После войны сумерки бывали чудо как хороши. Акварелью цвета индиго плыли они над Нью-Йорком, образуясь из асфальтовой пыли, из сажистых теней под карнизами, из вялых дуновений, выдыхаемых затворяющимися окнами, и, дополняемые тайной белого тумана, что поднимался от болот, зависали над улицами. Далекие огни зданий, уходящих в небесную высь, смутно горели в синеве, как золотые вещицы, потерянные в густой траве, а торопливый уличный шум уподоблялся топоту множества шагов в огромном каменном мешке. Сквозь полумрак люди отправлялись куда-нибудь пить чай. На всех углах вблизи отеля «Плаза» девушки в коротких беличьих шубках поверх длинных летящих юбок и в головных уборах, похожих на бархатные ванночки для купания младенцев, пропускали потоки транспорта, чтобы вверить себя вращающимся дверям модного гриль-бара. Под фестончатым портиком «Рица» девушки в коротких собольих шубках поверх пышных, завихряющихся платьиц и в головных уборах размером с крышку люка переходили от никелевого блеска уличного транспорта к хрустальному блеску вестибюля.

Перед «Лоррейн» и «Сент-Реджисом» вокруг обезумевшего швейцара под теплыми оранжевыми огнями фасада «Билтмора» роились сотни девушек с завивкой плойкой, в цветных туфельках и с орхидеями, девушек с миловидными мордашками, с болтающимися коробочками рассыпной пудры, с браслетами и кавалерами, равно сжимающими им запястья – все они шли пить чай. В ту пору чаепитие было своего рода массовым мероприятием. Существовали даже чайные персоны – молодые вожаки, которые, не претендуя ни на какие светские или артистические титулы, удерживали при себе длинные цепочки подражателей-ровесников, как в игре «Али-Баба». Под мрачноватыми, ироничными попугаями «Билтмора» нимб золотистых стрижек подпитывался светом тяжелых люстр, а темные головки терялись в угловых тенях, оставляя только очертания юных лиц на фоне зимних окон, – все спешили по тропе, проторенной одной-двумя энергичными личностями.

Одной из них была Кэролайн. В свои лет шестнадцать ходила она всегда в черных платьях, коих было у нее несколько десятков: они стекали с ее тонкой, безупречной фигурки, как глина с большого пальца ваятеля. Она изобрела новую манеру танца: качала головой из стороны в сторону с мечтательной, задумчивой выразительностью и часто-часто переступала с ноги на ногу. Такую вы бы узнали с легкостью, невзирая на ее привычку отворачивать, кивая, свое личико вакханки к закопченным стенам. Прежде чем полюбопытствовать, кто же это такая, я долго к ней присматривался. Некий авантюризм сквозил в том, с какой точностью ее каблуки-шпильки всегда оказывались безупречным продолжением длинных, обтянутых шелковыми чулками ножек, и какой-то драматизм – в изгибе бровей, а такое непоколебимое самообладание вряд ли могло сложиться у столь юной особы в рамках закона.

Ее биография на тот момент была короткой и надрывной… побег из дома ради заключения брака… мгновенный развод… незначительные роли в нью-йоркских театрах на протяжении года… скандальная пресса после той истории на Бруклинском мосту. Потребовалась, наверное, недюжинная жизнестойкость, чтобы в такие сжатые сроки придать всем этим сведениями такую широкую огласку, особенно если учесть, что начинала она с нуля, при поддержке лишь затуманенных отцовских глаз, полных любви и отчаяния. Он был из тех, кто способен добиться успеха на невразумительном поприще, а Кэролайн отнюдь не считала справочник «Кто есть кто» достойной заменой «Светскому альманаху». Она была амбициозна, она была экстравагантна, и вообще не знаю, встречалась ли вам более обворожительная крошка. Я так и не понял, действовала ли она по расчету или нет. Сдается мне, любая девица в шляпке с красными цветами, внезапно знакомясь в абитуриентской суете с наследником фантастических миллионов и потом романтически заглядывая ему в глаза, рискует получить клеймо хищницы, но Кэролайн не раз проделывала этот путь без всяких корыстных побуждений.

