпях или зайти степенной поступью. На этой улице можно посидеть за чашечкой чая с друзьями. Думаю, на этой улице можно найти себе и другие занятия… Но, говоря бессмертными словами Ринга Ларднера: «И что с того?»[276]

Даже по ночам достоинство не покидает эту безукоризненную улицу. Напротив, непривычно величественными выглядят порхающие метлы в руках служащих департамента городского хозяйства, каждый из которых борется с воображаемой грязью на своем розовом участке уистлеровско-лондонской тьмы[277] между тремя и пятью часами. По улице то и дело проносится полицейская или пожарная машина, и, пока звук сирены еще режет вам уши, этот транспорт уже растворяется в темноте и тумане… загадочные ночные всадники торопятся навстречу судьбе, отличной от их собственной, нарушая покой улицы, слишком чуткой, чтобы взять передышку.

Когда-то в одном доме в одно и то же время здесь проживали наши знакомые: кинозвезда, богатая наследница, именитый спортсмен-любитель, владелец издательства, литератор и просто наш приятель. Как же это было удобно, и как нам было грустно, когда то ли из-за рухнувшего карниза, то ли из-за летнего разгула преступности, то ли из-за банкротства их разбросало по разным концам улицы. Такова эта кипучая магистраль: нынче она, значительно расширенная, стала главной артерией кипучего Манхэттена. Она пользуется всемирной известностью. И все же как-то раз нам довелось услышать вопрос некой барышни вполне просвещенного вида и весьма ухоженной: «Ах да, не та ли это улица, что идет параллельно Мэдисон-авеню?» И ведь это была жительница Нью-Йорка!