Лето 1924 года иссушило деревья на Елисейских полях до дымчатой голубизны; они колыхались у вас перед глазами, будто вот-вот упадут под гнетом бензиновых испарений. До конца июля над площадью Сен-Сюльпис клочками обгорелой бумаги плыли мертвые листья. Обессилевшая тьма еле-еле поднимала себя с тротуаров; беспокойные полуночные часы опускались на город, как опускается в чашу застывающее суфле раннего утра. Спать было невозможно, и я убивал время на Монмартре. Трава в Булонском лесу[246] запеклась от жары, превратившись в гербарий; постель была лишь немногим лучше, да и то весьма относительно, поэтому я ночь за ночью доводил себя до полуобморочного состояния в boîtes de nuit[247], чтобы после этого хоть как-то притерпеться к собственной квартире. Вот тогда-то я и свел знакомство с Ларри и Лолой.
У них уже сложилась определенная клиентура. Я имею в виду компании, которые стекались к ним в «клуб» с определенной целью: послушать их выступление; по ходу дела посетители угощали их спиртным и заказывали полюбившиеся мелодии. Эта юная парочка сидела в настороженном забытьи, цепляясь за уходящее весеннее оживление; они словно бы перетягивали канат с заезжими американцами, которые, дай им волю, утащили бы его на юг. Оба – и он, и она – еще не вышли из нежного возраста. Ее, фигуристую красотку-ирландку, сочную и плотоядную, отличали черные волосы, акцентирующие крутые дуги бровей, и глаза охотницы, которые подчинили себе и обездвижили ее рот. Она перемещала свое пышное тело с несуетным восторгом младенца, обнаружившего, что на ногах есть пальцы, и с сосредоточенностью шахматиста; в итоге создавалось впечатление, что она не столько перемещается, сколько пребывает в состоянии вечной компоновки и перекомпоновки. Казалось, она и дышать научилась только здесь, на вертящемся табурете для фортепиано.
По моей просьбе они исполняли старые военные мелодии, а я качал на коленке собственную молодость – не как набор эфемерных воспоминаний, а как пышущего здоровьем внучка. Я прикипел к ним всей душой. Иногда за полночь, когда в клубе становилось малолюдно, а белые манишки гоночными яхтами проплывали сквозь густой дым, эти двое просили дать им определение любви, или успеха, или красоты. Бывало, Ларри неуверенно начинал:
– Взять, к примеру, Лолу: по мне, она и есть сама красота.
Лола, которая ценила себя очень высоко, снисходительно отмахивалась.
– Конечно, мы толком не знаем жизни. Мы ведь всегда принадлежали только друг другу.
Как будто это была уступка судьбе!
В ту пору надлома и всеобщего распада отрадно было видеть их вместе. Их друзья разделились на два лагеря, которые не могли решить, чей именно запас жизненных сил позволяет им держаться и сохранять относительное равновесие в этом безумном мире, играя в «домики», причем на другом берегу Атлантического океана. Кое-кто не верил, что они женаты: слишком уж юные и живописные. В свой медовый месяц они пешком пересекли всю Панаму. Свойственное обоим некое практическое воображение втягивало их в разного рода авантюры – и оно же обычно вытягивало при содействии путаницы в текущих счетах представителей высшего света и при посредстве зловонной грязишки, которую оставляют за собой, подобно выброшенным на тропу конфетным фантикам, те люди, у которых достаточно денег, чтобы серьезно относиться к своим развлечениям. К примеру, надумай Лола рассказать, как достался ей рубиновый браслет – память о вечеринке на Лонг-Айленде, где они выступали, – один знаменитый миллионер бросился бы вниз головой в Пролив[248]; и, кстати, мне известно, что его солнечный удар оплатила некая герцогиня. Но сейчас речь идет о том времени, когда эти двое были невинными детьми, неразлучными, как две аристократические борзые на одном поводке. Ларри обладал незаурядной внешностью. Он втягивал голову в плечи, склоняясь над своим банджо, как игрок в американский футбол, когда совершает пробежку с мячом. Во время пения он кривил рот, подвывал, разбивая ноты, и с филигранной точностью возвращал их на место не хуже зубьев шестеренки, а когда стряхивал в воздух аккорды, то словно бы очищал пальцы от неизвестного жгучего вещества. Родись он либо на двадцать лет раньше, либо где-нибудь в провинции, у него, наверное, были бы белокурые высоко взбитые волосы и место продавца в сельском аптекарском магазине. Но нет: он разделял интеллектуальные запросы нашего поколения и немного стеснялся своего ремесла.
