16 ноября 1993 года
Сегодня я приготовила еще один торт с ганашем и свежую партию горячего шоколада. Мы припарковались в старой гавани, и на этот раз кроме бесплатных образцов предлагали большие стаканчики горячего шоколада со специями по десять франков за штуку плюс кусочек торта с ганашем, а сверху – взбитые сливки с посыпкой.
И истории. Обязательно истории. За последние несколько недель я поняла, что шоколад насквозь пропитан историями. Историями о Северной и Южной Америке, о древних цивилизациях ацтеков и майя; историями о конкистадорах и кораблях, груженных награбленным золотом; историями об испанском дворе и интригах Ватикана; историями о завоеваниях и промышленности, историями о колониальной власти.
А вы знаете, что шоколад был запрещен двумя римскими папами? Что Казанова приписывал ему свои любовные подвиги? Что ацтеки считали его даром богов?
– Придется напечатать еще листовок, – сказал Ги, когда я упомянула об этом. – Может, и на стаканчиках что-нибудь напечатать? Факты о шоколаде со всего света. Махмед, как тебе идея?
Махмед пожал плечами.
– Мы и так уже потратили кучу денег на печать.
– Тогда напиши их на стаканчиках. Тонким маркером. Ты же можешь? Это не займет много времени.
– Давайте я напишу, – предложила я, заметив, как потемнело лицо Махмеда. – Мне несложно, а у Махмеда и так полно работы.
Махмед покосился на меня.
– Ты не обязана этого делать, – сказал он.
– Я с удовольствием. Мне хочется помочь.
– Спасибо.
Он словно не поблагодарил, а выругался.
Мне вспомнился Эмиль и его неугасимая злость. Махмед становится все больше похож на него. Он всегда был темной тенью рядом с ярким светом Ги, но теперь все иначе. Он стал мрачным, замкнутым, тенью тени. Но почему дружба между Ги и Махмедом так разительно переменилась? Какое недоразумение могло их рассорить?
– Меня уже тошнит от него, – сказал он сегодня, когда я протянула ему шоколадный треугольник с чили из новой партии. – Прекрасно обойдусь без шоколада до конца своих дней.
– Вот пойдут заказы, и сразу передумаешь, – сказал Ги.
Махмед фыркнул.
– Не забудь мне об этом сообщить. Пока что у нас только счета.
Остается чуть больше двух недель до торжественного открытия магазина. У нас выработался своего рода распорядок: три раза в неделю выезжаем на фургоне, остальное время готовим шоколад на продажу. Нужно приготовить как можно больше шоколада, если мы хотим справиться с рождественским наплывом посетителей, а значит, нужно переработать тысячи какао-бобов, в том числе вручную удалить зародыши, чтобы добиться максимально сладкого вкуса. На один килограмм шоколада уходит до шести сотен бобов. Мы заготовили уже восемьдесят с лишним килограммов, но, как любит напоминать Махмед, нужно продать намного больше, чтобы хотя бы выйти в ноль. На элегантных коробках шоколадных конфет мы заработаем намного больше, чем на простых плитках кувертюра или пакетиках с шоколадным порошком, вот почему нужно изготовить как можно больше рождественских коробок. Ги все еще работает быстрее меня, но ему нравятся мои свежие идеи, так что он не мешает мне экспериментировать и делиться своими творениями с клиентами во время наших поездок на фургоне.
А еще я делюсь своими новыми идеями с работницами Happy Noodles. Бабушка Ли полюбила мои трюфели с морской солью и зеленым чаем, а девочкам нравится розовая помадка и треугольники с чили. Понадобилось много времени, чтобы они начали хотя бы чуточку доверять мне; но я надеюсь, что это станет залогом более теплых отношений.
В закусочной много недель трудились рабочие. Теперь они ушли, и семья готовится снова приступить к торговле сразу после инспекции. Но пройти ее не так-то просто. Кухню переделали, в рабочей зоне ни пятнышка, но переулок по-прежнему неприглядный и темный, повсюду громоздится мусор, фасады заколочены. Чтобы придать ему лоск, надо как следует прибраться, привести в порядок витрины других магазинов, заделать выбоины, поставить ящики с цветами на окна, повесить вывески. Месяцы работы, даже если взяться всем вместе. Я уже обсудила это со Стефаном, который готов помочь, хотя и опасается реакции Махмеда. А мадам Ли и ее семья не меньше опасаются самого Махмеда, которого бабушка Ли называет Хо Доу, Черный Пес. Несчастье, говорит она мне, глядя, как он идет мимо. Я пытаюсь задобрить ее трюфелями с зеленым чаем, но тщетно.
Еще я отнесла образцы своей работы в La Bonne Mère, где Эмиль и остальные завсегдатаи попробовали три вида трюфелей, вишневые мандьян, розовую и фиалковую помадку и, конечно, santons de Margot. Наведение мостов всегда требует времени, но мне кажется, что вместе с шоколадным фургоном это наконец позволило нам вклиниться в сплоченное местное сообщество. Луи даже разрешил мне оставить у двери бистро небольшую стопку рекламных листовок: «Раздавать их я, конечно, не буду, но если кому надо, пусть берут». А еще кто-то из местной газеты собирается зайти на следующей неделе и сделать снимки для статьи.
Началось, говорю я себе. Мой скромный ритуал в канун Дня Всех Святых приносит первые плоды. Я не просила о многом, лишь о толике удачи. Конечно, даже это довольно рискованно. Мы должны быть на шаг впереди. Бери, что тебе нужно, и беги, как только запахнет жареным.
Только на этот раз все иначе, мама. Нам нужно быть заметными. Башня с неоновой вывеской зовет потенциальных клиентов, туристов, журналистов подобно маяку. Мы всеми силами стараемся приукрасить Xocolatl. Я вплетаю свою силу в клубы пара: золотой отблеск на закопченном камне, манящее обещание в воздухе.
И разумеется, нас должен найти кое-кто еще. По закону разыскать усыновленного ребенка можно, только если он сам этого хочет. Но маяк светит для всех. Начиная с Хеллоуина я зову Эдмона каждую ночь, как мать зовет свое дитя в темноте. Столик у моей кровати стал скромным алтарем, какие моя мать устраивала в гостиничных номерах по всему миру. На нем лежат карты Таро и речной камень с именем Эдмона. Остальное я позаимствовала у Марго. Как любила повторять моя мать, важен не ритуал, а то, что он для тебя значит, и мне кажется правильным использовать ее собственные слова, ее последний рецепт.
