У меня никогда не было дара общения с людьми.

Мне всегда было трудно сближаться с другими, я никогда не наслаждался экстравагантными праздниками, которые мой отец с помощью множества слуг устраивал, чтобы забыть о своих горестях. С тех пор, как ушла моя мать, мне лучше одному. У нее действительно был талант устраивать исключительные вечера. Но ее нет уже очень давно. Нет и меня. С детства меня тянуло к чтению, архитектурным проектам, кулинарии, искусству и одежде.

По достижении нужного возраста я отправился в академию, куда по несправедливому обычаю могли попасть только юноши из обеспеченных семей – без учета способностей. Я думал, что впишусь там, но мои утонченные вкусы стали поводом для насмешек.

Мои товарищи развлекались, выдергивая из моего левого нагрудного кармана шелковые платочки, которые я тщательно и аккуратно укладывал туда, всегда до восхода солнца, чтобы не опоздать на уроки. Они высмеивали все, что считали слабостью, я убедился в этом, когда они превратили затылок одного невысокого ученика в нечто краснее спелого помидора. «Мерзкий карлик», – смеялись они после каждого удара. Мне тоже плевали на спину с криками.

Я высокий, как сосна; в пятнадцать я намного перерос отца, который утверждал, что я страдаю гигантизмом или каким-то проклятием, потому что я не переставал расти, пока меня не убили и я не застыл на неопределенный срок – такой я и теперь, похожий на дерево зимой, без листьев, без ветвей, без счастья, без жизни. Но студентам нравилась моя худоба, результат скорби, в которой я утонул после потери матери.

Я все это рассказываю не для того, чтобы оправдать свои прошлые ошибки или разжечь печаль в твоем сердце, кем бы ты ни был, если ты вообще есть. Мне все равно, существуешь ты или нет. Я говорю с тобой, потому что это помогает мне справляться с одиночеством. Ты олениха? Ты не?..

Ладно, я продолжу. Иногда у меня мутнеет в голове.

Как я говорил, все души, что чувствуют и страдают, вот как твоя, переживали тяжелые времена. Они тоже ошибались, так что со мной должно было быть то же самое.

Я очень хорошо помню день, когда умерла моя мать.

Мне было тринадцать лет, и я ждал. Нервничал, сидя в кресле у роскошной двери в спальню, и хотел, чтобы в любой момент вышла акушерка и пригласила меня войти, и я смог бы обнять маму и наконец познакомиться с моей новой и единственной сестрой. Но когда женщина вышла, она побежала во двор, рыдая и горестно крича.

Позже появился мой отец с красными глазами и безжизненным существом на руках.

– Изабелла тоже ушла, – сообщил он, застывший, с отсутствующим выражением лица.

Он провел целую неделю, запершись в супружеской спальне; иногда он кричал от боли, иногда от ярости. Затем он сошел с ума.

Он превратился в пресное и пустое существо, которое лишь вдыхало густой дым ртом и втягивало порошки носом, и это в итоге сгноило его способность мыслить здраво и разрушило носовую перегородку. Возможно, это воспоминание о пьяном, опустошенном отце, которое не смогла стереть даже моя собственная смерть, заставляет меня отвергать любые вещества для легкого веселья. Живой или мертвый, я трезвенник.

Однажды, пока я спокойно читал в постели, отец пинком распахнул дверь моих покоев и предстал передо мной вместе с молчаливой девушкой, которую он крепко держал за руку.

– Слишком уж ты неженка, – сказал он мне. – Возьми эту и приди уже в себя.

Он швырнул ее мне, как бросают черствый кусок хлеба голодной собаке. Затем он ушел, пошатываясь, хлопнув дверью.

Я предложил этой девушке с волосами красными, как кровь, одежду и отдал ей все драгоценности моей матери.

– Убирайтесь отсюда и не позволяйте больше так с собой обращаться. – Я поднялся с кровати и начал набивать кожаный чемодан немногими вещами, которые хотел сохранить, а также изрядным количеством кошельков с монетами.

Девушка без колебаний взяла то, что я ей дал.

Услышав, как мы шепчемся, мой отец ворвался в комнату с налитыми кровью глазами и ударил девушку в живот. Тут же он кинулся на меня, но я воспользовался его опьянением, схватив его за те редкие волосы, что у него оставались, и швырнув его о стену. Удар вывел его из строя до вечера следующего дня, когда он проснулся в одиночестве.

Девушка поднялась на ноги несколько минут спустя, я помог ей упаковать ее новые приобретения и дал пару флаконов с лекарством от синяков.