– Оу!.. оу… оу, – пел он, перетягивая кураж знатных дам от мулатского стаккато к испанским увещеваниям, а потом – «тамм… тада… там… дум» – уговаривал их вернуться, и так до тех пор, пока они не теряли голову.
Зарабатывал он игрой на банджо, а его слушатели вставали с луной и погружали его душу в пучину необъяснимого смятения. У него было чудеснейшее, раскрывавшееся ниже глаз лицо, как раскрываются в медном сиянии манящие просторы прерий. За одним ухом улыбка его натягивала кожу вверх, отчего та походила на атласные юбки, высоко поддернутые над мокрым от дождя тротуаром.
Так вот, тем двоим удавалось держаться вместе, невзирая ни на какие препоны: и когда нечем было заплатить переписчику нот, и когда приходилось отказываться от предлагаемого шампанского, чтобы не захмелеть на голодный желудок. Со временем, когда неудовлетворенность истощила неизведанные просторы их смеха и огрубила жесты заученным лицедейством, им даже понравилось живописать тяготы своего становления. По всей вероятности, на какой-то недолгий срок это их сблизило и вернуло в те дни, когда им негде было перехватить пять долларов.
На первых порах, всплыв на горячей волне, они музицировали в некоем притоне, который гордится тем, что открывает новые имена. После оказалось, что их покровители фигурируют в доброй половине наших современных романов, и доходы музыкантов взмыли вверх на почве ненасытности парижских охотников за светскими львами. Пока у нас водятся деньги, чтобы покупать себе часы досуга, необходимо забыть, что они у нас водятся, а иначе Лола с Ларри по сей день сотрясали бы Время на брусчатке улицы Пигаль[249], если бы, конечно, мало-помалу не зациклились на своих «правах».
Именно из-за этого их и затянуло в бесконечный круговорот мелких дрязг. То барабанщик добивался их увольнения, то бармен, как они подозревали, распускал о них грязные небылицы, то управляющий ставил им палки в колеса – просто невозможный тип. в жизни Лолы эти жалкие склоки заменили домашнюю составляющую, а у Ларри, как я понимаю, они удовлетворяли некий инстинкт организованности, который у большинства подпитывается еженедельной оплатой счетов. Похоже, оба упустили из виду, как просто найти замену джазовым певцам. И как-то вечером все же потеряли работу: думаю, напились. Когда я пришел, щеки Лолы двумя красными облаками плыли над залом, а взгляд не хуже индейского дротика летал по абрису управляющего, очерчивая его объемистое туловище на фоне безлюдного помещения. В этой неразберихе boite[250] казалось вывернутым наизнанку, сляпанным наспех, как обратная сторона театральных декораций. Во всем, даже в людях, обозначились стыки. Ларри был целиком и полностью за умиротворение. Сунув руки в карманы, он будто вернул туда пригоршню слетевших с языка слов, чтобы унести с собой. Я услышал, как он обращается к Лоле:
– Разговор окончен. Нечего спорить с каким-то аидом. Забирай пальто – и дело с концом.
Я прошелся вместе с ними под стекающими вниз тенями парижской ночи, светло-лиловыми и розово-кварцевыми в свете уличных фонарей, мимо рокота голосов и звона посуды желтых кафе, которые жужжали, стонали, задерживали дыхание, а при расставании у входа в их сомнительный пансион одолжил им двадцать долларов на оплату жилья.
– Этот старый таракан, – взорвалась Лола, – просто хотел нас выжить, твердил, что мы слишком долго рассиживаемся и мало играем, а это его не устраивает. Да я иногда столько пела, что к утру голос не отличался от камнедробилки – и вот результат: нам указали на дверь. – Как благовоспитанная малышка, за столом опрокинувшая стакан, она повернулась к Ларри: – Ну и что нам теперь делать? Куда деваться Ларри с Лолой?
Ответ нашелся в лице Джеффа Догерти, благодушного экспатрианта, чье количество галстуков в горошек исчислялось сотнями, а эксперименты сводились к выявлению последнего слова в сфере увеселительных заведений. Все мы, кому хоть раз недодали сдачи с пяти франков, или не позволили в обеденное время обналичить чек, или испортили настроение контактами с французской почтой, несли свое негодование к Джеффу в полной уверенности, что он подскажет, где можно найти отголоски Америки, дабы унять свои ностальгические сетования. Ларри с Лолой его просто очаровали.