Мы зовем своих детей. Иногда они приходят на зов.
Это не мой ребенок, но попробовать – мой долг перед Марго. Луна в нужном доме. Мать называла ее Дубовой луной. Марго могла называть ее как-то иначе, но я знаю из ее книги, что она жгла сандал в ее честь, совсем как моя мать.
Запалить белую свечу с сандалом; взять святую воду и бокал вина. Разломить хлеб на пороге дома и спальни. Рассыпать соль вокруг дома, чтобы прогнать злых духов. Спеть ласковую колыбельную, чтобы призвать дитя.
У меня нет святой воды, но есть вино, соль и хлеб. И я знаю колыбельную, которая призывает ветер и не только; очень старую песню, которая звучит точно так же, как в детстве:
V’là l’bon vent, v’là l’joli vent…
Я поджигаю кусочек сандалового дерева. Дым на удивление едкий и плотный. Он пахнет почерневшими полями, сожженными мостами; это запах горящей лавки знахарки. Но в дыме я вижу мальчика – подростка или даже молодого мужчину, – и лицо его кажется смутно знакомым, и мне уже известно его имя.
Эдмон.
Сейчас его зовут иначе, и все же он откликается сразу. В именах заключена могучая сила. Я чувствую, как он смотрит в мою сторону, пытается разглядеть меня сквозь дым. Наверное, он спит. Картины его жизни мелькают, словно карты. Он любит готовить. Родители им гордятся. Он делает изысканные торты, расписное печенье, воздушное суфле. Внутреннюю тревогу он скрывает под гладкой темной маской послушания. Он понятия не имеет, где его место, но точно знает, что не здесь.
Я посылаю ему запахи кухни Марго, ее садика с травами, ее буйабеса; золотистый блеск Девы, взирающей на город с высоты, и ответный блеск океана; гул голосов в переполненном зале. Я посылаю ему образы вывески La Bonne Mère – бистро, где он должен был расти; колыбели и лошадки-качалки ручной работы; чистой и опрятной гостевой комнаты. А еще я посылаю ему колыбельную своей матери; манящий зов переменившегося ветра; радушные голоса далеких берегов; скрип флюгера.
Закончив, я раскладываю карты. Башня, Влюбленные, Колесница, Отшельник, Шестерка мечей и даже Смерть канули в прошлое. Впервые за несколько месяцев у меня чистый расклад: Двойка жезлов, Верховная Жрица, Семерка кубков, Туз мечей, Шут. И Звезда. Мне нужно поразмыслить, что это значит. Смена курса; освобождение от ограничений; вмешательство звезд. И все равно это похоже на бросок костей; на вызов миру. Я засыпаю все еще в раздумьях, и мне снится, как я собираю дырявые камешки на морском берегу, слышу шум прибоя, крики морских птиц. Анук играет у кромки воды, моя мать сидит на песке. Только это не моя мать, это Хамсин в алом платье. Ее длинные темные волосы струятся по спине, на руках звенят браслеты. Смена воздуха творит чудеса, говорит она. Несет добро в мир. Она поворачивается ко мне и улыбается, и я вижу, что у кромки воды играет Эдмон, а моя маленькая Анук исчезла, стала пеной морской, как русалочка из старой сказки.
20 ноября 1993 года
Сегодня к нам заглянули из Le Petit Marseillais – местной газеты, выходящей дважды в неделю, – чтобы написать заметку о новом шоколадном магазине. Два журналиста, мужчина и женщина, оба скучающие, оба мысленно уже в другом месте. Махмед встал ни свет ни заря, чтобы украсить витрину яркими цветами из целлофана и сверкающими горами шоколада. Ги надел свою любимую рубашку в неоновых пальмах.
– Мы готовились к этому дню почти два года, – сказал Ги репортеру, пока я наливала гостям горячий шоколад, а женщина делала фотографии. – И рады наконец поделиться плодами наших трудов.
– Какими именно плодами?
Молодой человек говорит с легким акцентом, как будто приехал из другого региона. На его лице лежит холодный отсвет северного солнца. Похоже, он не слишком рад, что пришлось тащиться в эту часть города.
– В Марселе ведь хватает кондитерских. Чем ваша отличается?
– Ну, во-первых, мы готовим шоколад по принципу «от боба до плитки». Создаем его с нуля своими руками. Это означает высочайшее качество. Кстати, вы в курсе, что большинство фермеров, выращивающих какао-бобы, никогда не пробовали свой продукт? Им платят сущие гроши, хотя какао – одна из самых прибыльных культур. Это…
– Превосходно. Давайте сделаем фото. Может, вместе с женой?
– Но… Нет! Мы не…
– Встаньте сюда.
Он подвел меня к прилавку.
– Улыбочку! Отлично. Как вас зовут?
– Вианн.
– С двумя «н»?
Он записал.
Я увидела, как Махмед в углу мрачно усмехнулся. Ги махнул ему рукой, но Махмед лишь пожал плечами, мол, зачем, работы еще полно, и скрылся в подсобке.
– А как к вам относятся соседи? – спросил молодой репортер, выглядывая наружу.
Мусор мы прибрали, но переулок все равно выглядит темным и сомнительным.
– Говорят, предыдущий владелец стал жертвой поджога. А вы сами недавно пострадали от вандализма. Если не ошибаюсь, вам разбили окно?
Ги покачал головой.
– Все очень добры к нам. Помогают чем могут.
– Так значит, никакой вражды? Никакого проклятья?
Ги засмеялся.
– Все любят шоколад.
После торопливой фотосъемки журналисты ушли, оставив на мраморной стойке нетронутые чашки с шоколадом. Стефан, который где-то пропадал во время интервью, вернулся, чтобы убрать чашки и заново завесить витрину газетой. Я заметила, что бабушка Ли стоит на улице и наблюдает. Я вынесла ей чашку горячего шоколада и рассказала о журналистах.
Бабушка Ли выпила шоколад и протянула мне фарфоровую чашку.
– Они уже приходили, – сказала она. – Задавали вопросы.
– Вам? Когда?
Она пожала плечами.
– Неделю назад. Увидели разбитое окно. Спросили о прошлом владельце.
Я задумалась о разбитом окне, которое Ги сразу заменил. Разбитые окна – магнит для камней. Ущерб притягивает ущерб. На мгновение мне стало не по себе, и я пожалела, что журналисты вообще приходили, но Ги так радуется, что о нас узнают!