Они великолепно смотрелись вместе: оба будто припорошены мягкой золотистой пыльцой, как пчелиные крылышки; оба высокие, с абрикосовым оттенком кожи; гармония виделась даже в том, как он, сидя на обитом красной кожей канапе, подавался вперед, а она откидывалась назад. Сразу было видно, что он – из богатых и при этом хорошо к ней относится; сразу было видно, что она – из бедных и ценит его отношение. При первом их знакомстве только это и было заметно, хотя экстрасенс, возможно, уже тогда отметил бы ауру трагедии, витавшую над их юными головами. Уж слишком идеальной выглядела эта пара.

В тихом позвякивании вестибюля «Плазы» зима состарилась и пообтрепала края пальмовых листьев. От жарких испарений их концы закручивались маленькими бурыми усиками, и люди, сидевшие там в ожидании других людей, слегка надрывали нижние листья. Кэролайн общипала две большие ветви с того дня, когда обнаружила, что Барри непостоянен даже в своих опозданиях. Это, конечно, вызывало досаду: ей приходилось держать спину и становиться объектом изучения мужчин без колен, но в гамашах, и коридорных без шеи, но в бильярдном сукне, и клерков без плеч, но в клетках, а Барри тем временем где-то что-то делал с каким-то из своих автомобилей. Их у него было три, причем с такой низкой подвеской, что ездить в них было как подниматься в гору на фуникулере. Эта парочка устраивала безумные гонки по Лонг-Айленду, а весной колесила по зеленым холмам Коннектикута; утопая в подушках из змеиной кожи, Кэролайн так терялась, что выглядела вконец опустошенной; Барри управлял каждым адским авто так, будто делал набросок углем, и они дуэтом распевали тягомотные негритянские блюзы.

Как-то воскресным днем в конце зимы, когда послеполуденный снег своим сияньем загонял тени в высокие берега гостиной, Кэролайн с Барри заехали к нам в гости. Они выдыхали холодный хруст латука, словно бы прямо со льда; влажные длинные волоски их мехов лиловатым ореолом отражали свет прихожей.

– Здравствуйте, – сказала Кэролайн. – Это придорожная закусочная Фицджеральдов?

В ее голосе ощущалось множество разнообразных эмоций, как от погружения в мягкую прохладную постель после тяжелого дня. В эти чувственные модуляции вплеталась мурлычущая нюансировка породистых нью-йоркских кровей.

– Совершенно верно, – покивал я, – и сегодня у нас в меню холодная индейка со спаржей; прошу, входите и обогрейтесь, пока выполняется ваш заказ.

Барри уселся под торшером в дальнем конце гостиной, опрокинув большую стопку грампластинок, а Кэролайн застыла в розовых тенях, но эти двое ни на миг не отвлекались друг от друга и производили впечатление тайных врагов, готовых к нападению. В повисшей тишине мы слушали, как в камине сырыми фейерверками трещат длинные поленья, как позвякивает отопительный котел, готовясь к ночи, и как на верхнем этаже наполняется ванна. Ужин был сервирован в столовой, через коридор, и в наш тихий односложный разговор неизвестно откуда вкралась задушевная, дружеская атмосфера. Мне даже захотелось продекламировать «Однажды ночью перед Рождеством»[227] и завалиться спать прямо на ковре, но тут Барри из-под торшера в дальнем углу позвал Кэролайн замуж. Неспешное достоинство ее согласия убедило нас в серьезности момента; нам оставалось только замаскировать остатки своей воскресной трапезы под торжественный ужин по случаю помолвки.