Услышав, как они обсуждают свой гонорар за выступление на его званом ужине, вы бы подумали, что им приспичило купить место на бирже. Сошлись, впрочем, на смехотворной сумме в двадцать пять долларов. Впервые после окончания колледжа Джеффу был выставлен столь мизерный счет; в душе у него проснулся меценат.
– У меня на Ривьере есть отличное местечко, я там окажусь через неделю, – сообщил он, очерчивая их будущее на своей визитке. – Приезжайте, будете у меня выступать. – Джефф обвел свой номер телефона магическим кружком. – Такова же и комбинация от моего личного сейфа, – уточнил он.
Из их рассказов я понял, что в тот вечер они всю дорогу до дома бежали так, что ногами едва касались тротуара – ни дать ни взять марионетки, подвешенные на ниточках счастья в преддверии близкого отъезда из Парижа.
Я выбрался в Канны лишь в конце лета. Все веселые и гламурные отдыхающие увеялись на алкогольных парах в Биарриц и Швейцарию, Виши и Экс-ле-Бен[251], чтобы жариться, потеть и с сытым морализаторством озирать игровые столы, отличные от тех, что томились в испарениях Средиземного моря. Прошло совсем немного времени, и мне в отель позвонил Джефф с приглашением на ужин. Мы никогда не были закадычными друзьями, но сезон шел на убыль и распадался на враждующие группы и клики, зацикленные на своих личных интересах; я не возражал куда-нибудь влиться.
– Пригнал сюда пару агнцев, – сказал он, – и устраиваю бойню. Если тебе не чужда кровожадность, можешь заскочить.
Поскольку я не один год считал друзей Джеффа своего рода зверинцем, мне даже в голову не пришло выведывать подробности. После дня, проведенного на раскаленном песке, я, извиваясь от боли, напялил смокинг на распухшую от солнечных ожогов спину и будто бы ощутил у себя на плечах груз живой рыбы, а руки при этом сами по себе подскакивали вверх и опускались вниз, как вибрирующая резина, и я проклял Джеффа, этого зоофила-изгнанника, от которого ничего хорошего не приходилось ждать нам, задумавшим бегство от жизни. К моменту моего прихода сгрудившаяся у рояля компания раскручивала и раскручивала вечеринку, подобно тому, как штуковина под названием гироскоп не дает упасть аэроплану. В качестве такой силы в этом голосе выступала пьянящая твердость; голос этот не выдавал обаяния личности, не отличался он и царственным тембром, снисходительным и непринужденным. Большинство тех вкрадчивых голосов, которые зависают в воздухе, как сочный созревающий плод, сулят посвящение в таинство – но не этот. Он являл собой тайну, которой нельзя поделиться, отстраненную как от ее хранителя, так и от нас. Я понял, что это Лола. Никто больше не мог так петь. Значит, Джеффа потянуло на менестрелей! Уверенные ноты взбили летний сумрак до негритянского исступления, а она пела: «Люблю тебя… тебя… тебя». При виде меня она изобразила радость и повеселила всех собравшихся историей о том, как облапошила квартирную хозяйку на полученные от меня двадцать долларов и с этих барышей рванула в Канны. Я подумал, что она чрезмерно возбуждена, а спустя некоторое время решил, что они оба не плебейски, но совершенно определенно пьяны. Когда пьет Джефф, для него это застарелая привычка: спиртное столь же прочно вошло в его распорядок дня, как и утренний массаж, а я пью, чтобы заполнить лакуны в человеческих отношениях, но Лола с Джеффом пили для того, чтобы создать иллюзию, будто у них есть на то особая причина. Думаю, по большому счету это не играло никакой роли, поскольку за них платили другие, но они покуда не застолбили свои права перед лицом этой упрямой земли, и я с огорчением наблюдал, как рушатся еще не возведенные барьеры. Джефф, непринужденный и властный, нависал над роялем. Даже когда он подходил к разбросанным в беспорядке столикам, нетрудно было убедиться, что внимание Лолы неотлучно следует за ним, обеспечивая его безопасность. Ларри, похоже, льстило или мнилось, что должно льстить внимание Джеффа к его жене. Как бы то ни было, он в своей алкогольной скромности завел со мной долгий разговор, а когда на исходе августовской ночи вечеринка распалась, я отвез его домой. Мы оставили Лолу посреди бесчисленных «Дорогие мои» и распутных «Милочка» оберегать безупречного Джеффа, как шкафчик с драгоценными безделушками, и он вел себя в высшей степени безучастно, даже для шкафа. Наутро Ларри предпринял весьма решительную попытку светского отношения к тому факту, что Лола явилась домой утром, после завтрака – въехала, условно говоря, на его яичнице.