Ближе к вечеру я заглянула в La Bonne Mère, чтобы пополнить запас листовок и задобрить Эмиля, который становится все язвительнее с тех пор, как я помирилась с Луи. Я чувствую, что он ревнует, что ему нравится быть единственным другом Луи. Я нарушила его планы и плачу за это бесплатным шоколадом. Кое-кто из завсегдатаев еще пил кофе после обеда, но основная толпа схлынула, и в зале пахло сигаретами и пивом. Луи был в задней комнате. Я принесла свое новое творение – кокосовые шарики в темном шоколаде со щепоткой морской соли.
Женщина, сидевшая у стойки, подняла взгляд и улыбнулась.
– Мои любимые.
Хамсин снова изменилась. На этот раз она выглядела лет на пятьдесят, одетая в джинсы и свитер. Седеющие волосы были стянуты в хвостик. Я протянула ей конфету.
– Прекрасно, – сказала она с улыбкой. – Обожаю кокосы. Насколько я понимаю, торжественное открытие твоей шоколадной лавки не за горами?
– Это не моя лавка, – поправила я. – Но да, не за горами.
– Конечно. Она принадлежит Ги Лакаррьеру. Но сердце лавки – это ты. Да ты и сама знаешь. У тебя талант угадывать, что люди любят.
– Правда?
Хамсин взяла еще один кокосовый шарик.
– Очень вкусно, – сказала она. – Тебе стоит заняться этим всерьез. Это проще и намного безопаснее лично для тебя.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты знаешь что.
Ее глаза странно отливают серебром, как монетки на дне колодца.
– За исполнение желаний всегда приходится платить. Твоя мать это знала. Как и Марго. Счастье отпускается по мерке. Его можно приберечь для себя или отдать другим. Но нужно выбрать что-то одно.
Я внезапно поняла, что Эмиль, сидящий за соседним столиком, никак не реагирует на наш разговор, хотя должен был слышать каждое слово.
– Не волнуйся. Он ничего не слышал, – сказала Хамсин звонким насмешливым голосом. – И не услышит, если я не захочу, а я не захочу, можешь не сомневаться.
Я снова посмотрела на нее. Она была вполне настоящей: я видела отражение ламп, висевших за стойкой, в ее серебристых глазах. И от нее пахло чем-то знакомым, смесью табака и пачули, которая у меня ассоциируется с матерью. Она взяла мою ладонь обеими руками. Ее кожа была теплой, как мед, и гладкой.
– Все в порядке. Я не призрак, – заверила она. – Просто я умею оставаться незамеченной. В моем возрасте это несложно, особенно если ты женщина.
Она усмехнулась, и я задумалась, а сколько же ей лет, потому что внезапно она показалась совсем юной и полной детского озорства.
– Показать тебе кое-что смешное? – спросила она и, не дожидаясь ответа, вытянула пальцы вилкой.
Эмиль тут же вздрогнул, как будто очнулся от крепкого сна.
– Ты же знаешь, что я не люблю кокосы, Вианн, – произнес он сердитым и растерянным голосом. – Надо было принести еще розовой помадки.
– Я принесла. Я знаю, что ты ее любишь, – сказала я и краем глаза заметила, как Хамсин выскользнула за дверь и снова растворилась среди улиц Холма.
24 ноября 1993 года
Сегодня вышла статья в Le Petit Marseillais. Я проснулась от звонка телефона в передней части магазина, вскочила и бросилась отвечать. Телефон умолк, прежде чем я до него добежала, но через несколько минут зазвонил снова.
– Доброе утро. Xocolatl на проводе.
– Это Хлоя из Le Vert Galant. Я хочу разместить заказ.
– Эээ, да. Конечно. Откуда вы узнали о нас?
– Из газетной статьи.
– Секунду, мадам.
Я записала подробности в блокноте и пообещала, что Ги с ней свяжется. Le Vert Galant – это отель с гольф-клубом в десяти минутах езды от Старого порта. Там часто проводятся корпоративные мероприятия и нужны подарки для важных гостей. В данном случае двадцать подарочных коробок, а также шоколад и птифуры для ужина 22 декабря. Прекрасное начало сезона, и именно то, на что надеялся Ги. Мне не терпелось рассказать ему и прочитать статью. То, что после выхода статьи начали поступать заказы – меньше чем за две недели до торжественного открытия, – казалось просто невероятным. Но для успеха нам не хватало совсем немного – чтобы нас заметили. Теперь все изменится к лучшему.
Я умылась, оделась и спустилась на кухню, где Ги готовил кофе. На столе лежала груда свежих круассанов, фрукты и стоял серебряный кофейник с горячим шоколадом. Стефан был снаружи, кормил кошку, а Махмед сыпал бобы из коробок в механическую дробилку.
– Ты слышал, маловерный? – спросил Ги у Махмеда, узнав новость. – Наш первый заказ! Le Vert Galant нужен наш шоколад!
– Прекрасно, – откликнулся Махмед из мастерской. – Поверю, когда увижу деньги.
Ги засмеялся.
– Иди сюда и выпей кофе. Я принесу газету. Посмотрим, что там написали.
Le Petit Marseillais – это бесплатный таблоид, состоящий в основном из местных новостей, рекламы и очерков. Наша статья нашлась внизу первой страницы, под новостями о назначении нового мэра и поножовщине в доках.
Кто сказал «шоколад»? Гислен Лакаррьер и его партнер Сильвиан его просто обожают. Они готовят самые изысканные лакомства из какао-бобов, собранных в лесах Западной Африки и Перу. Что особенного в их шоколаде? Дадим слово Лакаррьеру: «Мы готовим шоколад по принципу „от боба до плитки“, что обеспечивает высочайшее качество. Наш магазин откроется 4 декабря, и все желающие смогут первыми увидеть наш рождественский ассортимент и попробовать „Соски Венеры“, трюфели с морской солью и „Месть Монтесумы“». В качестве жеста доброй воли Лакаррьер предлагает скидку сорок процентов на любой заказ, размещенный до 4 декабря. Открытие нового бутика должно стать толчком к развитию местного сообщества, которое в последние годы переживает спад. Но сможет ли шикарный шоколадный магазин выжить рядом с традиционными бистро Старого квартала? И обернется ли проклятье Але-дю-Пьё, которое, по мнению местных, стало причиной пожара, уничтожившего предыдущий бизнес, подлинным благословением?