– Бегите через черный ход, чтобы вас никто не увидел, а когда доберетесь до конюшен, возьмите серую кобылу, Туман – она смирная, быстрая и послушная.

Девушка с красными волосами кивнула и, прежде чем покинуть покои, обернулась, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.

– Как тебя зовут? – спросила она. Это прозвучало как приказ.

– Алек, сеньорита, – ответил я.

– Алек. Алек – очень красивое имя.

– Его выбрала моя мать, сеньорита, – сообщил я.

– Так я и думала. Спасибо, Алек, – сказала она, пристально глядя на меня, словно видела насквозь. – Я не забуду этого. Ты человек доброго сердца и заслуживаешь, чтобы тебя любили. Твоя доброта когда-нибудь будет вознаграждена, я знаю. Это займет время, очень много времени, но я вернусь к тебе, когда ты меньше всего будешь этого ожидать. Когда ты найдешь водяного. И оборотницу. Когда я буду нужна тебе больше всего.

– Водяного? Какого водяного? Оборотницу? Какую оборотницу? – Я был ошеломлен, о чем говорила эта незнакомка? – Кто… кто вы? Как вас зовут?

– Меня?

– Да, прошу, скажите, как вас зовут.

– Алина.

И она ушла.

Я ничего не понял.

Прошли многие десятилетия, прежде чем я понял значение ее слов, но взгляд этой женщины с обликом таинственной ведьмы бессознательно сопровождал меня на моем пути.

Когда я собрался уходить, у меня не было ни малейшего представления о том, куда идти.

Я просто хотел убраться подальше.

Без нее, без матери, город стал еще враждебнее.

Но, дойдя до утесов после долгих скитаний, я понял, что должен построить что-то в память о моей родительнице, которая всегда творила и никогда ничего не разрушала.

К счастью или к несчастью, мое сердце не было той же чистой природы, какой всю жизнь обладала мама. Я нес и до сих пор несу в себе дурное генетическое наследство – яростное и мелочное – моего отца. Я сомневаюсь, что когда-либо смогу избавиться от него, но я часто пытаюсь, даже в том положении, в котором нахожусь сейчас.

Перед тем как покинуть город, прямо на окраине я увидел огни и услышал песни. Из любопытства я приблизился.

Я обнаружил на верандах большого особняка с величественными крышами товарищей по академии. Они были одеты в лучшие наряды и танцевали с тем же высокомерием, с которым они склеивали мои черные волосы плавленым сахаром, толкали меня по обледеневшим лестницам, посыпали песком мои открытые раны, вырывали ногти или сочиняли чудовищные небылицы о моей покойной матери.

Кровь во мне вскипела, я просто рассвирепел.

Я не жестокий человек, я презираю грубые действия, они ни к чему не приводят. Но иногда люди выводят меня из себя, и я теряю контроль над всем.

Я пнул первую попавшуюся бочку с алкоголем и швырнул в жидкость одну из свечей, освещавших праздник. Когда я осознал последствия своей вспышки гнева, огонь уже начал распространяться, ведь там было много больших сосудов, наполненных алкоголем, которые взрывались по мере моего удаления.

Я слышал крики агонии, я испугался, и меня удивила легкость, с которой я смог проигнорировать эти крики.

«Чтоб вы все сдохли, – подумал я. – Плевать мне на вас».

Я никогда не умел обманывать себя, но я попытался.

Впервые в жизни я был благодарен, что мама мертва.

Я все думал, что она была бы глубоко разочарована, будь она свидетельницей того, что я только что совершил.

Мнение отца меня не интересовало.

Я вытер слезы, собрался с духом и двинулся дальше.

* * *

Пам слегка вздрогнула, и это мгновенно разбудило Винни.

Она свернулась клубочком в углу кровати, которая уже успела принять форму ее тела.

Морская огневица обнаружила свою подругу-фавну перед зеркалом, недвижимую, покрытую мурашками от щиколоток до затылка. Она вскочила на туалетный столик одним прыжком, с полувзмахом крыльев, чтобы привлечь внимание Пам, и, увидев в зеркале ужас на лице девушки, наклонила голову, насторожила уши и издала вибрирующий звук. В любой другой момент Пам с радостью уступила бы ее требованиям, но сейчас она даже не замечала их.

Пам покинула комнату, не протерев глаза, не обувшись, с растрепанными волосами, закутанная в одеяло, чтобы не бегать голышом. Она спотыкалась об одеяло, которое укрывало ее по ночам, в коридорах и, спускаясь по лестнице – которую, к счастью, уже починили, – едва не грохнулась так, что осталась бы без зубов.

