Приморское шоссе, д. 411, пос. Репино
«Помню первую свою поездку к Репину в Куоккала[59].
В этот день, в среду, к нему направлялось целое паломничество знакомых и незнакомых лиц, желающих повидать его на дому в его необыкновенной обстановке. Я ехал с Волковым, который перед отъездом угостил меня сытным завтраком.
– У Ильи Ефимовича, – предупреждал Волков, – попадем на сенной суп, так оно, знаешь, наперед надо того… чтоб не было пусто»[60].
Планируя поездку в Пенаты, Яков Минченков и Ефим Волков поступили весьма мудро, решив поесть заранее. Известно, что в усадьбе Ильи Репина и Наталии Нордман посетителей угощали весьма своеобразными вегетарианскими обедами. Об этих обедах рассказывали даже анекдоты: смеялись, что, возвращаясь из Пенатов через Белоостров, гости опустошали станционный буфет до последней крошки. Ведь после скромного овощного угощения аппетит взывал к мясным пирогам и прочим гастрономическим утехам, столь привычным для гостей сытого Петербурга.
Впрочем, репинское вегетарианство – не единственная причуда усадьбы. «Самопомощь» – вот что по-настоящему озадачивало гостей: каждый здесь должен был обслуживать себя самостоятельно. Гость еще не успевал переступить порог, как оказывался в непривычном для того времени мире самообслуживания. В обществе, где даже обедневшие дворяне считали естественным держать слуг, такие банальные задачи, как повесить пальто, становились целым приключением. Чуть подъехав к дому, гость уже читал на стене надпись «Извозчикам платите при отъезде с дачи». А затем – «Самопомощь!». Этот мир не оглядывался на общественные нормы, а создавался так, как его представляли хозяева, – необычный, свободный от привычного этикета.
Гостей Пенатов встречали безмолвные указания, разбросанные по усадьбе, как хлебные крошки. Хозяев еще не было видно, но они словно присутствовали. В прихожей надпись наставляла: «Раздевайтесь сами, весело бейте в там-там, самопомощь»[61]. Сложно сказать, все ли были в восторге от такого приема.
«Волков не признавал, как он выражался, церемоний репинских, скинул шубу и вошел, не ударив в висевший там-там. Не ударил и я, входя за Волковым.
Навстречу вышел хозяин и укорил нас:
– А вы и не ударили!
– Да ну, будет тебе, Илья Ефимович! – волновался Волков.
Расцеловались по-передвижнически. Сейчас же начал гудеть тамтам, подъезжали гости. Репину приходилось часто выходить встречать приезжающих»[62].
И вот вы, гость, уже преодолели первое удивление и столкнулись с первыми испытаниями на пути к этому долгожданному вечеру в компании великого художника и его не менее интересных гостей. Пора двигаться дальше. После передней и удара по тамтаму вас встречает чайная комната, где, несмотря на зимнее время, длинный стол усыпан цветами, а в центре всего – самовар. Возьмите чайную посуду, поухаживайте за собой, налейте себе чаю, угоститесь угощениями, выложенными на соседнем столике, и, возможно, перекиньтесь парой слов с таким же новичком, который, быть может, спросит вас: «Не подскажете, куда поставить чашку?» В этом доме все устроено так, что посуду убираете вы сами.
Хозяева как бы невидимо напоминают вам об этом через развешенные по стенам объявления: «Прислуга – позор человечества», «Не ждите помощи», «Все делайте сами». Эти слова не просто указания – это принципы, по которым живет и дышит этот дом.
14. Усадьба Пенаты
Наконец, согревшись горячим чаем, вы, следуя за остальными, направляетесь в гостиную, а затем – в мастерскую, художественное сердце усадьбы. Здесь, среди холстов и палитр, где на ваших глазах рождаются великие работы Репина, вы можете увидеть незавершенные полотна и наброски. И примечательно, что только здесь разрешается курить – настойчивые надписи в других комнатах неизбежно ведут всех курильщиков прямиком в мастерскую. Это место не только для творчества, но и для встреч и бесед: здесь легче всего завести знакомство, погрузиться в обсуждения с деятелями искусства, влиться в общий спор или просто отдохнуть, уединиться в уголке.
Однако не стоит слишком задерживаться: впереди вас ждет следующая часть вечера: прогулка по усадьбе, где каждый уголок, каждая деталь насыщены этой самобытной философией, которая задает тон всему дому.