Рядом со статьей – название магазина и контактные данные, а также фотография нас с Ги, сделанная внутри магазина. На мне свитер и джинсы, распущенные волосы падают на плечи. Ги обнимает меня и улыбается в камеру.
– Вы здесь похожи на пару, – говорит Стефан, читая через мое плечо. – И ваши имена переврали.
– И что еще за сорок процентов? – спрашивает Махмед. – Впервые слышу.
Ги пожал плечами.
– Да ладно, это всего на неделю. И посмотри на наш первый заказ! Махмед, это Le Vert Galant. Если им понравятся наши конфеты, у нас может появиться постоянный клиент. Отелям нужны горы шоколада. Его подают после ужина, угощают важных гостей, кладут вечером на подушку. Считай это инвестицией в будущее.
Махмед, похоже, собирался сказать что-то еще, но его прервал телефонный звонок.
– Я отвечу, – сказал Ги. – Возможно, это еще один заказ.
Махмед промолчал. Его цвета были блеклыми, как зимнее небо. Я налила себе чашку шоколада и взяла круассан.
– Это всего на неделю, – эхом повторила я. – И заказы – это хорошо. Это значит, что кампания сработала.
Он покосился на меня.
– Уверена? А по-моему, это значит, что мы получим на сорок процентов меньше денег, чем рассчитывали. И еще я знаю, что если начать со скидок, то никто не захочет платить полную цену.
– Неужели так сложно порадоваться за него? – неожиданно спросил Стефан. – Хотя бы немного, для разнообразия.
Махмед с удивлением посмотрел на него.
– Что?
Стефан поставил чашку с кофе на стол. Его кроткое лицо внезапно стало жестким.
– А то, что он счастлив. Он занимается любимым делом, впервые в жизни. Давайте просто поддерживать его, а не сомневаться на каждом шагу.
Я приготовилась к вспышке ярости. Махмед и раньше едва терпел Стефана. А в последнее время он был особенно замкнутым, мрачным, как грозовая туча. Но на этот раз он просто пожал плечами и сказал:
– Может, ты и прав. Давайте разберемся с торжественным открытием, а деньги посчитаем потом.
С этими словами он сел за стол и налил себе шоколада.
– Вкусно, – сказал он мне и улыбнулся.
Ну наконец-то, подумала я. Работает.
27 ноября 1993 года
С тех пор поступило еще три заказа. Таких крупных больше не было, но мы рады каждому. Ги купил автоответчик, чтобы не пропустить ни одного звонка. Все идет в точности так, как мы надеялись. И все же его что-то беспокоит. Возможно, это просто накопившийся стресс перед торжественным открытием, а может, он начал понимать, как много поставлено на карту. И он выглядит уставшим; мне кажется, что он не высыпается. Конечно, мы все усердно трудимся в преддверии большого дня: Ги с нервической энергией, Махмед с тихим, методичным, неустанным вниманием к деталям. Я же просто делаю что могу, хотя Махмед отстранил меня от тяжелой работы ввиду моего положения.
Сегодня утром я встала пораньше, чтобы написать на бумажных стаканчиках факты о шоколаде. Знаете ли вы, что Наполеон любил шоколад? Что майя ценили его больше, чем золото? Что какао-ликер не коричневый, а кроваво-красный? Что епископ мексиканского штата Чьяпас запретил употреблять шоколад во время богослужений и был впоследствии отравлен собственной паствой? Что папу Климента XIV, по слухам, отравили чашечкой горького шоколада?
– На этот раз ты садись за руль, – сказал Ги перед самым отъездом. – Мне пригодится помощь Стефана, если ты сможешь обойтись без него.
Я покачала головой.
– Прости. Не смогу.
– Ты не умеешь водить?
Я знаю, что это звучит нелепо, но когда бы я научилась? У нас с мамой не было машины. Мы ходили пешком. Ездили на автобусах; ловили потрепанные попутки, которые пахли потом, дымом и моторным маслом. Пробирались на грузовые поезда во время стоянки и ездили зайцем. Иногда покупали билет на паром или платили рыбаку; раз или два даже летали на самолете. Но водить машину? Это слишком дорого. Даже подержанный автомобиль был нам не по карману. К тому же за ними легко проследить. Их легко опознать. Моя мать наверняка об этом помнила. И все же…
– Я хочу научиться, – поспешно сказала я.
– Ладно, придется тебя научить, – сказал Ги. – Ты ловишь на лету. Это не займет много времени. Махмед тебя научит, да, Махмед?
Я попыталась возразить, но Ги уже перешел к своим планам на торжественное открытие: надо арендовать шоколадный фонтан, чтобы макать в него клубнику; оформить витрину в рождественском духе; подавать пряные напитки в сверкающих кубках.
– Вианн пусть приготовит свой горячий шоколад и наливает его у стойки. На улице устроим танцы, музыку, повесим неоновую вывеску и еще, наверное, рождественские гирлянды, поставим елку с маленькими подарками для всех…
Прежний Махмед отреагировал бы на такую откровенную провокацию. Его призрак просто пожал плечами и обратился ко мне:
– Поедем сегодня вдвоем. Найдем местечко потише, и я покажу тебе, что нужно делать.
– Спасибо.
Я несколько удивилась.
– Нет проблем. Мне не повредит немного развеяться.
Мы приехали на место, уже ставшее привычным. Мы следуем за расписанием рынков: рыбный рынок, фруктовый и овощной рынки, цветочные рынки, по воскресеньям – marché aux puces. Кроме бака с шоколадом, я припасла шоколадный торт с кислой вишней и немного мадленок Марго. Мы припарковались в девять; к половине первого не осталось ни крошки торта, ни капли шоколада. Я разговаривала с людьми, Махмед отсчитывал сдачу и обслуживал посетителей.
Знаете ли вы, что шоколад когда-то вызывал ожесточенные споры? Что священники столетиями спорили, можно ли употреблять его в пост? Что первые приспособления для приготовления шоколада появились четыре тысячи лет назад? Что я готовлю «Соски Венеры» по рецепту восемнадцатого века? Что мы будем подавать их – и многое другое – в день нашего торжественного открытия?
– А у тебя хорошо получается, – заметил Махмед, когда мы наконец собрались уезжать.
– Люди любят истории, – с улыбкой ответила я.
– Ги умеет рассказывать истории. Ему нравится радовать людей.
Он плавно тронулся и поехал через рынок, где торговцы уже начали собирать свой товар. Но вместо того, чтобы вернуться в район Панье, поехал вдоль моря. Вскоре мы покинули старый город и оказались в промышленной зоне и доках.