– Эй, эй! – удивился Джимбо, увидев, как она входит на кухню с горящими глазами. – Да что с тобой? Опять кошмар?

– Да пошел ты, идиот! – рявкнула она, отталкивая его точно так же, как это бывало у них в детских спорах.

Ловкий Джимбо удержал чашку, которая была у него в руке, чтобы не пролить свой кофе с ореховым молоком и корицей.

– Ты что творишь, чокнутая?! – выпалил он.

– Это я чокнутая? – взревела она. – Это ты псих! Ты же знаешь, что я ненавижу такие шутки, блин. Ничего смешного, у меня же может быть приступ!

Пам имела в виду тот случай, когда маленький и плутоватый Джимбо нарядился в маску кабана. Это было чудовищное изделие, с деснами, полными слюней, окровавленными клыками, желтоватыми радужками и красными слезными каналами. Она была сделана из дерева, темной кожи и меха.

Как сказал мальчик, он «одолжил» ее у театральной труппы, которая ставила драму, ежегодно проходившую на одной из площадей Тантервилля.

В то время им было чуть больше пяти лет, и они все еще ночевали на сеновале у дочери ведьмы Винни. Однажды утром Джимбо спрятался в сухом стогу и подождал, пока девочка проснется.

Когда Пам открыла глаза и не нашла его рядом, она занервничала.

«Джимбо? – позвала она его. – Ты где?»

Он подавил хохот, задержал дыхание и выждал несколько секунд, чтобы усилить напряжение. Затем он выскочил из стога, с перекошенной маской – что придавало сцене еще более мрачный вид – с вытянутыми руками и согнутыми как когти пальцами. «Я туууут!» – проревел он самым низким и страшным голосом, какой только смог изобразить. Пам так взвизгнула от ужаса, что разбудила весь район. После этого у нее случился первый приступ астмы. Винни и Мария отругали малыша, который ничего не понял, потому что был твердо уверен, что в его проделке не было злого умысла. Позже, с годами, он понял, что сестра не переносит страха, и старался обуздать свой озорной дух, чтобы не доставлять ей неприятностей. Сложность была в том, что ее бурная реакция ему ужасно нравилась, и хотя он свел к минимуму масштаб своих шалостей, он был не в состоянии отказаться от них полностью.

Так что, как и следовало ожидать, Пам всегда подозревала неладное.

– Поэтому ты сказал мне прошлой ночью, что будешь спать в хижине на пляже, да? – продолжила она. – Чтобы я не ждала подвоха!

– Пам, Пам! – Джимбо ухватил ее за плечи, пытаясь удержать на месте и успокоить. Он пристально посмотрел на нее, широко раскрыв глаза. – Я хотел пойти в хижину, да, но пошел дождь, и мне стало лень. Брава и остальные уснули у камина, а потом уснул и я. Понятия не имею, о чем ты говоришь. Какая шутка? Я тебе ничего не делал, клянусь. Я только что проснулся!

Слова Джимбо, казалось, немного умерили гнев Пам.

– Клянешься? – потребовала она.

– Да, – сказал он, – клянусь.

– Ну, а я клянусь, что, если ты врешь, я убью тебя, – предупредила Пам.

– Верю. – Джимбо отпустил ее и скрестил руки на груди, не сводя с нее глаз. – Что случилось?

– Пошли. – Пам схватила его за запястье и потащила наверх.

Но, добравшись до комнаты Пам и оказавшись перед зеркалом, они не обнаружили ничего.

– Ну и? – Джимбо поднял брови и выжидательно развел руки.

– Жди.

Пар и буквы исчезли. Пам открыла кран с горячей водой и подождала, пока пар сделает свое дело, но спустя несколько минут, когда это произошло, стекло запотело целиком, без каких-либо следов, нарушающих тонкий слой влаги.

– Да брось, не выделывайся, – выругалась девушка.

– Может, хватит уже мистики? Объяснишь, наконец, что здесь происходит? – Терпение Джимбо начало иссякать.

– Кто-то написал что-то на зеркале, – объяснила она, – пальцем, как ты делал на запотевших окнах в Тантервилле, когда рисовал всякую похабщину. А теперь, похоже, стер.

– Здесь была нарисована пись…? – Джимбо схватился за живот, чтобы не рассмеяться.

– Нет, – перебила Пам. – Я сказала «написано», это были буквы.

– Ладно. – Он собрал распущенные волосы в высокий пучок, обнажив выбритый затылок. – Буквы. Просто буквы или слова?

– Нет, нет, – сказала фавна, – очень четкая фраза.