За столом они углубились в себя и притихли; не вполне понимая, о чем вести разговор, я начал припоминать события из прошлого: как минувшей зимой Кэролайн в кремово-белом креп-жоржете и в серой беличьей дымке морозила свои слезы на чистом зимнем воздухе, спускаясь по ступеням узкого особняка на Пятой авеню. Там проходил вечер дебютанток, и она попыталась внаглую прорваться туда без приглашения. В Нью-Йорке нанимают дворецких не из числа ценителей красоты, и тот, что стоял у входа, развернул ее без лишних слов. Я представил себе, как Барри звонит в Рим своей матушке, находящейся на посольском чаепитии: Барри, девятнадцатилетний, элегантный, безупречный, обожаемый всеми семействами, выбравшими для дочерей светлый путь. Парень был избалован и необуздан, но недоразумений по этому поводу между ними не ожидалось, так как познакомились они, скорее всего, на какой-то гулянке. Я терялся в догадках: как он будет обставляться перед своим чопорными родственниками за связь с такой прелестной и скандально известной особой и придумает ли веские доводы, чтобы убедить их принять Кэролайн.

Та зима памятна мне бесконечными телефонными разговорами, а также скольжением на ровном месте и с горок между низкими белыми оградами Лонг-Айленда – мы все время носились по холодку. В городе изредка сталкивались с Кэролайн и Барри – то в аквариумной подсветке дорогого ночного клуба, то под огнями театрального подъезда. Ходили слухи, что они неразлучны и нигде не появляются поодиночке. Она принадлежала к тем немногим женщинам, которые достаточно легкомысленны и достаточно немногословны, чтобы мило выглядеть в соболях, и когда вы видели, как эта пара садится в огромный автомобиль, вам в голову приходили водевильные князья или роскошные ужины с полотен эпохи Возрождения.

Конечно, их пнул каждый бульварный листок. В большинстве влиятельных бродвейских изданий тоже мелькали ядовитые абзацы, особенно после того, как широкая публика прознала о крайнем неодобрении его родных. Вроде бы они пытались от нее откупиться, и это было каким-то образом связано с жутким скандалом в ресторане «Чиро». В тот вечер, как обычно бывает в тяжелых случаях, все их друзья потянулись туда. Заведение было совершенно несуразное, оформленное с претенциозной простотой: вы отчетливо видели все происходящее вокруг и, что еще хуже, Кэролайн и Барри сидели возле оркестра, на виду у всех. Вначале она швырнула на пол бокал, а потом, освободившись от огромной салфетки, от хлипкой спинки кресла, от дюжины рассыпавшихся сигарет, впилась глазами в Барри с такой лютой ненавистью, что саксофонист выдул дикий вой сирены из своего серебристого инструмента, и в зал скачками ворвался метрдотель как представитель администрации. Кэролайн была в бешенстве и требовала, чтобы ей подали ее автомобиль, будто его можно было пригнать прямо на вощеный паркет. Барри велел убрать ее с глаз долой – так несъедобное блюдо отсылают обратно на кухню.

Все потирали руки от такого прилюдного и мелодраматичного кризиса в романтической истории, вызывавшей такую зависть. Перед уходом этой пары официанты и те уже судачили о подробностях неосмотрительного поступка Кэролайн, которая приняла чек на кругленькую сумму и автомобиль в придачу от отца Барри. На вопрос Барри она ответила, что ей и в голову не пришло расценить это как отступное за разрыв их связи, а он без обиняков назвал ее безнадежной, заядлой, отпетой мошенницей. Плохо, конечно, что они не отложили эту перепалку до возвращения домой – тогда у них, возможно, остался бы шанс на примирение. Но при таком количестве свидетелей ни он, ни она уже не могли пойти на попятную.