– Начнем с основ, – сказал он, остановившись на тихой набережной. – Только педали и передачи. Старушка у нас капризная, с ней нужно обращаться бережно.
Он был прав: фургон был старым, передачи тугими, а сцепление вялым. Я безуспешно пыталась поймать сцепление. Когда двигатель заглох в шестой раз, я окончательно залила мотор.
Махмед пожал плечами.
– Со временем научишься, – сказал он. – Пожалуй, на сегодня хватит. Завтра можем попробовать еще.
На обратном пути я смотрела на его лицо, пока он вел фургон сквозь поток машин.
– А тебя кто научил водить?
– Никто. Сам научился лет в двенадцать. Я был таким мелким, что почти ничего не видел из-за руля.
Я попробовала представить Махмеда ребенком, и это оказалось неожиданно просто. За его грозным видом скрывается уязвимость. А передо мной он перестал притворяться; возможно, потому что я женщина. Я нарисовала знак на ладони. На его лицо упал отблеск света, как будто солнце отразилось от наручных часов. Его лицо смягчилось, словно он вспомнил что-то приятное. Фургон пах свежей краской, дизельным топливом и шоколадом. Меня уже тошнит от него, сказал он. Но я в это не верю. Хотя он действительно плохо себя чувствует; я вижу это по его цветам, которые клубятся, словно дым над водой.
– Как вы с Ги познакомились? – спросила я.
– Что он тебе рассказал?
– Ничего особенного. Сказал, что встретил тебя в баре.
Махмед хохотнул.
– На самом деле я был рядом с баром. Я был пьян. Я подрался. Я тогда часто дрался. Настоящая гроза округи.
Снова горький смешок.
– У него была такая улыбка… Медленная улыбка. Люди обычно улыбаются сразу, еще не зная, кто ты. Но Ги…
Он мечтательно улыбнулся.
– Мгновение он смотрит на тебя, как будто и впрямь тебя видит, а потом улыбается. И тогда тебе кажется…
Он снова на мгновение умолк.
– Наверное, он просто так устроен. Не может устоять перед бродягой. Любитель безнадежных случаев.
– Ты это уже говорил.
– Это правда. Некоторые люди все время стремятся кого-то спасать. Тебе ли не знать.
Я взглянула на него, застигнутая врасплох. Во-первых, его прямотой, а во-вторых, его проницательностью.
– Только не надо убеждать меня в обратном, – сказал он. – Я же вижу, как ты пытаешься их спасти. Того злющего старого козла из бистро. Китаянок из закусочной. Вчера ты спасала Стефана. Сегодня – меня.
– Махмед, я…
– Не пытайся это отрицать. Ги это знает, и ты тоже это знаешь. У вас зависимость. Вы с ним в одной лодке. Подсели на безнадежные случаи.
Неужели он прав? Конечно, нет. И все же он словно заглянул мне в душу. Осколки стекла, в которых отражаются сцены из другой жизни. Голос матери: счастье отпускается по мерке. Его можно приберечь для себя или отдать другим. Но нужно выбрать что-то одно.
– По-моему, это не так, – сказала я.
Тень вернулась; я видела, как она окутывает его.
– Неужели? Тогда скажи мне. Вдруг ты знаешь? Эта его игра… этот шоколадный магазин, этот миленький фургончик с горячим шоколадом и тортом… сколько времени они протянут, когда его отец – который оплачивает счета – узнает, что он врал все это время?
– Как давно ты знаешь?
– Достаточно давно. Стефан слышал ваш разговор.
Я вспомнила беседу с Ги и шорох в коридоре.
– Он тебе рассказал?
– Я был очень убедителен. Я спрятал его кошку в подвале.
Я вспомнила Хеллоуин. Вспомнила, как Стефан тщетно искал Помпонетт, как он беседовал о чем-то с Махмедом допоздна, и поняла, как все могло быть. Бедный Стефан, который из кожи вон лезет, чтобы стать своим. Бедный Махмед, который до сих пор считает себя безнадежным случаем. Я подумала о разбитом окне и о том, каким Махмед стал после этого. Он превратился в тень самого себя, сплошное облако злости и обиды.
– Это ты разбил окно, – наконец сказала я. – И это ты налил воду в конш-машину.
Он пожал плечами.
– Ты ему расскажешь?
Я покачала головой.
– Ты не веришь, что он останется.
– А ты веришь? – мрачно спросил он. – Я для него проект, как и этот бизнес. Небольшая фантазия. Игра. Но в конце концов, когда деньги закончатся, у него не останется выбора. Он вернется домой и скажет себе, что пытался и не его вина, что все развалилось.
Я покачала головой.
– Этому не бывать. Мы уже получаем заказы.
Его улыбка больше напоминала гримасу.
– Ах, Вианн. Это не впервые. Ги за все берется с неподдельным рвением… а потом охладевает. Когда мы познакомились, он был уверен, что хочет стать шеф-поваром. На первой работе он продержался три месяца, на второй – меньше месяца. После этого он полгода метался от одной идеи к другой, пока наконец не надумал открыть chocolaterie. Это всего лишь фантазия. Курортный роман.
– Это его мечта. Ты и сам это знаешь. И он дорожит вашей дружбой, Махмед. Ты не можешь этого не видеть. Все остальное можно исправить.
Но мы уже приехали на Але-дю-Пьё, и разговор пришлось завершить. Махмед направил фургон на задний двор, и в этот миг я увидела, что кто-то стоит у двери, прижав лицо к стеклу.
Я ощутила внезапную ослепительную уверенность. Сердце бешено заколотилось.
Эдмон!
Мгновение я даже видела его у двери магазина; юношу примерно моих лет, темный силуэт, отвернутый в сторону. А потом я поняла, что это мужчина, старик в черном зимнем пальто с поднятым для защиты от холода воротником, и меня охватил внезапный озноб узнавания. Но когда я подбежала к передней двери, человек в черном уже исчез, как не бывало.
29 ноября 1993 года
Разумеется, это ничего не значит. Просто мужчина в черном, который пытался заглянуть в окно. Нет никаких оснований считать его кем-то зловещим. Люди в Ле-Панье любопытны; новый магазин всегда вызывает интерес. К тому же Але-дю-Пьё заметно преобразилась с тех пор, как я здесь появилась. Больше нет ни мусорных куч, ни бочонков с использованным маслом. Мыши с крысами тоже пропали – после появления Помпонетт они покинули переулок. Заколоченные окна закрыты деревянными панелями, которые можно украсить рождественскими мотивами или китайскими фонариками. Отчасти за это стоит благодарить команду Happy Noodles, ведь именно мадам Ли придумала закрыть окна панелями. А сама закусочная обзавелась новой неоновой вывеской, которая будет освещать улицу, когда заведение снова откроется.
