Элоиза Эверетт-Элкинс стояла на ветхих деревянных ступеньках выцветшего бревенчатого дома с наличниками цвета дождевой воды. Вместе они – Элоиза и дом – стояли в центре населенного пункта, который за последние годы достиг небывалого благополучия и тем самым превзошел возможности жителей старшего поколения. В силу этого все хлебные места в городке заняли выписанные со стороны молодые люди, а те, в свою очередь, выписывали сюда своих возлюбленных из близлежащих крупных городов и не были заинтересованы в тесных контактах с Элоизой. Потому-то все парни, с которыми она могла бы связать свою судьбу, оказались совершенно неподходящими кандидатами в мужья: прозябая в здешних краях, они довольствовались скудными средствами, какие Элоиза, по ее мнению, могла бы зарабатывать и сама. На первых порах любая отрасль развивается быстрее, чем города и люди, не оставляя времени на раскачку, которая, по всей видимости, требуется каждому, кто привык жить вблизи давно распаханной нивы.

В свои двадцать лет Элоиза оставалась заботливо оберегаемой, но малоимущей. Две тетки и бабушка вечно бранили ее за лень, но, по сути, от нее самой мало что зависело. Мать с отцом успели дать ей образование в женском колледже на юге штата, а природа обеспечила надежное хранилище для полученных знаний. Надо думать, столь безупречный и англосаксонский облик с трудом удерживал в себе куплеты и мелодии популярных песен пятилетней давности, а также недюжинные способности к игре на гавайской гитаре, технику американского футбола, с десяток стихотворений, которые девушка выразительно декламировала по памяти, а также приверженность лиричному стилю в одежде. Вдобавок Элоиза приобрела навыки стенографии, но частенько испытывала затруднения и могла только радоваться, если не допускала ошибок, уподобляясь в этом отношении знаменитостям, которые произносят речи на иностранном языке. Она могла даже приготовить завтрак на электрической плите с небольшими конфорками, но по одному блюду за раз.

Глаза у нее были столь прозрачны, что различалась механика нервных волокон, и вообще Элоиза выделялась необыкновенной привлекательностью и свежестью даже среди своих американских ровесниц. Ножки ее, как у Мэри Пикфорд, подошли бы двенадцатилетней и таили в себе загадку, когда торчали из пресловутых квадратных башмаков на резиновом ходу, которые наводят иностранцев на мысль о двужильности нашей расы, но те же самые почти детские ножки, обутые в серебристые туфельки на шпильках, демонстрировали точеное изящество, особенно выигрышное в сочетании с тюлем и тафтой.

Короче говоря, этим утром, вытянув ножки перед собой, она присела на третью ступеньку: там было меньше риска вогнать в себя занозу или же заполучить ползучую «стрелку» вдоль шва на чулках; это доказывало, что Элоиза временами могла быть предусмотрительней обычного. Она открыла вчерашний номер «Эври ивнинг». У нее созрело решение устроиться на работу, и теперь она просматривала объявления о найме. Ее не оставляло смешанное чувство подозрения, страха и личного интереса ко всем этим людям, которым вдруг потребовались шоколадницы, горничные на неполный рабочий день и особы, готовые наживаться на сложной и таинственной торговле непоименованными товарами. Элоиза знала, что никогда не заставит себя торговать чем бы то ни было, и ее светлые глаза лениво скользили вниз по газетной полосе. А потом ее вниманием завладел квадратик, солидный, как визитная карточка: он коротко и ясно сообщал, что мистер и миссис Гоутбек подыскивают такую вот Элоизу.

Похоже, у них подрастала очень интеллигентная дочь, которая воспитывалась в интеллигентной, но уединенной обстановке и нуждалась в интеллигентной компании для игр; стало быть, перед Элоизой замаячило ежемесячное жалованье в размере семидесяти пяти долларов, а требовалось от нее всего ничего: вести себя естественно и следить, чтобы девочка не угодила под машину. Элоиза уже прикинула, сколько интеллигентных покупок сделает при таком жалованье: пару платьев по двадцать пять долларов, духи за десятку. А умножив обещанную сумму на четыре и на пять, она уже стала подумывать о Нью-Йорке и конкретно о Бродвее. Далее мысли ее устремились к выпускному вечеру, когда сам ректор колледжа отметил ее недюжинный сценический талант.

Все эти честолюбивые помыслы облегчили Элоизе признание, которое она сделала за семейным ужином, посеяв тем самым бурное, длительностью в пару месяцев смятение в кругу домочадцев. Известие о том, что она собирается уехать из дому, смягчили батат, мясная запеканка и маффины. Даже «в колледже» она неизменно ночевала дома; нетрудно представить, почему маменька тут же нарисовала себе, как Элоиза оказалась пришелицей в земле чужой[232], всем чужая, и подцепила чужеземную болезнь – сродни пневмонии, только более мучительную. Негодование окрасило материнскую картину мира. Отчего-то в ней появились законы, общественные движения за гигиену и фунты стерлингов. Отец не мог взять в толк, зачем девушке уезжать неведомо куда, но его всегда точили некие опасения, которые он до поры до времени держал при себе.