Так вот: все лето Ларри занимался исключительно тем, что сохранял безразличие. Он очень преуспел и оставался невозмутимым, как запасной полузащитник; под конец даже создалось впечатление, что он и не жаждет выйти на поле. В финансовом плане дела у них шли отлично: они выступали на частных вечеринках и в итоге организовали недолговечный клуб, который укачался до сиротливой горячечной смерти под мелодию многословного блюза. Окончательно добил его рев осеннего моря. Джефф отбыл вместе со своей безмозглой свитой. Мы трое, в полной изоляции, тряслись от холода на пляже под колкими лучами солнца. Океан стал илистым, а наши купальные принадлежности не успевали высохнуть от одного бодрящего заплыва до другого; от неистребимого привкуса моря на языке нас преследовало раздражение. Юные супруги делали определенные попытки притвориться, что их связывает некая изощренная холодность, но я-то видел, как нужны они друг другу даже в своих разногласиях. Ларри вел себя как джентльмен с рекламы сигарет «Мюрад»[252], а Лола гордилась своим псевдосветским лоском, который, правда, померк от внимания Джеффа. Я постоянно хандрил в этой осенней промозглости, а потому решил долее не задерживаться в тех местах. У молодых не было определенных планов на предстоящую зиму, поэтому перед отъездом я предложил подбросить их до Монте-Карло. В воздухе витал первый день учебного года, бодрящий и полный ожиданий; по дороге он освежил наши замусоленные надежды. Сделав остановку, чтобы выпить пива и подкрепиться сыром, мы до умиления любовались лаконичностью Средиземного моря. Эти облупленные белые дворцы, выстроившиеся вдоль набережной в Ницце, напоследок открыли свои ставни, а серые прибрежные скалы, ранее служившие купальнями для солнечного света, стали просто живописной местностью, которая, словно манерная перезрелая невеста, прихорашивается в ожидании комплимента. Местность торговала собою. Мы впитали ее жизнерадостностное преображение, своего рода переливание света после летнего заблуждения.
Среди усыпанных гвоздиками итальянских склонов я высадил своих юных пассажиров в приглушенном гомоне Монте-Карло, и у меня почему-то возникло чувство, что они теперь в безопасности, поскольку рядом с богатыми и привилегированными им ничто не угрожает. Это мое ощущение, возможно, было подсказано невероятным количеством вездесущих полисменов. Вы, наверное, замечали, что богатые, судя по всему, нуждаются в постоянном присмотре?
В Риме я получил письмо. «Джефф нашел для нас замечательную работу в café de Paris, но никаких сбережений мы пока сделать не смогли. Простите за беспокойство, но у Лолы возникли определенные сложности, и если Вас не затруднит ссудить нам сорок долларов, мы – не сомневайтесь – будем Вам бесконечно признательны. В настоящее время мы не можем позволить себе завести ребенка, хотя ужасно переживаем по этому поводу». Конечно, я перечислил им указанную сумму и потом изредка получал от них весточки. В ходе нашей переписки выяснилось, что последний представитель династии фараонов разрешил им пожить в апартаментах, полностью состоящих из будуаров, чьи ослепительные фасады опоясывает корсет помпезных гор Монако, по которым карабкается лестница театра комической оперы. Они, видимо, жили в королевском беспорядке, пили, играли и завывали подобно призраку плакальщицы, что появляется на пришвартованных яхтах. Своего египетского благодетеля они называли «другом-нигером», учили его танцевать чарльстон и, невзирая на постоянное похмелье, сохраняли прежнюю зависимость друг от друга. Они исполняли бесподобный американский репертуар и зашибали бешеные деньги, оставаясь простыми ребятами.