«Перед обедом Илья Ефимович повел нас гулять по своей дачной усадьбе. Общий вид характерно финляндский – тоскливый.
Репин шел в шубе с пелеринкой и шапке с приподнятыми наушниками. От всего окружающего однообразия, скучной снежной равнины залива становилось не по себе, тоскливо и досадно»[63].
И вот, наконец, дорвавшись до самого хозяина, вы обходите Пенаты вместе, рассматривая окружающий пейзаж его глазами, пытаясь понять, как этот мир соотносится с его образом, его внутренним миром. Как часть гостей, вы можете восхититься тем, как мастерски он облагородил свое пристанище, как органично и радостно он вписан в этот пейзаж. Но, возможно, как другие, вы не почувствуете здесь того волшебства, которое ожидали, и решите, что эта дача вовсе не репинская, что она не выражает его натуру, не передает его мыслей.
«Досадно было, что великий Репин кажется здесь маленьким человеком, спотыкающимся в снежных выбоинах, с голосом, слабым на ветру. Досадно, что он, народный русский художник, богатырь в труде, слабо копошится в чуждой ему обстановке, природе, среди чужих для него людей.
Чем может питаться здесь в своем творчестве, какие интересы, отзвуки жизни может уловить здесь художник?»[64]
Усадьба, действительно, формально не принадлежала Репину. Она была куплена им в 1899 году на имя Наталии Нордман, с которой он познакомился за несколько лет до того. Наталия Борисовна – женщина, без сомнения, эксцентричная для своего времени. Дворянка, дочь адмирала русского флота, она была ярой суфражисткой и феминисткой, не терпевшей оков светского общества. После юношеского побега в Америку, работы горничной, коровницей и батрачкой, а затем возвращения домой, Наталия, не принятая матерью, поселилась у своей родственницы княгини Тенишевой. Именно она и взяла юную подопечную на сеанс к Репину. Пока художник писал портрет княгини, Нордман развлекала их как умела, демонстрируя остроумие и независимость.
«Побывать у Репина? А почему бы и нет? Я обожала знакомиться с прославленными и знаменитыми. Коллекционирую их, как бабочек. А Репин – это же редкостный махаон! Колоссально!!
15. Наталья Нордман
Пока княгиня собиралась, я опрокинула бокальчик “шабли” – для храбрости. То ли вино ударило в голову, то ли наэлектризовало предчувствие события – не знаю… Но вела я себя в мастерской Репина более чем непристойно.
Представляете, никакого уважения к мэтру, бесцеремонное амикашонство – как же мне хотелось подразнить эту гордость русской живописи. Вы думали, Илья Ефимович, что незнакомая барышня, впервые попавшая в вашу обитель, будет с молитвенным благоговением следить за каждым взмахом вашей гениальной кисти? Ой, как же вы ошиблись! Я ведь всегда обманываю ожидания – это мой жизненный принцип. (Украденный, правда, у Дюма-отца!).
Я уселась спиной к мольберту (заметьте – спиной!) и начала мурлыкать себе под нос какую‐то модную шансонетку. Мария Клавдиевна Тенишева была в шоке от моего вызывающего дикарства.
Она испепеляла меня гневными взглядами, делала устрашающие знаки, а я вроде бы ничего не замечала. Бедняга Репин вначале лишь недовольно покашливал. Потом, уже еле сдерживая себя, сказал:
– У вашей приятельницы, Мария Клавдиевна, отличный слух. Может быть, она будет настолько любезна, что сыграет нам что‐нибудь.
Вот хитрец! Рояль стоял в соседней комнате, и в переводе на обычный язык это означало: «Прочь отсюда, не мешай работать». Но разве он знал, с кем имеет дело!
Я вышла из мастерской, села за рояль во второй комнате и начала нещадно колотить по клавишам даже у меня перехватило дыхание от такой наглости.
Но я уже вошла в азарт, попробуй-ка останови!
Вдруг из мастерской донесся истошный крик:
– Прекратите эту вакханалию! Не могу работать!
Он в сердцах швырнул кисти, мы уехали.
Как отчитывала меня княгиня за это самодурство!
А я нисколечки не жалела. Бешеный чертенок, забравшийся в меня, торжествовал. Я знала: такую, как я, он не забудет. И эта встреча – не последняя»[65].