Через несколько дней Барри запер все синяки и шишки – предвестие белой горячки, которая обычно приходит на смену полному разочарованию – в обшитой золотистыми дубовыми панелями каюте-люкс большого океанского лайнера, следующего рейсом в Париж. Через две недели, когда я стукался об ореховые панели межконтинентального экспресса на пути в Калифорнию и поскользнулся на скругленном углу, передо мной возникла Кэролайн. Не могу сказать, какой я ожидал ее увидеть, но меня несказанно удивил ее элегантно-страдальческий вид. Это была королева в изгнании. Весь ее облик, от сгорбленных плеч до красноречиво безвольных ладоней, возвещал: «Нынче я такова; такой и останусь». Теперь я понимал, что в Кэролайн нет ничего от увядающе-фиалкового, прощально-финального послания малоизвестной лирической поэтессы, которое отпугивает окружающих от ее былой ипостаси, и задумался: какая же сила погнала ее прочь из мира, хорошо ей знакомого, но совсем не знакомого с нею, через весь континент, в тот мир, который знал ее по былым эскападам, но не был знаком ей самой. Такая замена казалась мне неравноценной. Если причиной ее бегства стала не жажда странствий, оставалось предположить только месть, сказал я себе, и это позволило мне воздержаться от спонтанных расспросов. Возвращаясь мыслями к той долгой поездке в Калифорнию, я уже не удивляюсь, что в пути люди теряют чувство меры. Поначалу рисунок рельсов напоминает шов «елочкой» вдоль границ какой-то местности, смахивающей на жестяные макеты, что продаются в комплекте с заводными паровозиками; буро-зеленый пригорок, внезапный тоннель, кирпичный вокзал, слишком маленький для такого поезда, иногда воротца, фонарный столб и маленькая собачка на поводке. Первая ночь в пути дает чувство удовлетворения: ты устроился в своем яблочно-зеленом купе, движешься по фосфоресцирующей линии сквозь красно-пурпурные полосы в западной тьме; паровоз пока – часть своих рекламных брошюр, не превратившийся еще в чистый символ движения. Ты еще можешь курить, не страдая от медного привкуса во рту. Я не сразу увидел Кэролайн, а то бы раньше начал терзать ее своим любопытством. Очевидно, нас обоих еще завораживали ограничения железнодорожного бытия. Но позже, когда сам мистер Гарви с присущей ему изобретательностью не смог бы придумать картофельным оладьям название, достаточно экзотическое для искушения наших запорошенных золой вкусовых рецепторов, мы уже сидели и обменивались сетованиями среди бутылочек с кетчупом и графинчиков с уксусом[228].

Характер местности изменялся. Дальние холмы не дотягивали до горизонта, а деревья и дома словно бы временно обосновались на зеленых горных склонах. Кэролайн вдруг надоело хранить спокойную сдержанность, навязанную ей бегством от всех и вся, и она захотела общения. Рассказала, что получила роль в каком-то фильме и едет к месту съемок. Я заключил, что она полна решимости отличиться на этом поприще, дабы Барри осознал свою непростительную ошибку – этот внезапный разрыв. Она говорила без умолку, тешила себя идеей успеха и к концу поездки до такой степени загрузила меня своими надеждами и планами, что, как мне кажется, полностью утратила желание новых встреч. Я видел, как она изменилась, когда прибывшие пассажиры повалили на перрон в Лос-Анджелесе: она напустила на себя молчаливую, настороженную уверенность, необходимую в мире конкурентной борьбы.

У нас, как оказалось, был забронирован один и тот же отель. Вокруг массивного главного здания в разреженных солнечных лучах мерцали низкие ряды одноэтажных домиков, похожие на щупальца морского чудовища, кристаллизующиеся на влажной жаре. Во внутреннем дворике на орошаемых квадратах земли мокрой краской зеленела трава; от одного входа к другому стремились длинные плети белых роз, поддерживаемые чешуйчатыми оцинкованными шпалерами. Бунгало Кэролайн располагалось напротив моего, и по количеству вечно снующих туда-сюда официантов можно было понять, что она благополучно утвердилась в своей новой среде обитания. По пути к себе я волей-неволей проходил мимо ее домика, и у нее на дверной ручке всегда висел пухлый конверт с телефонными сообщениями. Все чаще под желтыми шторами ее окна появлялись букеты чайных роз. Зная, кто из режиссеров предпочитает эти цветы, я в шутку именовал их «репками».