Мы встретились в Париже только весной. Ларри, честно говоря, выглядел так, будто целый год проспал в прихожей. Застойный дым ночных клубов образовал у него на темени набальзамированный, странно витиеватый след, глянцевый, как пирог с мясом в кулинарной лавке. Молодые процветали и были на пике популярности. Они обрели некую расчетливость, и я теперь скучал по той бесшабашной лихости, которая раньше присутствовала в их выступлениях, когда они опрокидывали стулья и распевали. Я приглашал их на встречу где-нибудь в городе, но они вечно были заняты. Жизнь превратилась в какую-то виргинскую кадриль развратных графов, американских миллионеров, разочарованных англичан… и Джеффа. В его присутствии Ларри тушевался. Теперь он относился к нему как к раритету, который сам приобрел для Лолы в какой-то неприметной антикварной лавке из своих скромных сбережений. Конечно, Джефф не относился к Лоле серьезно, но не отходил от нее ни на шаг, смахивал пепел от ее сигарет своим перстнем с печаткой и словно подбирал мелкие, только ему видимые осколки, которые отделялись от нее при ходьбе.
– Что вы думаете об этом Догерти? – однажды вечером с таинственным видом спросил меня Ларри, как будто Джефф выставил свою кандидатуру на выборы в клубе.
– Даже не знаю, – ответил я.
С Джеффом, который был старше меня, я дружил – или, лучше сказать, приятельствовал – дольше, чем с Ларри, и не собирался копаться в его прошлом, когда он у себя прямо за окном устроил душевую, чтобы девушки не выходили из его квартиры, и в результате избежал обвинений в развратных действиях только в силу своей молодости и обходительности.
– Вообще говоря, в нем море обаяния. Кстати, в свое время пописывал музыкальные комедии.
– Да что вы говорите? Неужели? И насколько добротные?
Физиономия Ларри вытянулась от полного недоверия. Ему невыносимо было слышать, что у Джеффа имеются какие-то амбиции, если не сказать таланты, а также человеческие качества, не уступающие его собственным.
– С моей точки зрения, пожалуй, неплохие: достаточно оригинальные и глубокие для своего времени.
– А почему он бросил это занятие? Поверьте, я считаю, что Европа оказывает на людей дурное влияние. Ну то есть жизнь тут слишком уж легка. Я пытаюсь уговорить Лолу вернуться домой.
По тому, как он взвешивал и неуверенно отмерял слова, было понятно, что эта идея сию минуту пришла ему в голову. Я предположил, что он хочет оторвать Лолу от этого круга и в первую очередь от Джеффа. Не выношу комедийных бодрячков, которые встают в позу просто для того, чтобы показать, «из какого теста сделаны»; поэтому я оплатил свой чек и ушел, вполне довольный тем, что не предал Джеффа: грешным делом я и вправду частенько подпускаю шпильки своим приятелям.
Потом я встретился с Ларри только в июне.
Той весной сирень сбрасывала свои юбки на стены бульвара Сен-Жермен, а воздух был окроплен тягой к странствиям. Меня тянуло во все «Rendez-vous des Cochers»[253] и «Paradis des Chauffeurs»[254], какие только попадались на моем пути. Когда утро выдается таким нежным, человеку начинает казаться, будто рядом топает малыш. Я дошел до «Cafe des Deux Magots»[255], наслаждаясь видом проветривающихся на тротуаре людей, когда меня догнал Ларри. Я ожидал некоторой холодности, когда вспомнил о резком завершении нашей последней встречи, но он сиял в дневном освещении, как маяк, оставленный гореть с минувшей ночи.
– Мы едем, – с ликованием сообщил он, как будто мы и не расставались. – Отчаливаем завтра в полдень. Сперва Лола упиралась что есть мочи, но в конце концов мне удалось ее убедить, что сделать себе имя можно только дома, пока нас знают, а уж потом успокоиться.
– Думаю, в этом есть свой резон, – с осторожностью и некоторым удивлением выговорил я.
Мне казалось, это довольно глупо: срываться с места именно сейчас, когда они стали завоевывать признание здешней публики, но мотивы его, конечно, были мне понятны. Насчет Джеффа и Лолы ходили скабрезные слухи. Ларри взял меня под руку, и мы заскользили вниз по одной из тех бурых, перегруженных человечеством улиц, откуда открываются темные виды Сены. Тени, подобно дыханию тающего снега, холодили мне ноздри; солнце было хрупким, как разбитый стеклянный колпак над миром. Ларри остановился и зажег сигарету. Чем-то он смахивал на бойскаута, готового совершить благое дело. Я выжидал.