Так начался роман 55‐летнего художника, давно разорвавшего не слишком счастливый первый брак, и 36‐летней писательницы, скрывавшейся за псевдонимом Северова. Первая жена Ильи Ефимовича, Вера, мать четверых его детей, никогда не проявляла особого интереса к его творчеству и часто чувствовала себя чуждой в мире светских мероприятий. Наталия же была полной ее противоположностью.
В этом головокружительном романе, который так быстро захватил ее, Наталия, тем не менее, не забывала, кто ее избранник. Она преклонялась перед его талантом, считала его творческую душу близкой к Богу, а себя – избранной для служения этому гению. Для нее его жизнь была не просто жизнью человека, а частью великой истории, и ее роль заключалась в том, чтобы помочь сохранить ее, передать потомкам. Подобно Софье Андреевне, супруге Льва Толстого, Наталия была готова стать Репину верной спутницей и вдохновенной помощницей в его делах.
«Как‐то зимним солнечным днем поехали в Куоккалу кататься на лыжах. Изумрудные, убегающие вдаль сосны на заснеженных холмах привели нас обоих в восторг. Как не хотелось покидать это сказочное белое царство!
Репин загорелся купить здесь дачный участок. Я обрадовалась: наши тайные встречи в «меблирашках», косые взгляды горничных болезненно угнетали меня. Как‐то я даже записала в своем дневничке: “Снова истерика и слезы. Двойственность и неопределенность положения угнетает. Чувствует ли он то же самое? Уже не боюсь его и совместной жизни. Только его желаю и надеюсь, что она может быть счастливой”.
А вскоре Репин вручил мне купчую на имение в Куоккале. Я не поверила своим глазам: документы были выписаны на имя госпожи Натальи Борисовны Нордман!
– Иначе в случае моей смерти дача перейдет моим наследникам, – пояснил он. Все предусмотрел, все высчитал! Я бросилась ему на шею. О дорогой, это ведь царский подарок!
Отныне у бесприютной Наташки собственный дом! И десять тысяч квадратных метров земли! О пенаты, древние римские боги, хранители домашнего очага, слава и хвала вам! И на дощатых воротах бывшей дачи Елены Репо я приколотила табличку “Вилла Пенаты”»[66].
16. Корней Чуковский
Поселившись в Пенатах, Наталья, с присущим ей азартом и эксцентричностью, сразу взялась за организацию нового быта. Хотя ее считали чудачкой, и некоторые даже говорили, что ее странности могут повредить репутации великого художника, она неустанно заботилась об интересах мужа. Зная, как часто Илья Ефимович отвлекался на визиты друзей, коллег и гостей, Нордман придумала «среды» – дни, когда дом был открыт для посетителей. Таким образом, остальная неделя оставалась свободной для работы и отдыха.
Эти «среды» быстро стали настоящей легендой. Во-первых, до Куокаллы было удобно добираться из Петербурга, а во‐вторых, какой еще вечер мог собрать столь яркое общество творческой элиты столицы? В этих стенах бывали литераторы Максим Горький, Владимир Маяковский, Александр Куприн, Корней Чуковский, Александр Блок, певец Федор Шаляпин, композитор Александр Глазунов, психиатр Владимир Бехтерев, а уж художников и вовсе не счесть: Василий Поленов, Николай Фешин, Исаак Бродский и многие другие.
Вернемся и мы к посещению знаменитой «среды». Прогулявшись по усадьбе с Репиным и вдоволь насытившись морозным воздухом, вы вдруг слышите звонок, приглашающий к обеду. В компании остальных гостей вы направляетесь в гостиную и останавливаетесь перед запертой дверью, ведущей в столовую…
«Раздалась музыка заводной машинки, двери открыла невидимая рука, и гости начали занимать места за круглым столом, который был устроен так, что середина стола, большой круг, вращались на роликах. На вращающемся круге расставлены кушанья, сразу все, какие полагались к обеду. На неподвижной кайме стола – тарелки, вилки, ножи. Против каждого обедавшего были выдвижные ящики, куда убирались грязные тарелки.
Для того чтобы получить желаемое блюдо, которое стояло часто на противоположной стороне стола, надо было повернуть круглую середину стола за одну из многочисленных ручек. В таких случаях происходили иногда недоразумения: один из обедающих поворачивал стол в свою сторону, а другой в другую, и оба не могли получить желаемого. Или так: захотите налить себе супу, занесете разливательную ложку над супником, а в это время чья‐то рука повернет стол, суп уедет дальше, а ваша ложка застынет в воздухе»[67].