Время от времени я пробирался среди кондитерских киосков, мужских парикмахерских и стеклянных витрин с причудливыми образчиками восточного искусства в необъятный главный зал гостиничного ресторана. Там, в ярко освещенной тьме искусственных Гавайев, всякий раз сидела, кому-нибудь внимая, Кэролайн: элегантная и хрупкая, connaisseuse[229] по духам и эффектам. Проживающие обращались к ней по имени; карьера ее набирала обороты. В отношении спиртного она была крайне воздержанна; каждое утро ее растирали и разминали специально обученные люди, чтобы ввести в то нервически-чуткое состояние, которое, с кинематографической точки зрения, равнозначно актерскому таланту. Она научилась акцентировать крошечный недостаток своей прелестной внешности толстым слоем грима, чтобы широкие скулы под кремовой пудрой придавали ей татарский вид. Научилась она, помимо этого, изображать вдумчивость и отстраненность, успешно выдавая эти качества за умудренность опытом и отсутствие иллюзий. Голливуд был очарован. Только через два с лишним месяца до меня дошли слухи, что Кэролайн не умеет работать и тормозит дорогостоящий съемочный процесс безудержными вспышками нервозности. Напрашивался вывод, что ей грозит увольнение, и я поспешил сунуться куда не просят. Уговорил ее поехать со мной на пляж.

Не знаю, что есть такого в Калифорнии, отчего она воспринимается не как приморский, а как глубоко материковый штат. Вероятно, дело в этих разрозненных попытках охватить как можно больше площади при посредстве двух апельсиновых деревьев и одной нефтяной скважины. Ну, не важно; я чувствовал, что Кэролайн полезно будет стряхнуть ощущение вакуума, какое возникает и у меня в этом необъятном городе; к тому же она никогда не видела Тихий океан, поэтому мы заказали открытый автомобиль и влились в сплошной поток транспорта, тянущийся под бескрайним небом, подобно стае жуков, в сторону Лонг-Бич. Кэролайн мало интересовалась плоской местностью, яркой, как грязное зеркало, из-за бесцветности солнца, и я заметил, что ее бесит скорость, выбранная нашим водителем. Загубив свои собственные нервы много лет назад, я пристрастился советовать другим, как этого избежать.

– Ты перенапрягаешься, – изрек я, – и если не научишься расслабляться – вот, даже сейчас вцепилась в борта машины! – скоро останешься не у дел.

Солнечный луч изогнулся на ее высоких скулах и очертил белый треугольник под вздернутым подбородком. На полях белой фетровой шляпы трепыхался под ветром розовый букетик душистого горошка, который задел ее сияющее личико, когда она обернулась ко мне и радостно признала, что вскоре, наверное, сломается.

– Но работа тут ни при чем, – загадочно добавила она.

«Боже, – подумалось мне, – сейчас опять начнет доказывать, что во всем права».

Перекусили мы в сомнительном заведении, выходящем окнами на кирпичную стену и украшенном плафонными росписями с видами океана. В Лонг-Бич, вблизи моря, больше негде было пообедать, поскольку непьющие толпы с большим подозрением относятся к реальной действительности, избегая смотреть даже в сторону океана. Мы оба попытались обойтись водянистым креветочным салатом. Кэролайн, перегнувшись через стол, вдруг спросила, что нового слышно в Нью-Йорке, причем таким пылким, извиняющимся тоном, что я догадался, к чему сводится ее интерес. К Барри. Никто из знакомых, естественно, не обсуждал с ней эту тему, подумалось мне, и я в своем благодушии выложил ей все, что она хотела знать.

– Неужели ты до сих пор через это не перешагнула? – спросил я.

Она улыбнулась с отстраненной безысходностью.

– Конечно, перешагнула, но не хочу терять с ним контакт, – отвечала она. – С первого дня нашего знакомства все, что я делаю, все, что со мной происходит, связано с ним – так мне видится. Сейчас я стремлюсь к вершинам, чтобы выбрать его заново, и намерена воссоединиться с ним во что бы то ни стало. Мне требовалось выговориться, чтобы идти дальше. Понимаешь, друзей-то у меня нет, – попросту закончила она.