Семейство китаянок проявляет все больше интереса к магазину. Бабушка Ли этого не скрывает, мадам Ли с дочерьми более сдержанны. Но сегодня утром любопытство взяло верх над осторожностью: открыв дверь, я обнаружила, что девочки Ли заглядывают внутрь через щели между газетными листами. При виде меня они отскочили, но я ласково улыбнулась.
– Пока не на что особо смотреть – сказала я. – Но в пятницу вечером я буду украшать витрину. Хотите мне помочь?
Девочки переглянулись. В их взгляде я уловила и настороженность, и интерес. Разумеется, все девочки любят шоколад, но они пока что не доверяли мне.
– Помочь?
– Вы сможете попробовать мой шоколад.
Еще одна пауза. Цвета их аур отражались в глазах.
– Но сначала скажите, как вас зовут. Иначе я не смогу вас поблагодарить.
Едва заметное замешательство. В именах скрыта сила.
– Франсуаза, – сказала старшая.
– Карина, – сказала младшая.
Разумеется, это не китайские имена. Они их выбрали, чтобы поменьше выделяться в школе и округе. Настоящие имена – для семьи, их хранят в тайне от чужаков.
– Рада познакомиться, Франсуаза, Карина. Приходите в пятницу к передней двери, в пять. Буду рада вас видеть.
Нет, это ничего не значит. Мужчина в черном. Просто страхи моей матери наконец обрели форму, когда я повзрослела и вошла в силу. Она не может меня изменить; не может навязать свой путь. У меня есть мой собственный путь; есть мое собственное имя. Кем я была – кем я могу быть – часть совсем другой истории.
В те последние недели в Нью-Йорке я спросила ее о своем отце. Прежде она старательно избегала разговоров о нем или плела небылицы. Он был то пиратом, то космонавтом, то путешественником. Иногда у него были черные волосы, иногда борода; порой он был полукровкой, порой светловолос и чисто выбрит. Я росла и втайне задавалась вопросом, не от него ли она бежит? Не он ли Черный Человек из ее историй, который может видеть сквозь стены и призывать ветер?
Он здесь. Я знаю. Я чувствую его, твердила она в горячечном бреду. Он найдет нас, Виан, он пойдет за нами хоть на край света.
– Но чего он хочет? – спросила я, надеясь, что она уснет, что ветер стихнет, что удача наконец повернется к нам лицом.
Мать засмеялась.
– Чего он хочет? А чего все они хотят? Они думают, что я сошла с ума. Что мне нельзя доверить ребенка. Они хотят запереть меня, забрать тебя и заставить забыть меня. Ты же не пойдешь с ними, Виан? Ты не позволишь им увезти меня?
– Конечно, нет. Конечно, нет. Пожалуйста, мама. Закрой глаза и постарайся отдохнуть.
Но еще долго после того, как она заснула, я лежала без сна. А если мать и вправду страдает от какой-то душевной болезни? Не потому ли мы все время убегали – из-за того, что она боялась меня потерять? Что если она скрывала меня от отца все детство?
Я попробовала найти ответы в ее вещах. Я думала, что знаю их наперечет. Но среди ее документов, паспорта, немногочисленных фотографий я обнаружила несколько газетных вырезок – хотя мама никогда ничего не хранила – восемнадцатилетней давности из Le Parisien, Le Figaro, Ouest-France и даже Le Monde, в которых говорилось об исчезновении ребенка, Сильвиан Кайю. Малышку украли из машины ее матери, когда та на минутку заскочила в аптеку. Бумаги выцвели и побурели, как сухие листья. В истории не хватало деталей, но некоторые показались мне знакомыми: вместе с ребенком пропали игрушки – красный плюшевый слоник, мишка, розовый кролик – и сумка с ползунками и подгузниками. Зачем мать сохранила эти вырезки? Как девочка с моим именем могла быть просто совпадением?
Это многое объясняет. Мамин страх. Ее неизбывный ужас перед тем, что меня отнимут. Ее бегство от Черного Человека длиною в жизнь. Жгучую потребность оставаться незамеченной. И кролика. Пресловутого кролика. Твой невидимый друг, говорила она. Но Мольфетта была настоящей, я помнила ее. Ленточку на шее, мягкую вытертую шерстку, шелковистый носик. И это воспоминание – всегда – было связано с той ночью в исповедальне; с Девой, которая возвышалась над нами с младенцем на руках; с музыкой, плывущей над толпой; с Белым Человеком с распятием; с ароматом полированного дерева и ладана; с голосом матери, зовущим меня; с моим отчаянным воплем:
Ты мне не мать! Убирайся! Никакая ты мне не мать!
Когда она снова пришла в себя, я попыталась ее расспросить. Но она отказывалась отвечать, и говорить о Сильвиан Кайю, и о газетных вырезках, и о том, что я до сих пор помню игрушки, которые упоминались в заметках. «Мы сами выбираем семью, – сказала она. – Мы выбираем своих спутников». А позже, когда боль усилилась и мать подсела на морфин, она сказала: «Не беспокойся. Я все уладила, Вианну. Я все уладила за малую цену. Я не потеряю тебя. Это ты меня потеряешь. Так всегда бывает с такими, как мы. За все нужно платить».
Через три месяца она умерла, причем не от рака – ее сбила машина. Тогда мне показалось, что это мог быть способ избежать разговора о маленькой девочке в Париже и женщине, похитившей ее. Но это был лишь несчастный случай. Оживленная улица в Чайна-тауне; рев клаксонов; крик, взметнувшийся в летнем воздухе. Мы так и не добрались до Флориды. Но зато она меня не потеряла. Возможно, именно это она имела в виду под малой ценой.
Смысла задавать вопросы больше не было. Каковы бы ни были ее причины, каковы бы ни были ее грехи, я не сомневалась, что она любила меня. Любовь – это больше, чем кровные узы, или гены, или семья. И она была моей матерью. Я любила ее. Даже зная то, что знаю теперь: что где-то в другой жизни у меня была другая мать. Но чтобы вернуть ту жизнь, мне пришлось бы отречься от мамы. Отречься от того, кем я стала. Распутать нити прошлого; вернуться к началу. Разве это возможно? Как я могу стереть свою личность ради женщины, которой даже не знаю? Нет, теперь это моя жизнь. Это мой путь. Я могу идти только вперед. Кем бы я ни была – кем бы ни могла быть, – смерть матери положила этому конец. Я выросла. Я сама выбираю свой путь. И даже если меня теперь найдут, что с того?