– Да скажи уже, что было в этой чертовой фразе, Пам, – с нетерпением фыркнул он. – Пожалуйста.

– «Доброе утро, Памьелина. Как спится в моей кровати?» Заглавными буквами.

Брат и сестра молча посмотрели друг на друга.

– Ну это был не я, – заверил Джимбо. – И в таверну больше никто не заходил. Мои ребята, как и Винни, просыпаются легко. Повезло им, что они привыкли к нашему храпу, но все остальное нарушает их сон, ты же знаешь.

– Тогда кто это был? – сказала Пам. – Мертвец?

– Может быть, – ответил Джимбо, пожимая плечами. – Собственно, а что, если это он? Вроде вежливый человек. Ответь ему, давай, напиши «спасибо, взаимно» или что-то в этом роде, не будь грубой.

– Джимбо.

– Пам?

– Иди в жопу.

– Ой, да ладно, расслабься! – рассмеялся он. – Мы оба уже имели дело с… ну, привидениями или духами, или как ты их там называешь. Помнишь заброшенную виллу в Улье? Вот там была жесть. А посмотри, мы все еще здесь, вполне живы.

– Ничто из того, с чем мы сталкивались прежде, не имело такой славы, как эта деревня, Джимбо, – напомнила ему Пам. – На случай, если ты забыл, я цитирую: «Между камнями, из которых сложены дома, и в трещинах брошенной мебели обитает жестокий дух, существо бесконтрольное и безумное, играющее с разумом чужаков, завлекающее их в лабиринты смятения, погружающее в колодцы, где захлебывается здравый смысл. Те, кому удается вернуться, отличаются отсутствующими взглядами, бессвязными речами и фразами без смысла. Они возвращаются – ни улыбки, ни слез, ни страха, без тоски, без надежды; превратившиеся в застывшие во времени души, плененные собственными воспоминаниями. Всякий, кто ступит в деревню, никогда не сможет бежать из нее, сколько бы ни уходил. Полумрак будет преследовать пришельцев повсюду, куда бы они ни направились, как невидимый шрам, и в итоге одурманит их воспоминаниями, бросающими вызов мирскому разуму и искажающими реальность».

Джимбо кивнул удивленно, с восхищением.

– Ничего себе, – изумился он.

– Что?

– У тебя просто феноменальная память.

– Как тут забудешь, Джимбо. Мы слышали эту легенду десятки раз. У меня аж мурашки бегали. В итоге я ею просто одержима стала.

– Чтобы потом забыть, как ты забыла про деревню.

– И чтобы сейчас вспомнить, раз уж мы здесь, – сказала Пам. – Наверное, она так или иначе просто врезалась мне в память.

– Да, понимаю.

– А ты веришь, что это правда?

– Ну посмотрим, – начал Джимбо. – Ясно, что здесь что-то есть, мы оба это видели.

– Что видел ты? – допытывалась Пам. – Кроме этого. – Она указала на зеркало. – Я знаю, ты солгал, когда сказал, что ничего не заметил, чтобы я не нервничала. Но теперь я хочу, чтобы ты рассказал.

– Ладно, – он помедлил несколько секунд. – Тройняшки.

– Те, которых ты выгнал пинками.

– Не совсем так, – признался водяной. – Мне помогли.

– Что за помощь? – спросила Пам.

– Вещи двигались сами по себе, – объяснил он, – словно живые. Люстра с потолка упала и придавила всех троих. Потом цепь, на которой она висела меж балок, обвилась вокруг них и чуть не задушила. Вот тогда я и воспользовался моментом, чтобы отпинать их, пока они не оказались в грязи. Не знаю, кто или что это сделало, но факт в том, что мне помогли.

– Продолжай, – приказала она. – Ведь было что-то еще, да?

– Э-э… да. Это было самое… самое странное, – продолжил Джимбо. – Когда они лежали на земле, у них изменилось выражение лиц, от ярости к страху. Сначала я подумал, что они боятся меня, что они, наверное, решили, что я какой-нибудь колдун или вроде того. Но когда я пригляделся к их глазам, я понял, что не на меня они смотрят с такими испуганными лицами.

– Так что же их напугало?

– Что-то позади меня.

Пам обхватила себя руками, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Что было позади тебя, Джимбо? – прошептала она, не уверенная, что хочет услышать ответ.

– Не знаю.

– Ты не обернулся?!

– Нет, – ответил юноша. – Если они решили, что это я все устроил, мне это было на руку, чтобы они больше не приставали. Обернись я – и все, прощай, авторитет.

– Что?

– Что «что»?