Самопомощь – превыше всего! Чтобы не нарушать строгие принципы хозяев, на каждом обеде избирался председатель круглого стола. Его роль была не столько организаторской, сколько символической: с покрышкой от чайника на голове, он «важничал», следя за тем, чтобы никто не оказывал друг другу услугу. Стоило вам помочь соседу – и вот уже наказание: штраф в виде выступления. Так, нарушители обязаны были произнести речь, подчиняясь законам этого необычного этикета.
«За круглым столом Владимир Владимирович Маяковский стоит во весь рост и читает свою поэму “Война и мир” <…>, а Репин стонет от восхищения и выкрикивает свое горячее “браво!”»[68].
Репин действительно был человеком очень гостеприимным, и в общении с ним ценились прежде всего простота и непринужденность. Хотя сам художник не любил похвал своих работ, украшавших стены столовой, он щедро восторгался, когда гость делился отрывками своих произведений или вступал в живую беседу.
В свои немолодые годы художник оставался открыт для нового, и его друзья с удивлением отмечали, что он принимал футуристов, с которыми раньше был настроен враждебно. «Футурня» во главе с обожаемым молодежью 22‐летним Маяковским бросала вызов старому искусству и его мастерам.
Когда Репин впервые встретил Маяковского в Куокалле, на даче Чуковского, все замерли, ожидая, что великий художник не сдержит раздражения, услышав декламацию «Облака в штанах». Однако, вопреки ожиданиям, все обернулось совершенно иначе. Репин, в восхищении от поэта, просил его читать еще, сравнивая юного Маяковского с Мусоргским. И что было совсем неожиданно – он заявил, что хочет написать его портрет. Честь, которую мало кто из великих получал при жизни! Например, портрет Достоевского Репин отказался писать, а над другими предложениями мог долго размышлять. А тут, в первый же день знакомства, уже прозвучало приглашение в Пенаты, в мастерскую.
«– Я напишу ваш портрет,
– А сколько вы мне за это дадите? – отозвался Маяковский.
Дерзость понравилась Репину.
– Ладно, ладно, в цене мы сойдемся!»[69]
Илья Ефимович оценил не только поэзию своего молодого друга, но и его рисунки:
«Когда Маяковский пришел к Репину в "Пенаты", Репин снова расхвалил его рисунки и потом повторил свое:
– Я все же напишу ваш портрет!
– А я ваш, – отозвался Маяковский и быстро-быстро тут же, в мастерской, сделал с Репина несколько моментальных набросков, которые, несмотря на свой карикатурный характер, вызвали жаркое одобрение художника:
– Какое сходство!.. И какой – не сердитесь на меня – реализм!»[70]
Портрет Маяковского, однако, оказался далеко не таким, как его задумывал Репин. Как и Наталья Нордман, поэт любил обманывать чужие ожидания и идти по своему пути. Репин был очарован вихрастой прической юного Маяковского и собирался изобразить его вдохновленным «народным трибуном». Но поэт, желая избежать приписываемого ему образа, идя на сеанс, обрился налысо в ближайшей парикмахерской. Этот неожиданный поступок весьма огорчил Илью Ефимовича, но не повлиял на их отношения. Маяковский, как и другие футуристы, стал частым гостем «Пенатов».
Все было просто – нестерпимо,
И в простоте великолепен,
Сидел Илья Ефимович великий Репин.
На поляне рыжий ржет жеребенок
И колоколят колокола.
Я стал ясный ребенок,
Благословенный в Куоккала[71].
За меню в «Пенатах» отвечала, конечно же, хозяйка дома. Как и Илья Ефимович, Наталья Борисовна была вегетарианкой, но, в отличие от художника, женщина поставила своей целью использовать нынешнее свое положение и знакомство с таким количеством видных людей ради пропаганды благих идей. Помимо самопомощи, другим важным компонентом счастливого будущего, к которому Наталья призывала своих гостей, была еда.
Нордман написала труд под названием «Поваренная книга для голодающих», которую посвятила «пресыщенным», а в Пенатах завела традицию два-три раза в день пить отвар сена, этот «жизненный эликсир». Вдохновение для его приготовления она черпала, наблюдая за лошадью Любой, которая после трудной работы на лесопильне подкреплялась травами.
