Уткин пр., 2

«Она была красавица, и, хотя не умела ни читать, ни писать, но была так умна и распорядительна, что, владея 4000 душ, многими заводами, фабриками и откупами, вела все хозяйственные дела сама без управляющего через старост. Этих старост она назначала из одной деревни в другую, отдаленную, где не было у них родни. Она была очень строга и часто даже жестока»[77], – так описывала свою бабушку, Агафоклею Александровну Полторацкую, ее внучка Анна Керн.

Агафоклея Александровна, владелица этой усадьбы, осталась в истории как женщина исключительной воли и непреклонного характера. Ее внучка Анна, напротив, вошла в историю под совсем другим образом – она стала той самой музой Пушкина, его вдохновением, запечатленным в бессмертных строках:

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты[78].

Пушкин не преувеличивал: Анна и правда была воздушной, робкой и нежной. Ее жизнь, полная страданий, словно подчеркивала эту хрупкость. Несчастливый брак с пожилым и деспотичным мужем, бедность из-за доверчивости и хитроумных махинаций родственников, одиночество и разочарования… Все это указывало на нехватку твердости и решительности, которые могли бы позволить ей вырваться из тисков чужих решений и изменить свою судьбу.

Совсем иначе проявила себя ее бабушка. Агафоклея Полторацкая, чей характер был полной противоположностью характера Анны, воплощала собой мощь и жесткость, столь необходимые для достижения власти и влияния. Она вошла в историю не только как умелая предпринимательница и распорядительница, но и как грозная «Полторачиха» – мучительница крепостных и эксцентричная, решительная барыня. Ее правление огромным поместьем, включавшим 22 детей[79] и множество внуков, было безраздельным. Она управляла их судьбами так же жестко и четко, как и делами своих владений:

18. Дача Полторацкой

«Батюшка хотя не пользовался ее благосклонностью, говаривал, однако, что он только двух женщин встретил гениальностию подобной: Императрицу Екатерину и Бабушку»[80], – вспоминала внучка Агафоклеи Варвара Оленина.

Слава Полторацкой была двойственной. Для одних она была образцом мощной хозяйки, что без мужской поддержки смогла сохранить и приумножить семейное состояние. Для других – зловещим символом жестокости крепостной эпохи, не знавшей жалости ни к крестьянам, ни к собственным близким.

Агафоклея, как и многие женщины ее поколения, рано вступила во взрослую жизнь. В первой половине XVIII века помещичьих дочерей выдавали замуж почти сразу после того, как из их рук забирали куклу. Порой это происходило так внезапно, что девочкам не удавалось даже осознать происходящее. Так случилось и с 14‐летней Феклушей Шишковой, которую нянька однажды попросила оставить игрушку: «Жених приехал, пора идти знакомиться, а доиграешь потом».

Женихом оказался 22‐летний Марк Полторацкий – певец с необыкновенным голосом, который однажды так впечатлил графа Алексея Разумовского, что юноша стремительно поднялся по карьерной лестнице. Полторацкий стал директором Придворной певческой капеллы в Петербурге, получив затем и потомственное дворянство.

Феклушу Полторацкий встретил во время поездки по Тверской губернии, где овдовевшего, но весьма перспективного жениха, находившегося под покровительством царского двора, принимали с радушием местные помещики. Шишковы, небогатые дворяне, были рады представить юную дочь завидному визитеру, а после недолгих переговоров устроили свадьбу.

«Ее выдали замуж, разумеется, без любви, по соображениям родителей. <…>

Против подобных браков, то есть браков по расчету, я всегда возмущалась. Мне казалось, что при вступлении в брак из выгод учиняется преступная продажа человека, как вещи, попирается человеческое достоинство, и есть глубокий разврат, влекущий за собою несчастие…» – размышляла над браком бабушки Анна Керн. «Бабушка заметила, что я всегда плакала, когда выдавали горничных девок замуж, дразнила меня часто тем, что обещала выдать замуж за одного из своих старост»[81].

19. Марк Федорович Полторацкий

Однако, как и во многом другом, в вопросе брака взгляды бабушки и внучки расходились. Агафоклея, дитя своего времени, была далека от романтических грез и рассматривала брак прежде всего как прагматичное решение. С юных лет она управляла своим маленьким «хозяйством» – парой горничных, таких же юных, как она сама, – и наблюдала за тем, как идут дела в тверском имении ее отца и соседей. Она видела, как многие помещики, скучные и малообразованные люди, становились жертвами обмана со стороны старост и управляющих, доводивших своих хозяев до разорения.