– Черт возьми, Джимбо! Ты упрямый как осел.

– Взаимно, – парировал он. – Тебе же потребовалось несколько недель, чтобы сбежать из Тантервилля и отправиться за мной.

– Разве тебя не одолело любопытство?

– Конечно, я много о чем тогда подумал, – сказал парень. – Но я предпочел убедиться, что эти придурки не вернутся. Честно говоря, живые вызывают у меня больше негатива, чем мертвые.

– Ясно. Так что нам теперь делать?

– Ну, двигаться дальше, Пам. Для начала хотя бы оденься, например. Потом позавтракаем. Я как раз готовлю еще кофе и хлопья с горячим молоком и кленовым сиропом, со щепоткой соли, как ты любишь. Быстренько взбодримся и продолжим работу вместе с остальными, хотя не знаю, будут ли они сегодня активны: я слышал их прошлой ночью – они только и делали, что хлопали. Без помощи рук, если ты понимаешь, о чем я. Будто в финале концерта.

– Дай людям порадоваться, – рассмеялась Пам, переодеваясь за ширмой. – Они любят друг друга.

– Да я не жалуюсь, – сказал Джимбо, – ни капли. Так, просто комментарий. Вот бы и сюда народ пошел, а то я тоже хочу немного порадоваться.

– Давай уже спускайся, похабник, вечно у тебя одно на уме!

* * *

Вывески получились божественно.

Неоспоримое природное мастерство Шеви в резьбе по дереву и искусство Джимбо в обращении кистями и чернилами стали идеальным сочетанием для создания красивых броских объявлений.

ТАВЕРНА «У ПАМ»

Завтраки, обеды, ужины, перекусы и напитки.

Свежие и качественные продукты для путешественников

Кровати и прочие удобства для уставших ног

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

*За свежей рыбой и морепродуктами обращайтесь к Джимбо

Клодин с быстротой и ловкостью, которые поразили фавну, связала одеяла и простыни из толстой пряжи, чтобы застелить кровати в комнатах, которые они привели в порядок в самом трактире и в соседних домиках.

– Людям непросто снова пускаться в путь с полным брюхом, и тем более с усталостью, которая следует за этим. Если у них будет место для ночлега, это даст толчок твоему бизнесу и оживит атмосферу в деревне. Это нам всем на пользу, Пам, – сказала Клодин.

– Еще бы.

Все зашевелилось.

Почуяв, что в этом месте что-то происходит, торговцы и странники, часто ходившие по этой дороге, осмелели и стали заглядывать в трактир. Джимбо, который обычно в полдень бегал по долине, пока огневики учились летать, встречал незнакомцев улыбкой и сердечным приветствием и всегда приглашал в трактир.

– Вы такой вкуснятины еще никогда не пробовали! – уверял он, услужливо распахивая перед ними дверь. – За свежей рыбой и морепродуктами обращайтесь ко мне: я Джимбо, – всегда добавлял он.

Пам царила у плиты и руководила на кухне с той независимой страстью, о которой всегда мечтала. Она готовила блюда, которые Клодин записывала на тонких листках бумаги и прикалывала на длинную тупую иглу в стене, всегда соблюдая очередность каждого заказа, чтобы правильно обслуживать клиентов и не заставлять их слишком долго ждать.

Винни, сметливая от рождения, без труда научилась обслуживанию. Пам оставляла тарелки на стойке, а Винни запрыгивала на табуретки и легким движением хвоста стаскивала заказы себе на середину мягкой спины. Затем она совершала короткий и грациозный полет, приземлялась на пол и, вытянув шею и насторожив уши, направлялась к месту гостя. Там она наступала на ногу, лапу или хвост клиента и с изящным поклоном предлагала ему свое угощение.

– Спасибо, дракончик, – говорили некоторые, отвечая ей отстраненным, но вежливым кивком.

Пам была рада, что никто не знал, кто Винни на самом деле; так было безопаснее и спокойнее.

Многие пытались погладить Винни в знак благодарности, но малышка была не из тех, кто любит ласки от чужих, и гости быстро научились благодарить ее на расстоянии.

Спустя несколько дней начали появляться постоянные гости, которые узнали ее имя; тогда они говорили:

– Очень вкусно, Винни. Передай это своей напарнице, той, что всегда готовит и никогда не разговаривает. И позови Клодин, пожалуйста: сегодня нас ночевать будет пятеро, нужно предупредить, надеюсь, всем хватит кроватей!

Винни отвечала подпрыгиваниями, взмахами крыльев, радостной дрожью белых перьев и лягушачьим мурлыканьем.