«Вся Россия потешалась над ней, сделала ее анекдотом. Шаржей, карикатур, эпиграмм на нее были не сотни, а тысячи. Каждый день приходили в Пенаты новые газетные вырезки: сплошь издевательства, брань. Да и как же не смеяться, помилуйте! Вдруг ни с того, ни с сего заставляет нас питаться травой!! “Кушайте сено! В сене все спасение! Нет другой пищи, кроме сена!..”
– То есть как же сеном?! Каким сеном?
– А вот тем, что коровы едят… Подите в конюшню и…
– Ха-ха-ха!
<…>
Но она – никакого внимания: проповедовала сено, как религию.
<…> Ей все мерещилось, что она знает, наверное, как спасти мир, как осчастливить вселенную, и она торопилась поделиться со всеми драгоценным своим тайноведением. Как умилялась она, как была именно счастлива, если ей удавалось завербовать кого‐нибудь в свою веру!»[72]
Что же за кушанья подавали в столовой Пенатов? «Обед не отличался чем‐либо особенным от обыкновенных вегетарианских обедов. Был суп из овощей, картофель в разных видах, котлеты рисовые, огурцы, капуста, фрукты консервированные и сырые. Допускалось в небольшом количестве и виноградное вино, называвшееся солнечной энергией. <…> Для отъявленных никотинщиков в столовой была вставлена в печку граммофонная труба, куда можно было выпускать табачный дым»[73].
«Я спросил у Волкова, кто же готовит обед и убирает у Репина?
Он, волнуясь, ответил:
– Ну да, приходящая прислуга. Приготовит, а потом прячется. Это – что, а то вот мыши! Завелись они у Ильи. Что делать? Сказано "не убий", и объявила Нордман, чтобы мышей ловили и уносили в поле. Ну да, вот-вот! За мышь полтинник! А вышло так, что поймают мышь, отнесут в поле, а оттуда обратно – и опять полтинник, без конца! Доходной статьей она стала! Вот то‐то и есть!»[74]
Вот и трапеза завершена, но до отхода поезда из Куоккалы в Петербург еще есть время. И, конечно, вечер не мог быть скучным в усадьбе Репина, где каждый гость был так или иначе связан с искусством. Лучшие артисты устраивали импровизированные концерты, поэты и писатели делились своими новыми произведениями, а во дворе была открытая сцена, где летом ставились спектакли, в которых нередко принимал участие и сам Илья Ефимович.
«…А между тем уже сумерки, гости спешат на последний поезд – объятия, поцелуи. И вот уже ласковая тишина окутывает наш сказочный домик в дюнах. Илья Ефимович идет к заливу, на вечернюю прогулку. А я, оставшись в одиночестве, сижу в столовой – отдыхаю, расслабляюсь после шумного суматошного дня.
Со стен столовой глядят на меня молчаливые глаза портретов. Среди них – освещенная южным солнцем женщина в тирольской шляпке. Она кокетливо держит зонтик и с улыбкой смотрит на того, кто ее рисует. Этот первый мой портрет – самый дорогой.
Я не красавица, знаю. Круглое лицо, высокий, совсем не женский лоб, жесткие рыжие волосы… Это в зеркале. А на портрете? Там я совсем иная – молодая, привлекательная, даже, можно сказать, красивая. А почему? Да потому что счастливая!
Тот портрет был первой ласточкой, за которой обычно приходит весна. С гордостью могу сказать, что ни одну из своих женщин он не писал столь часто, как меня. И возле лампы, и в кровати, и на прогулке, и за столом. Мы, по сути, никогда не расставались: в гости, на концерты, на выставки ездили только вдвоем»[75].
Вдвоем Илья Ефимович и Наталья Борисовна создали эту усадьбу, превратив болото и кустарник в настоящий уголок искусства. Когда несколько лет назад они приобрели землю, на ней не было ничего, кроме топких трясин. Однако художник и писательница, вдохновленные своими принципами самостоятельности и новаторства, принялись за дело с лопатами в руках, и, как гордые творцы, любовались плодами своего труда.