Феклуша прекрасно понимала, как устроена помещичья жизнь и что нужно для того, чтобы не просто сохранить, но и приумножить доходы. Для нее замужество стало трамплином, который позволил молодой и вдохновленной предпринимательнице наконец расправить крылья.

Марк Полторацкий, казалось, был полной противоположностью своей жены. Утонченный столичный певец, приближенный ко двору человек искусства, привычный к французским разговорам и изысканным салонам, и провинциальная тверская помещица, сурово покрикивающая на кучеров и кухарок за нерасторопность.

Тем не менее брак, заключенный по расчету, оказался успешным. Агафоклея почти все время проводила в своем Тверском имении Грузино, а Марк, не вникавший в хозяйственные дела, лишь изредка наведывался туда. Однако каждый его визит сопровождался удивлением: за время его отсутствия дом преображался, а состояние стремительно росло.

Оставшись сама себе хозяйкой, Агафоклея брала кредиты, покупала участки с крепостными, запускала новые производства, а доходы откупных заводов шли на расширение ее владений. Под ее руководством скромное имение превращалось в дворец, а сама она – в могущественную фигуру, тверскую «императрицу».

Реальную императрицу Екатерину II Агафоклея Александровна боготворила. Как и многие дворяне ее времени, она видела в императрице идеал власти и благородства. Однако встретиться с Екатериной ей не довелось. В 1785 году, когда появилась возможность принять государыню в своем имении Грузино, где, к слову, бывала с визитом сама Елизавета Петровна, обстоятельства сложились неудачно. Императрица, утомленная долгой дорогой, осталась недовольна: любимого ею свежего молока в имении не оказалось.

К этому добавились насмешки тверского генерал-губернатора Архарова, недолюбливавшего Полторацких. В карете он решил развлечь Екатерину:

«…начал шутить на их счет; когда она сказала, что услуга не соответствует прочему, Архаров подхватил, что помещица, по склонности к малороссийским волам, находит выгоднее при винокуренном заводе содержать их, нежели не коров; но их немного, и все стельны. Государыня развеселилась и во всю дорогу не могла воздержаться от смеха»[82].

На следующий день Полторацкие, явившиеся благодарить императрицу за визит, получили вежливый, но холодный отказ: Екатерина «по причине усталости» не могла их принять.

Расстроенная Агафоклея, однако, не утратила своего почтения. После смерти государыни она приказала выкупить вещи, распродававшиеся среди знати, и в Грузино привезли сундуки с рубашками Екатерины. Эти одежды стали для Агафоклеи святыней, и она часто носила их, словно подчеркивая свое восхищение императрицей.

Но и сама Агафоклея была властительницей – в своей вотчине. Ее хозяйство, к концу жизни насчитывавшее тринадцать тысяч душ, включало обширные владения в Тверской и Калужской губерниях, дома в Петербурге, заводы и практически монополию на виноторговлю почти всей Тверской губернии. Это была настоящая «империя», которой она управляла с царственной твердостью, хотя многие были уверены, что Агафоклея не умела ни читать, ни писать.

Конечно, это было не так. «Черные быстрые глаза проникающие; высших способностей: все постигала, о всем и всех могла судить, величайший политик»[83]– писали о ней современники. Она была достаточно образована, прекрасно разбиралась в делах и тонко ориентировалась в людях. Однако еще в молодости Агафоклея дала себе обет никогда не брать пера в руки.

Причина этого обета коренилась в одном из самых опасных эпизодов ее жизни. В попытке получить наследство умершего родственника она прибегла к подложному завещанию. Скандал, разразившийся вокруг этого дела, едва не лишил ее свободы и положения. Лишь благодаря связям и хитроумной дипломатии ситуацию удалось замять. Но урок был усвоен: чтобы никогда больше не оставить против себя письменных доказательств, она выбрала образ неграмотной помещицы.

Этот тщательно выстроенный миф стал частью ее легенды. Ни один документ она не подписывала, ограничиваясь устными распоряжениями, которые исполнялись беспрекословно. Многие ее современники так и остались уверены, что эта властная барыня, управлявшая многотысячным хозяйством, была неграмотной.

Еще одна легенда, передававшаяся в Петербурге из уст в уста, была связана с жестоким нравом Агафоклеи Полторацкой. Ходили слухи, что бессонница барыню мучила настолько, что она находила способ заснуть только под звуки кнутов. Говорили, будто бы она приказывала пороть крепостных прямо под окнами своей спальни, чтобы их стоны убаюкивали ее. Эта история шокировала даже современников, привыкших к жестокости в обращении с крепостными.