1 декабря 1993 года
До торжественного открытия в субботу остается три дня, и теперь о нем знают все. Слухи облетели Старый квартал отчасти благодаря статье, отчасти благодаря фургону с шоколадом и листовкам, которые мы раздавали. Люди начали бродить рядом, поглядывая на закрытую газетами витрину, деревянную вывеску Xocolatl, аккуратные елочки в кадках, расставленные вдоль переулка. Если мы обращали на них внимание, они делали вид, что заблудились, или ищут такую-то улицу, или просто гуляют. Но воздух буквально искрится от желания узнать, попробовать, увидеть, рассказать, а ауры озаряют переулок разноцветными огнями, как рождественская гирлянда.
Ги выглядит странно подавленным для человека, мечта которого вот-вот станет явью. Махмед держится в стороне, работает на улице или сортирует ящики в подвале. Я спустилась туда следом за ним и обнаружила, что он поднимает с пола пустые консервные банки из-под тунца, сардин и pâté Hénaff[17]. Каковы бы ни были его мотивы, Помпонетт в подвале не голодала.
– Ги выглядит неважно, – сказала я. – Не знаешь, что с ним?
Он пожал плечами.
– Может, просто нервничает. В субботу решится многое. Мы сделали все, что могли. И скоро узнаем, достаточно ли этого.
Мужчина в черном пальто больше не появлялся. Хамсин тоже куда-то пропала, и Эдмона нигде не было видно. Но маяк был зажжен. Другие уже увидели его. Я надеялась, что Эдмон захочет прийти, но заставить его я не могу. К тому же Хамсин права, зачем ему видеться с человеком, который от него отказался?
Прошлой ночью в шипящей тишине, повисшей после грозы, я встала с постели и выглянула в окно. Моросил дождь, в воздухе висели ореолы фонарей. В мокрой мостовой отражались красные неоновые огни новой вывески над закусочной: стилизованная пагода или башня, а над ней китайские иероглифы. Happy Noodles наконец заработала после долгих недель ремонта.
И тут я заметила, как из тени вышел человек в черном. Я не могла его толком разглядеть; из-за ракурса даже не было понятно, какого он роста, но двигался он как-то воровато, крался вдоль стены. Я ждала, пока он подойдет поближе, но он направился к закусочной. Это довольно необычное здание в форме буквы «Г» с жилыми комнатами сзади и плоской крышей над входом, над которой возвышается неоновая вывеска. Она установлена примерно на уровне шести футов от земли и доминирует над фасадом. Из моего окна ее было видно только сбоку, но она отбрасывала алые отблески на мостовую.
Я наблюдала, как мужчина уверенно обходит неоновую вывеску и тянется к электрическим кабелям. В руках у него что-то было, возможно болторез. Неужели он хочет отрубить питание? Я не видела его лица, но силуэт теперь был хорошо заметен в алом сиянии. Мужчина поудобнее перехватил болторез и потянулся к кабелю. И в этот миг я узнала его: огненная в неоновом свете шевелюра, бесформенная темная куртка и вязаная шапочка, знакомый разворот плеч.
Это был Стефан.
Я открыла окно и окликнула его по имени. Мой голос прозвучал в ночи неожиданно громко. Стефан замер, а затем юркнул обратно в тень. Его ботинки простучали по дорожке; что-то со звоном упало на землю. Затем он исчез; задняя дверь открылась и тихонько закрылась.
Я стояла босиком на холодной кафельной плитке и не знала, что делать. Пойти к нему? Лечь в постель? Сделать вид, что обозналась? Ноги начали мерзнуть; мысли путались. Стефан? Но зачем милому, кроткому Стефану громить Happy Noodles?
Махмед, ну конечно. Ответ прозвучал так же ясно, как если бы кто-то сказал его вслух. Я вспомнила, как отчаянно Стефан пытался угодить Махмеду; как часто Махмед жаловался на запахи еды из лапшичной. Это Стефан нажаловался санитарному инспектору? Я взяла Помпонетт, которая спала в изножье моей кровати, и отнесла ее в комнату Стефана. Он сидел на своей кровати, полностью одетый, с включенным светом. Он не удивился, увидев меня, но погладил Помпонетт, когда я положила ее на кровать, и протянул мне плед.
– Держи, Вианн. Так и заболеть недолго.
Я села на кровать рядом с ним. Я заметила следы машинного масла на его руках, как будто он работал с инструментами. Мы сидели молча. Помпонетт свернулась клубочком и замурлыкала. Наконец он сказал, не глядя на меня:
– Я этого не сделал. Собирался, но не сделал.
Я промолчала, но кивнула.
– Я просто хотел, чтобы лапшичная была закрыта в субботу. Иначе я бы никогда… Но все так старались, и я…
– Ли – наши союзники, – сказала я. – Они помогли нам навести порядок в переулке. Если ты хотел, чтобы они закрылись на день, мог бы просто попросить.
Он покачал головой.
– Бесполезно. После разбитого окна…
– Это не они, Стефан, – сказала я. – К тому же, я думала, тебе нравится эта закусочная.
Он посмотрел на меня.
– Нравится. Но…
Он улыбнулся своей улыбкой хеллоуинской тыквы.
– Здесь мне нравится больше. Я люблю это место. Впервые за много лет у меня есть дом. Я могу работать. Могу помогать другим людям. Я не готов все это потерять.
– Но ты рассказал Махмеду о Ги.
Лицо Стефана вытянулось.
– Мне пришлось, – сказал он.
– Да, я знаю. Помпонетт.
Он пожал плечами.
– Тебе кажется глупым, что я на все готов ради кошки. Но Помпонетт…
В его улыбке читалась тоска и насмешка над самим собой.
– Много лет у меня не было никого, кроме нее. Если бы с ней что-то случилось, я бы не вынес.
Я подумала о пустых банках из-под тунца в подвале.
– Махмед никогда не причинил бы ей вреда, ты же знаешь.
– Знаю. Но мало ли что?
Он снова улыбнулся своей грустной ироничной улыбкой.
– Вианн, я тебе рассказывал, как оказался на улице?