– Послушайте, – выговорил он, – если вы в скором времени увидитесь с Джеффом, можете ему передать, что я извиняюсь за свою позавчерашнюю грубость. Кажется, я перегнул палку. Мне показалось, он лапает Лолу, но как только я протрезвел, до меня дошло, какой это бред. Передайте ему, сделайте одолжение, что по прибытии в Америку я первым делом отправлю ему чек на все суммы, которые задолжал.
Можно было подумать, он снял камень с души, уже выполнив каким-то образом все свои обязательства, и теперь может с чистой совестью уйти со сцены. Я оставил его у реки в том месте, где она течет, как лента машинки, печатающей алфавит Парижа прямо на теле города, но прежде пожелал ему удачи и семи футов под килем. Однако Джеффа я не видел и не слышал еще с полгода.
Как-то воскресным утром, проснувшись в довольно неприглядном виде после субботнего вечера, я решил, что для придания себе более респектабельного вида должен полюбоваться холодным равнодушием статуй в Люксембургском музее. Так что я выполнил все действия, которыми человек может повлиять на собственную наружность, а всю свою внутреннюю закопченность оставил на тротуарах. Симфония клаксонов такси спокойно сдувала приглушенную воскресную подавленность узких улиц, а я улавливал негромкие аккорды сквозь подошвы туфель. С Джеффом я столкнулся по чистой случайности, недалеко уйдя от музея, и мы решили вместе пообедать. Видимо, люди со сходными привычками прибегают к одинаковым спасательным средствам. Мы зашли к Фойо, где за два часа наелись до ступора. Актуальные темы разговора вскоре были исчерпаны, и я, копнув недавнее прошлое на предмет любопытных мелочей, вспомнил просьбу Ларри. Джефф ухмыльнулся со скептическим недоверием и, заметив, что я не одобряю это его конкретное завоевание, пустился в пространное самооправдание. В своих разглагольствованиях Джефф становится занудой; он скрупулезно перечисляет, какие суммы оставил на телеграфе для решения проблемы, и вам остается только гадать, в чем, собственно, заключалась проблема, но меня интересовали ребята-музыканты, а до них разговор дошел не скоро.
– Лола и Ларри, – приступил он к главному, – это пара музейных экспонатов; я причисляю их к ранним неатандральцам[256]. Не понимаю, почему они до сих пор не научились относиться к жизни по-взрослому. Девчушка, знаешь ли, запала мне в душу, да и он казался этаким симпатягой, а потому после их отъезда из Европы я обратился к своим знакомым, которые спасали меня от полного краха, пока я не научился справляться с неудачами, и отправил им ряд почтовых переводов, чтобы облегчить поиски приличной работы для юных музыкантов. Ты ведь знаешь «Лез Аркад»? Так вот, это шикарное место, клиентура там сидит тихо, как киллер в засаде, и кичится, что платит за шампанское на десять долларов больше, чем простой человек в сходном заведении. Вот там-то и должна была выступать эта чета, выдавая себя за известных в свете артистов. Некоторое время все шло как по маслу. То есть они подходили под все современные эпитеты: «чумовые, бешеные, отпадные» и так далее, вот народ и повалил туда толпами, чтобы не озабочиваться новыми эпитетами для светских разговоров. Зажигали они на славу, как фейерверк в духовке, пока в гуще событий не появилась – или, точнее будет сказать, «не подавилась» Мейбл. Она, видишь ли, упивается своими причудливыми викторианскими принципами, и, надо понимать, ее самолюбие было задето тем, что в Америке нашелся мужчина (я не в счет), с которым она еще не переспала. И она стала подбивать клинья к знатному экстерьеру Ларри, которые, как мне представляется, ее и доконали. Что ни вечер, ее сопровождал то сэр Пепел-Аллеи, то граф Инн-де-Кантер, и каждого она великодушно предоставляла Лоле. Теперь все вечера они проводили вчетвером, угрюмо топили окурки в опивках и заправски ругались. Мейбл, дама гламурная, в конечном счете нащупала ахиллесову пяту Ларри в «Книге пэров»[257] Бретта. В общем, Лола, видя, что теряет Ларри, приготовилась к кулачному бою. Когда ситуация дошла до точки засохшей горчицы, вся клиентура затосковала в этой враждебной атмосфере и разбежалась. Понятное дело, все знали, что эти четверо желают начистить друг другу рожи, а какой человек в здравом уме и трезвой памяти станет швырять сотню долларов за вечер, чтобы доставить себе удовольствие посочувствовать паре клоунов? Этих выгнали взашей. А жить-то надо, после войны и хлеб, и виски обходятся недешево. Лола отыскала на Бродвее какого-то шакала, чтобы тот возбудил иск в отношении отчуждения имущества, и, похоже, эта затея тянула на несколько сот долларов. У Мейбл за душой ни пенни, кроме получаемых ею алиментов, а такая цена неподъемна даже для того, кто на подъеме. Мне, конечно, не по карману заказать шельмование в газетах. Нынче время такое, что я и сам не ведаю, когда получу на завтрак булочку с динамитом. Думаю, однако, что с меня содрали справедливую цену: нечего было связываться с парой сумасбродов.