Но этим ее «педагогика» не ограничивалась. Рассказывали, что однажды за дерзость барыня велела выпороть даже собственного сына-офицера. А воспитание детей крепостных, которых с малых лет отлучали от родителей, выглядело еще более устрашающим. Девочек отбирали у несчастных матерей во младенчестве, чтобы растить из них покоивок-горничных, а из мальчиков слуг-казачков.

Суровая слава барыню преследовала всю жизнь. Подобно московской Салтычихе, петербургская Полторачиха осталась в памяти народа как беспощадная тиранка. Крепостные были лишены права жаловаться на помещицу, а ее связи и богатство делали ее практически неуязвимой.

Говорили даже, что во времена воцарения Александра I, когда по стране пронесся слух о начале реформ и снисхождения к крепостным, петербуржцы обсуждали ее с особым жаром.

«Рассказывали, что при воцарении Александра I в столице пронесся слух, что государь, прослышав про тиранство “Полторачихи”, приказал публично наказать ее на лобном месте и что сама она, находясь в то время в Петербурге, сидела раз у открытого окна и, видя толпы бегущего народа, спросила: “Куда, православные, бежите?” Ей отвечали: “На площадь, смотреть, как Полторачиху будут сечь”, а она со смехом кричала им вслед: “Бегите, бегите скорей!”»[84].

В 1791 году 54‐летняя Агафоклея Полторацкая, к тому времени уже широко известная по всей стране своей властной натурой и предпринимательским чутьем, стала собственницей мызы Оккервиль. Расположенная у слияния рек Оккервиль и Охты, усадьба включала деревни Косая Гора, Новая и Малиновка. Именно в этот период на ее территории появился сохранившийся до наших дней усадебный дом и дугообразный дворовый флигель-оранжерея, приписываемые знаменитому архитектору Николаю Львову.

Хотя для постоянного проживания Полторацкая предпочитала свое любимое имение Грузино в Тверской губернии и на петербургской даче бывала нечасто, здесь все было устроено с привычным ей размахом. Территория усадьбы превращена в настоящий уголок изысканного уюта и хозяйственной строгости.

Центральным украшением усадьбы стал пейзажный парк с фонтаном, окруженный живописными аллеями. Здесь находились виноградная и цветочная оранжереи, большой фруктовый сад, где росли яблони и вишни. Наряду с этим на территории усадьбы разместились многочисленные хозяйственные постройки: конюшни, ледники, сараи и теплица.

Хозяйство в Оккервиле, как и в других владениях Полторацкой, велось с четким расчетом и присущей ей тщательностью.

Мыза Оккервиль, принадлежащая Полторацкой, была центром ее небольшого «петербургского царства». Господский дом и окружающий его парк с оранжереями и садами представляли собой образец помещичьего уклада. Косая Гора, расположенная неподалеку, служила более практическим целям: здесь находился дом управляющего, мельница, винный завод и скотный двор. Рабочие деревни также имели свое назначение: дома крепостных располагались в деревне Новой, а в Малиновке действовал костеобжигательный завод.

Выращенные на земле Полторацкой крупы, фрукты – яблоки, вишни, виноград – и цветы поставлялись на продажу в Петербург, обеспечивая ее многочисленные предприятия стабильным доходом.

Управление мызой, учитывая размах хозяйства, требовало от управляющего незаурядных способностей и полной преданности. Сама Агафоклея, уже в преклонном возрасте и редко бывая в Оккервиле, тщательно подбирала тех, кому могла доверить руководство. Но если в хозяйственных делах барыня была безупречно точной, то семейная жизнь нередко становилась источником беспокойства.

Ее многочисленные дети, воспитанные под ее строгой опекой, достигли разного успеха. Среди них были любимчики, унаследовавшие деловую хватку матери, но немало было и тех, кто растратил семейное состояние. Одним из таких «неудачников» стал ее сын Александр, отец знаменитой внучки Анны Керн. Его авантюры дорого обошлись семье и вызвали немало конфликтов:

«С батюшкой она была очень холодна, с матерью моею ласкова, а со мною нежна до того, что беспрестанно давала мне горстями скомканные ассигнации. Я этими подарками несколько возмущалась и все относила маменьке. Мне стыдно было принимать деньги, как будто я была нищая. Раз она спросила у меня, что я хочу: куклу или деревню? Из гордости я попросила куклу и отказалась от деревни. Она, разумеется, дала бы мне деревню; но едва ли бы эта деревня осталась у меня, ее точно так же бы взяли у меня, как и все, что я когда‐нибудь имела»[85].