Тетки считали, что Элоизе подойдет серьезный род деятельности. Прежде она нянчилась с их детьми, а теперь получила возможность скопить денег; телефоны никто не отменял – в конце концов семейство достигло согласия. Когда каждый высказал свое единственно верное мнение о сложившейся ситуации, Элоиза вместе со своим без пяти минут женихом отправилась в его подержанной машине знакомиться с Гоутбеками.

Без пяти минут помолвка Элоизы растянулась на четыре года; претендентом на ее руку оставался, по сути, один и тот же молодой человек, только в разных изданиях. Неизменными были подержанный автомобиль, меховое пальто, какая-нибудь асимметричная черта, обычно характеризуемая как открытость лица, и золотой брелок в виде футбольного мяча на цепочке для часов. Оставив без пяти минут жениха у длинного серого авто ждать ее после собеседования, она утвердилась в своем ощущении ограниченности в средствах. Для многих американцев такое ощущение служит единственным способом примириться с действительностью: чувство ограниченности в средствах воздействия на мечты и чаяния родителей, все еще руководствующихся мудростью прежней эпохи – эпохи, когда само наличие детей, которым достанется ферма, было ценностью; ограниченность в средствах, сопровождаемая полустонами и стиснутой в кулаке гордостью – тем, что лишает старых американцев ясности мысли, столь необходимой для успеха в любом деле, и неизбежно подпитывает мрачность – следствие первого провала.

Но это же ощущение неоценимо для тех, кто работает с интеллигентными детьми. Элоиза скромно уведомила хозяйку дома, сколь необходимо ей это место и как она любит детей, а хозяйка ответила, что такой миловидной девушке негоже хоронить себя в детской. Элоизе такой довод пришелся по душе, она порадовалась и в то же время мужественно огорчилась. У нее созрело решение соответствовать идеалу и во всем сверяться со своей ограниченностью в средствах.

На обратном пути ей стало казаться, что она уже благополучно обвенчалась с этим юношей. Он видел, как она стремилась получить место. Это приключение крепко-накрепко привязало их друг к другу. Взяв его под руку, державшую руль, Элоиза увидела все в ином свете: будто она уже трудится на новом месте, не забывая о всех прочих трудах, и теперь хочет быть неразлучной с этим меховым пальто и с золотым футбольным мячиком, чтобы до скончания века готовить завтрак на гавайской гитаре.

Надумай вы спросить Элоизу, как прошли следующие шесть месяцев, она бы ответила, что трудилась не покладая рук и при этом нервничала так, что жизнь уже стала ей не в радость. Надумай вы задать тот же вопрос миссис Гоутбек, та ответила бы, что Элоиза не приучена аккуратно ставить обувь и что интеллигентную малышку лишь по воле Провидения миновала целая череда несчастных случаев.

Однако Элоиза держалась за свое место и выкладывалась без остатка, если, конечно, накануне возвращалась не слишком поздно; можно было подумать, что сценическое чтение произведений из учебной программы действительно помогало ей строить свое будущее. Она всерьез занялась накоплением средств, чтобы продолжить образование в Нью-Йорке.

Но потом внезапно – как всегда – наступила весна, и производители наводнили витрины туфлями для гольфа; из распахнутых дверей аптечных кафе потянуло шоколадом, а в дешевых универмагах из динамиков загремела музыка, перекрывая даже трамвайный грохот, и Элоиза не устояла.

Первым делом она купила бежевый плащик – слишком легкий, чтобы надеть его до наступления жары, когда уже будет поздно ходить в плаще. Чтобы компенсировать эту промашку, она заказала по почте новые материалы из учебной программы и, несмотря ни на что, стала ходить в плаще, отчего заболела гриппом. Вслед за тем у нее случился тяжелый приступ одиночества от постельного режима, и значительная часть накоплений ушла на нечто голубое, сплошь в перьях, и кое-что летящее, зеленое с розовым. Подвернулась и миленькая круглая шляпка, которая, правда, ее старила, и еще одна, которую она сдвигала набок – это смотрелось так, будто голову обвивали кольца Сатурна. Того требовало самовыражение, а оно обходится недешево. Но хозяйке она сказала, что в течение следующих трех месяцев будет откладывать каждый цент, чтобы летом наведаться в Нью-Йорк.

Самовыражение не прошло втуне: оно укрепило ее доверие к ректорам колледжей как к ценителям драматического таланта, а помимо этого привлекло к Элоизе внимание новых знакомцев: у одного лицо было открытым, как взломанный сейф, а другой декламировал ей киплинговских «Женщин»[233].

В конце концов Элоиза, уверовав, что накопит такую сумму, которая с лихвой покроет ее проживание в Нью-Йорке во время стажировки, поехала домой, чтобы держать совет с родными. Отцовские представления о сценической деятельности базировались на стереодиапозитивах тысяча восемьсот девяностых годов, а мамины определенно коренились в Библии. Моррису Гесту впору было ставить «Миракль» у них в парадной гостиной![234]

Элоиза черпала храбрость из золотых футбольных мячиков, подписывала фотографии, хранившиеся у нее в ящике стола, и возвращалась к работе в таком энергичном расположении духа, что интеллигентная девочка за один день выучивала у нее по два столбца таблицы умножения. Оставалось только копить жалованье.