Джефф – человек добродушный, свою философию выучил по чековым книжкам, и, каюсь, я завидовал той невозмутимости, с которой он воспринял преподанные судьбой уроки. Он спокойно уехал на такси, а я остался стоять в лучах раздробленного решеткой солнца, с ужасом осознавая хрупкость человеческих отношений. Меня не покидала мысль о тех ребятах. Было в них нечто бесценное, чего у большинства из нас не было никогда: беспечная уверенность в жизни и друг в друге, сплетенная, будто диковинный галстук из множества обувных шнурков. Чего хотела Лола? Мне думалось, что ее разбитое сердце обошлось дороговато – в сто тысяч, по словам Джеффа, но почему-то мне не верилось, что она из тех, кто падок на деньги. Тем не менее голубая радужка ее глаз была повреждена решимостью плевать на все, злопамятностью, подобной острым камням на мелководье, где и нырять-то страшно. Ларри был свойским парнем. Интересно, не для того ли он пошел на поводу у Мейбл, чтобы отомстить? Вся эта история меня угнетала. Неприятно было думать, что в том месте, там, где раньше хранилось нечто приятное, чистое и свежее, как осеннее утро, не осталось ничего. Новая встреча с ними была бы подобна посещению родных мест, где более не существует материнского дома, поэтому я выбросил их из головы, как отказался бы от любой концепции, обнаружив, что она неверна.
Через три недели я раскрыл газету: с первой полосы на меня смотрела ужасающая трагедия. Главной новостью сделал ее тот факт, что яхта принадлежала Мейбл. Всей компанией – Мейбл, Ларри и какие-то привозные ничтожества – они вышли в рейс, невзирая на шторм. Их поглотила морская пучина, как поглотила бы чаек, что набрасываются на отходы, сброшенные с океанского лайнера. Это была кошмарная весть. Один парень, который как-то раз чуть не утонул, рассказывал мне, как он пытался выплыть, а ему на голову садились птицы, чтобы выклевать глаза. В газетах говорились, что шторм, унесший молодые жизни, был сильнейшим за последние сорок лет, так что хочу верить, утонули они сразу, без длительной борьбы за спасение. Тело Ларри так и не нашли, как и тела других, – уцелела только Лола. Она с месяц пролежала в больнице, где восстанавливала здоровье. Потом от нее пришло душещипательное письмо: «Не могли бы Вы прислать мне немного денег? Я почти наверняка получу роль в новом шоу, которое открывается весной, но, как вы знаете, накоплений у нас не было, а мне надо как-то дотянуть до назначенного срока. Вы всегда были к нам добры, и теперь, когда Ларри больше нет, все наши друзья будто испарились. Я могла бы обратиться к Джеффу, но иногда мне кажется, что лучше нам было бы вообще его не знать – тогда с нами этого бы не случилось. Он и его жена – это была пара настоящих сумасбродов. Зачем нас понесло на эту яхту? До знакомства с Мейбл мы всегда могли вволю разругаться дома и тут же об этом забыть».
Лола и Ларри! Они так ничего и не накопили. Да, я отправил Лоле денежный перевод и, надеюсь, на ближайшие пять лет ей этого хватит. По крайней мере, она сохранит свою привлекательность. Чтобы сокрушить внешность женщины и уничтожить ее обаяние за время скитаний по миру, который мнится ей щедрым на это волшебное качество, требуется добрых тридцать лет.
Бедные ребята! На днях я искал ключи от чемодана и под какими-то засаленными открытками, рваной пятидесятифранковой купюрой и просроченным паспортом наткнулся на их парижский адрес. Мне вспомнился тот вечер, когда я взял его у Ларри, чтобы прислать им из дома кое-какие песни – песни про любовь, успех и красоту.