Среди любимых детей Агафоклеи Полторацкой были Федор – управляющий суконной и мебельной фабрикой, Дмитрий – коннозаводчик, Александр – управляющий петербургским монетным двором, и Константин – ярославский губернатор. Однако особое место занимала дочь Агафоклея Марковна, родившаяся в 1776 году, чья деловитость и хозяйская хватка не уступали матери. Полторацкая говорила о своих дочерях: «Моя Елизавета плаксунья: Маремьяна старица, обо всем мире плачется. Вот моя Агафоклея на все руки годна»[86].

Агафоклея Марковна, как и ее мать, проявила решительность и умение управлять. Выйдя замуж за генерала-майора Александра Сухарева, она, следуя примеру матери, взяла на себя управление хозяйством. При этом ей удавалось не только вести семейное дело, но и активно участвовать в общественной жизни, занимая ключевые посты в благотворительных организациях. Также она была председательницей Петербургского женского патриотического общества: «Умна, прозорлива, предприимчива, деятельна. Наружности не привлекательной, мужественная: создана для командования. Она была Президентшею всех благотворительных школ. Распоряжалась тихо, умно, благоразумно»[87].

Агафоклея Сухарева, в отличие от своей матери, которая также выделяла значительные суммы на благотворительность, приобрела репутацию поистине доброй женщины с большим сердцем. Она искренне заботилась о положении бедных и судьбах сирот, была женщиной, для которой служение людям стало делом жизни. О ней говорили: «Сухарева наделена была редким соединением мужественного ума и воли и женственного соболезнования к печалям и нищете; при истинной, неславолюбивой благотворительности, полезно и разумно направляемой, она была неутомимо деятельна»[88].

Именно она жила на мызе Косая Гора и управляла всем имением, включая и этот участок на мызе Оккервиль. Скоро его, однако, ждала смена хозяев.

Агафоклея Полторацкая, без усталости перемещавшаяся между своими многочисленными владениями и лично следившая за грандиозно разросшимся семейным бизнесом, попала в страшную дорожную катастрофу. Экипаж помещицы опрокинулся, и уже пожилая женщина была извлечена из-под обломков едва живой, с переломанными костями. Чудом выживая, она осталась прикованной к постели, но продолжала, несмотря на все, управлять своей маленькой империей с той же неукротимой энергией, что и раньше. В 1822 году, в возрасте восьмидесяти пяти лет, Полторачиха скончалась, перед смертью собрав крестьян и соседей, чтобы попросить прощения. «Бог просит», был ей ответ.

Мыза Оккервиль была продана, и в 1828 году ее новой хозяйкой стала княгиня Зинаида Шаховская. После смерти мужа она вышла замуж за мирового судью Василия Уткина, чье имя и стало ассоциироваться с усадьбой, которую с тех пор и до наших дней называют «Уткина дача».

Уткины владели усадьбой долгие годы, а желанием Зинаиды было, чтобы после ее смерти на этой земле были организованы учреждения для помощи тем, кто в этом особенно нуждается. В 1873 году, в присутствии императора Александра II, была открыта Охтинская Мариинская богадельня для неизлечимо больных и увечных, а чуть позже и детский приют.

В XX веке «Уткина дача» стала богадельней для душевнобольных и сохраняла эту функцию и после революции, когда усадьба стала частью Малоохтинского отделения 2‐й психиатрической больницы.

Литература

 Высочайше утвержденный штат временной Охтинской Мариинской богадельни // ПСЗ.

 Ульянова Г. Купчихи, дворянки, магнатки. Женщины-предпринимательницы в России XIX века.

 Гершензон-Чегодаева Н. Дмитрий Григорьевич Левицкий.

 Елисеева О. Повседневная жизнь благородного сословия в золотой век Екатерины.

История Санкт-Петербурга – Петрограда, 1703–1917: путеводитель по источникам / Отв. ред. В. П. Леонов.

 Оленина А. Дневник воспоминания.

Керн (Маркова-Виноградская) А. Воспоминания. Дневники. Переписка.

 Пьянов А. Мои осенние досуги: Пушкин в Тверском крае.

 М. Н. Муравьев: введение в творческое наследие // Русская литература второй половины XVIII века: исследования, материалы, публикации.

 Русские портреты XVIII и XIX веков: изд. великого князя Николая Михайловича Романова.

 Тимофеев Л. Приют, любовью муз согретый.

 Топоров В. Из истории русской литературы.

 Яцевич А. Вступительная статья П. Н. Столпянского // Пушкинский Петербург.