Дни тянулись медленно. С утра – занятия: уроки по переписке для детей; Элоизе они доставляли особое миссионерское удовольствие. Затем на полчаса – ее любимый предмет: мифология. Слыша из детских уст замысловатые – язык сломаешь – греческие имена, Элоиза постоянно думала, что жизнь все же диковинная штука.

Она сроднилась со своей подопечной – настолько, что могла полностью забыть о ней во время долгих загородных прогулок и предаться мечтам, в которых всплывали все смутные, нерешенные загадки прошлого и неразрешимые состояния будущего – не розовые, не туманные, не какие-то определенные, а просто заполненные мягким светом, какой, наверное, ощущается незрячими под бледным весенним солнцем.

С наступлением сумерек полагалось принять ванну и спеть несколько куплетов «Что толку?»[235], а потом, если хозяева планировали провести вечер дома, она отправлялась в кино или же на танцы в местную гостиницу со своим очередным ухажером. Элоиза жить не могла без мороженого. Поразительно, что это никак не влияло на ее кожный покров, хотя из мороженого она сооружала и купол для ломтика пирога, и постамент для пирожного, и каемку для бананов, а еще маскировала его под рагу, супы и пудинги. Но вкус к таким простым ухищрениям отнюдь не свидетельствовал о простецких вкусах.

Когда весна полностью вступила в свои права, Америка, с точки зрения четы Гоутбек, стала похожа на мальчишеский карман. В доме уже витала охота к перемене мест, а неподвижный пригород кишел, как бутыль с мухами. По вечерам Элоиза все чаще бегала куда-нибудь развеяться, и к тому времени, когда воздух начал причудливо, как сдувшийся шарик, размягчаться, оседать и касаться земли, ее благие намерения улетучивались в том же ритме. Стоило Гоутбекам объявить о предстоящей поездке за рубеж, как оплошности Элоизы стали множиться, и вскоре она уже барахталась в омуте невыполненных поручений, но по-прежнему таскала за собой свою подопечную, словно любопытного щенка, которому хочется все кругом обнюхать.

Скандал грянул за четыре дня до истечения контракта. Взаимные упреки выплескивались на лестницу; выявились упущения в дневной детской, лились слезы в коридорах, а в довершение всего раздался непонятный телефонный звонок с претензиями, высказанными глубоко уязвленным тоном. Видимо, в посудных шкафах обнаружился полный хаос, у ребенка не нашлось даже пары свежих носков, да еще пришел счет на целых восемь долларов за телефонные звонки на незнакомые Гоутбекам номера – таков был внушительный список провинностей. Элоиза всеми силами старалась исправиться (она подтвердила миссис Гоутбек, что в последние дни манкировала своими обязанностями), но на это уже не оставалось времени, а потому ближе к вечеру она укатила на серой со стальным оттенком подержанной машине, увозя с собой фотографии, бальные карточки и пачку адресованных нью-йоркским импресарио рекомендательных писем от мистера Гоутбека – достаточно, чтобы ей устроиться в сорок кордебалетов и один исправительный дом.

Но в любой мотивирующей силе Элоиза усматривала божественное начало, считая, что люди ждут ее прихода, как узник – суда: либо с надеждой на освобождение, либо с дурными предчувствиями. В ее сознании эти альтернативы слились воедино, когда она вновь очутилась дома. Ее терзали сомнения: так ли она замечательна, как привыкла считать; а Нью-Йорк уже казался невероятно далеким от выцветшего бревенчатого дома, где по воскресеньям сервируют обильные – пальчики оближешь – трапезы, утро начинается с шума уборки, а открытый печной огонь отбрасывает черные тени.

Нью-Йорк казался настолько далеким, что Элоиза целых три месяца не могла заставить себя натянуть башмаки на резиновом ходу и за три осторожных шага оказаться в круге солнечного света. Вскоре она вернулась к привычке раскрывать газету «Эври ивнинг»[236] и первым делом просматривать объявления о найме.

Три месяца спустя, когда возвратилось из поездки семейство Гоутбек, она работала на местной электростанции в должности «милашки». Подержанные авто, ожидавшие у проходной в семнадцать тридцать, немало способствовали образованию пробок на этом участке.

В один прекрасный день интеллигентная девчушка приметила Элоизу в театральном фойе; она не узнала ни льняные волосы, ни глаза – прозрачные жемчужины, хотя прекрасно помнила нескольких гувернанток, которые служили в родительском доме еще до появления мисс Элкинс. Кровь в жилах Элоизы истощилась от столкновений с апатией изнывающего потомства фермеров и стряпчих, врачей и одного мэра; она уже не мыслила для себя никаких высот. Сама она происходила из нашего изнуренного племени. Впрочем, есть, наверное, миловидные личики, чье истинное место – в электроэнергетической компании; как видно, Элоиза все же не создана была для Бродвея.