Для осушения болотистой местности вырыли пруды, соединенные с ручьем, а вокруг них выросли горки, клумбы, дорожки и мостики – настоящий парк, полон неожиданных уголков. Постройки, появлявшиеся без всякого плана, скорее по необходимости, чем по замыслу, придавали усадьбе особую причудливость. Каждой из них хозяева давали необычные, запоминающиеся имена. Так, «Аллея Пушкина» пересекала «Площадь Гомера», на которой возвышался «Храм Озириса и Изиды». Это была красочная беседка в египетском стиле, украшенная резьбой и символами солнца и лотоса, где устраивались домашние концерты, чаепития и танцы.
Беседки были любимыми творениями хозяев. Одна из них – «Рембрандт» – не сохранилась до наших дней, но «Башенка Шехерезады», двенадцатиметровая конструкция с восточными мотивами, по-прежнему украшает Пенаты. Имя Шахерезады не было выбрано случайно: так Репин называл Наталью Нордман в начале их любовной истории. Поднявшись на смотровую площадку башенки, пара могла наслаждаться видами Финского залива через подзорную трубу.
Репин вложил немало сил и души в этот дом, который, словно живое продолжение его творчества, был возведен по его собственным эскизам и под его тщательным наблюдением. Расписные ворота с надписью «Пенаты», встречавшие путников с 1903 года, стали первым приветствием, выполненным по рисунку самого художника. Илья Ефимович создавал здесь сказочный терем, превращая каждое здание в произведение искусства, украшенное резными деталями, народными узорами и орнаментами.
Важным архитектурным решением стало естественное освещение – художник стремился наполнить свои мастерские солнечным светом, поэтому крыши, веранда и острые башенки были выполнены из стекла, позволяя лучам солнца проникать в самое сердце творческого пространства.
«Здание было безобразнейшим на Перешейке. Оно было продуктом странной фантазии. От него во все стороны отходили небольшие выступы, веранды, пристройки, количество которых с годами увеличивалось…»[76]– так отзывались о Пенатах соседи. Но именно здесь, у подножия засаженной вишнями Чугуевой горы, названной в честь родного города художника, Илья Ефимович завещал себя похоронить.
Он думал, что покинет этот мир раньше своей спутницы жизни Натальи Нордман, о благополучии которой думал, и покупая Пенаты на ее имя, и создавая для нее альбом с бесценными портретами и автографами знаменитых посетителей их жилища. Ведь Наталья была на двадцать лет моложе его и так заботилась о своем здоровье. Однако судьба распорядилась иначе: Наталья заболела туберкулезом и, не изменяя своей независимой натуре, уехала на лечение в Италию и Швейцарию, не взяв с собой ни денег, ни вещей. Как в юности, много лет назад, когда она сбежала из материнского и дома пересекла океан, променяв жизнь дворянки на авантюрный поиск истины в нищих районах Америки. Финансовую помощь от Репина Наталья не приняла, а последнюю личную встречу расстроили бюрократические сложности, не давшие художнику выехать в Локарно, где «любовь всей его жизни», как говорил он о писательнице, скончалась в 1914 году.
Пенаты – это не просто усадьба. В древнем Риме «Пенатами» называли богов-хранителей домашнего очага, и Наталья стремилась сохранить это место именно таким, каким она создавала его для Репина – домом, но не обычным, а домом для гения. Она завещала усадьбу ему, а после его смерти мечтала, чтобы в этих стенах, где столько лет творил великий художник, возник дом-музей, хранящий его дух. Это было непросто, ведь впереди эти уникальные деревянные налепленные то тут, то там чудные постройки ждали голодные 20‐е годы, война, эвакуация как ценностей, так и хозяев (жившие в усадьбе дети Репина были вынуждены покинуть ее) запустение, восстановление, пожар. Тем не менее желание Нордман было исполнено. Восстановленные Пенаты снова принимают гостей как самый известный дом-музей великого живописца.
Каменский В. Путь энтузиаста. Автобиографическая книга.
Каменский В. Стихотворения и поэмы.
Карпенко М. Пенаты. Музей-усадьба И. Е. Репина.
Бродский И. Новое о Репине: статьи, письма художника, воспоминания учеников и друзей, публикации.
Нордман-Северова Н. Поваренная книга для голодающих: Заметки с натуры.
Подольская И. Репин // Краткая литературная энциклопедия.
Пророкова С. Репин.
Репин И. Далекое близкое
Чуковский К. Илья Репин
17. Агафоклея Александровна Полторацкая