Когда мы распрощались у дверей ее домика, тени вокруг ее глаз полнились такой печалью, а шаги по бетонным ступеням звучали с такой неуверенностью, что меня вновь захлестнула ненависть к ухоженным курортным отелям, и даже к старому «Бальбоа»[230], и к Востоку, и к Западу, и к любовным интрижкам. Стук ее каблучков отдавался эхом, словно туфли были пустыми. Я, как призрак, прошел сквозь туман к своей двери.

На другой день в Калифорнии, вопреки ожиданиям самых влиятельных граждан, зарядил дождь, причем не обычный, как в других местах, а бурый, многоводный, бегущий по канавам, как горячая патока. У подножья пригорка, на схождении двух улиц, под водой скрылись подножки автомобилей. Сквозь зонты просачивались мелкие брызги, тротуары покрыла скользкая грязь. Стоило на какую-то минуту выглянуть солнцу, как в воздухе начинал куриться горячий пар, а над размокшими подушками газонов зависали обескураженные лучи. Погода, естественно, не располагала к прогулкам, поэтому я почти весь день просидел в комнате, запивая калифорнийским бордо горки зеленого лука с авокадо. На мою следующую поездку опять пришелся потоп; фильм с участием Кэролайн был закончен, и март уже взялся припудривать воздух весенней пылью. До моего слуха долетали разговоры о фильме: похоже, Кэролайн оказалась на высоте. Режиссер остался настолько доволен ее работой, что на завершающей стадии монтажа исполненная ею роль выросла до звездного уровня и все препятствия на пути к успешной карьере были сметены. Мне было приятно, что она обрадовалась нашей новой встрече и одарила меня билетом на премьерный показ. Его перспектива, как ни удивительно, не стерла отстраненную тоску в ее взгляде, а лишь добавила радостного волнения прелестным бледным чертам.

В Голливуде премьерный показ – это всегда сказочное событие. Улицу заливает голубовато-белый бриллиантовый свет, который играет в кронах деревьях и облепляет слюдяными чешуйками листву и стволы. От одного фонарного столба до другого фестонами тянутся гирлянды обычных ламп, которые в эфирной белизне становятся похожими на золотистые апельсины, и все это дробится на миллион конусов и треугольников фарами сотен авто. Тени не дотягиваются до своих объектов – больших, клейких луж под колесами и под ногами. По тротуару от автомобилей до входа в кинотеатр тянется красная ковровая дорожка; прибывающих знаменитостей осаждают беспощадные камеры. Гигантский мегафон доносит звездные имена до слуха тех, кто толпится на краю освещенного пространства, а те, в свою очередь, откликаются бурными аплодисментами либо шорохами молчания – вот такое испытание огнем. Породистые, непреклонные дамы в соболях могут быть встречены протестующим ропотом из-под деревьев, а веселые девушки в коралловом бархате, которые, как известно, помогают первым, способны вызвать хлопки множества уже распухших рук, долетающие из-за угла, – это знак одобрения человеколюбивой, по собственному мнению, публики.

В воздухе не чувствуется ожидания; здесь преобладает бездумный восторг поклонников, скопившихся впотьмах подобно средневековым крепостным в ожидании барона; заметна также искристая уверенность, которой в престижных местах подпитываются неуверенные. До той поры я ни разу не бывал на премьере, а потому битый час наблюдал за происходящим с противоположного тротуара. Это зрелище ассоциировалось у меня с элегантной женской труппой, дебютирующей на арене цирка. Мне не терпелось увидеть проход Кэролайн. Это был ее вечер, и я не сомневался: она придумает что-нибудь забавное, какой-нибудь простенький трюк – нетривиально пришпилит свой букет, причешется так, чтобы волосы торчали вопросительными знаками, выберет неожиданный аксессуар, вроде кинжала, или закрепит на каждой туфле миниатюрный бубенчик… но вереница подъезжающих ко входу машин двигалась все быстрее, среди них стали появляться авто подешевле, и я решил поторопиться в зал.

Фильм был отличный. Прекрасные библейские глаза Кэролайн угасали и вспыхивали над графинами и чайными чашечками сквозь брызги душа и туманы, обеспеченные умелым художником-постановщиком. Я втайне завидовал такому блестящему успеху. В перерыве я вышел, надеясь увидеть ее в переполненном фойе. Ее нигде не было видно, и я, оказавшись в одиночестве среди такого количества зрителей, сыплющих таким количеством прилагательных, вышел с непокрытой головой на влажный весенний воздух, чтобы дойти до угловой аптеки с магазином-кафе. Там не было ничего особенного: подарочные наборы с духами и пудрой, писчая бумага и книги, на круглых столиках – ладанки, рамки для фото и еще многое другое, чего обычно не купишь в аптекарском магазине… и тут, сам не знаю почему, на меня накатило внезапное ощущение беды. Я будто бы оказался в плавучем, изолированном мирке, который отрезан от жизни, но оставляет мне возможность делать покупки. Чтобы вернуть себя на землю, я подошел к табачному прилавку и выбрал свежую вечернюю газету. На первой полосе красовался присланный по телеграфу из Парижа портрет Барри с невестой: «Наследники двух великих состояний выбирают скромную церемонию». Восхищаясь головокружительным успехом Кэролайн, я не мог даже представить, как подействуют на нее эти крикливые заголовки.

Фильм вышел необычайно веселым. Взгляд ее устремлялся за горизонт, тело своей фантастической симметрией помогло ей достичь звездного статуса – очевидно, потому, что она владела им в совершенстве. Всей своей аккуратной, обобщенной фактурой Кэролайн походила на блистательную механическую инсталляцию. Ближе к финалу она поразила меня невероятно трогательным эпизодом, который повествовал о двух влюбленных, разлученных сущим недоразумением. У зрителей навернулись слезы; эмоциональное воздействие могло бы стать еще более сильным, если бы не истошное завывание уличной сирены «скорой помощи» в самый неподходящий момент – это нарушило молчаливую сцену. Жаль, конечно, что эпизод удался лишь наполовину.

Наутро я с неприличным любопытством скупил все свежие газеты, чтобы узнать, кому отведено более заметное место: Кэролайн или Барри. Победа бесспорно осталась за Кэролайн. Рубрики, освещавшие вопросы искусства, поместили хвалебные рецензии на фильм, явно составленные накануне; но первые полосы лопались от утренних новостей и подробных, на две колонки, репортажей о попытке самоубийства актрисы вечером ее триумфального дебюта. Искушенные в душещипательных историях журналистки во всех подробностях описывали, как «скорая» с воем сирены везла ее мимо кинотеатра во время премьерного просмотра.

Через две недели, когда состояние Кэролайн уже позволяло ей принимать посетителей, я отправился в больницу, чтобы ее проведать. Мне впору было арендовать палату для себя лично, когда я столкнулся с Барри. Да, он уже примчался, весьма рассудительный и властный: по его манере держаться никто бы не сказал, что он довел девушку до полусмерти… или же наполовину довел ее до смерти; я счел за лучшее унести ноги. На обратном пути я размышлял о том, какие чудеса могут сотворить междугородная телефонная связь и предчувствие беды, когда сойдутся вместе. Кто-то из друзей Кэролайн, от которых она раньше открестилась, успел, вероятно, по ее просьбе позвонить в Париж.

Разумеется, она вышла за него замуж; кинокарьера ее завершилась, едва успев начаться, и у них появилась масса поводов для взаимных упреков. Было это три года назад; постоянные ссоры пока не привели их в суд по бракоразводным делам, но мне представляется, что невозможно вечно оберегать раздоры и что чувства, рожденные из неистовства и подозрений, закончатся сами по себе на той же ноте; впрочем, по натуре я порядочный циник и, наверное, некомпетентен в вопросах идиллических отношений юности.