Я покачала головой. Кое-что он мне говорил – что был алкоголиком, что потерял работу и страдал от депрессии, – но за этим всегда крылось что-то еще, какая-то показная веселость.
– Стефан, ты не обязан мне рассказывать.
– А может, я хочу, – возразил Стефан. – Может, тебе стоит знать, кто я такой.
– Люди меняются. Ты не обязан оставаться тем, кем был.
– Но я должен об этом помнить. Должен помнить, что я сделал. Иногда мне кажется, что груда камней вот-вот обрушится мне на голову. Иногда – что я погребен заживо. Иногда – что уже мертв.
Он с каким-то отчаянием снова посмотрел на меня.
– Вианн, ты заслуживаешь знать правду. А я заслуживаю ее рассказать.
Он выплевывал слова и предложения, будто горькие вишневые косточки.
– Я пил. Я много пил в те дни. Я надумал съездить за пивом. Элиза была против. Мы поругались. Я разозлился. Прыгнул в машину, сдал назад. Я не заметил, что мой сын, Мату, играет с трехколесным велосипедом.
Вот и всё. Мы с мамой видели немало таких историй в своих странствиях. Бытовые трагедии, случайности, которые могут навсегда изменить жизнь. Большинство людей не злы от природы. Но люди принимают неверные решения, совершают ошибки, и жизнь рушится, как костяшки домино, под которыми гибнут планы, любовь и мечты.
Мальчик выжил. Стефан произнес это так, как будто это часть трагедии. Выжил, но остался парализован ниже пояса. Больше никаких трехколесных велосипедов. Никакой беготни в парке. Никаких внуков у Элизы, а только вереница больниц, хирургов, операций и в конце концов ужасная правда. Шансов на выздоровление не было. Стефан бросил пить. Но было уже поздно. Его брак был разрушен. Жена забрала сына к своим родителям в Руан. Полиция велела Стефану не покидать Марсель, пока идет расследование.
– И я сбежал, – продолжил рассказ Стефан. – Спрятался от всех. В конце концов оказался в бидонвиле на окраине Марселя, где выживал как мог. Я снова начал пить. Я хотел умереть. Хотел увидеть Элизу и Мату. Хотел вернуть свою жизнь, которую пустил под откос. Хотел получить второй шанс. Но жизнь не дает вторых шансов. Так я и скитался с места на место в ожидании неизбежного. И вот однажды у реки решил, что пора.
Он вздохнул.
– Смешно, правда? Впервые за много лет я принял решение. И отказался от него ради дурацкого мешка с котятами.
Он погладил Помпонетт, которая лениво потянулась и выпустила когти.
– И вот мы оба живы.
Он отвел глаза.
– Восемь жизней потрачены, осталась одна.
Я положила ладонь ему на руку и сказала:
– Все совершают ошибки. Каждый день – это чистый лист. Каждый день ты можешь изменить мир к лучшему.
Он кивнул.
– Да, я знаю. И все же…
– Шаг за шагом. Постепенно. Пойдем на кухню. Я приготовлю тебе шоколад. Это поможет нам обоим уснуть.
– Вечно ты со своим шоколадом, – проворчал он, но на этот раз с улыбкой. – А можно мне коньяк вместо него?
– Ни в коем случае, – отрезала я.
Он спустился со мной на кухню.
2 декабря 1993 года
Сегодня наш последний день в фургоне перед началом торжественных мероприятий. Ги подавлен, но усердно пакует шоколадные конфеты и завязывает разноцветные ленточки; Стефан трудится на улице – раскрашивает деревянные панели на заброшенных зданиях красными и желтыми завитушками в форме стручков какао и китайских фонариков. А мы с Махмедом отправились на вершину Холма, чтобы продавать горячий шоколад и пряные мадленки и раздавать приглашения.
Торжественное открытие в субботу!
С 10 утра до 7 вечера!
Попробуйте наши фирменные лакомства!
Приходите с семьей и друзьями!
В полдень я отправилась в La Bonne Mère, чтобы напомнить о субботе, но застала только Эмиля. Он пил кофе с коньяком и держал наполовину выкуренную Gitane. Кухня была закрыта, в зале никого не было. Луи как сквозь землю провалился.
– А где Луи?
Эмиль вяло пожал плечами.
– Вчера он оставил меня за главного. Сказал, что утром вернется. Но из больницы до сих пор нет новостей, и я не знаю, что делать.
– Из больницы?
Я вгляделась в дым его сигареты в поисках ответов, но ничего не увидела. Обычно его цвета – смесь злости и энергии хаоса; но сегодня они были непривычно тусклыми.
– Сердечный приступ вчера в обед. По крайней мере, я так думаю. Мне ничего не говорят. Это все из-за шока. Я уверен. Я нашел его на кухне…
– Эмиль, что случилось? О чем ты говоришь?
Он и сам, казалось, был в шоке.
– Он заявился вчера в обед. Сказал, что ему нужен Луи, ни больше, ни меньше. Сказал, что Луи его отец.
– Как он выглядел? Как его звали?
Мое сердце отчаянно колотилось, словно ставни на ветру. Ты пришел, Эдмон. Ты действительно пришел.
– Да какая, к черту, разница! Какой-то недоумок. Аферист. Люди вроде Луи притягивают таких. Они думают, тут есть чем поживиться.
Он отпил кофе.
– Наверное, где-то прослышал о нас. Решил попытать счастья. Узнал, что ребенок Марго родился…
Я увидела в его мыслях мерзкое слово, увидела смесь жалости и отвращения, и подумала о том, что сказала Хамсин. Ребенок есть ребенок и заслуживает любви. Остальное неважно.
– Ты знал, что ее ребенок жив? – спросила я.
Он скривился, и я поняла, что в его чашке намного больше коньяка, чем кофе.
– Луи сказал, у него что-то генетическое. Парень не жилец. Да и кто стал бы за ним ухаживать? Зная, что он сделал с Марго? Зная, что это стоило ей жизни?
Я подумала о детском альбоме и о том, что Марго в нем написала. Он боится: он не знает, как мы справимся с больным ребенком. Но Эдмон уже само совершенство. Уже чудо. Как бы я хотела, чтобы Луи думал так же! Как бы я хотела, чтобы он позволил себе любить нашего ребенка, не страшась его потерять.
– Эмиль, я хочу кое-что тебе показать, – сказала я.
Детский альбом по-прежнему лежал в сундуке в гостевой комнате вместе с постельным бельем. Я сходила за ним наверх и молча протянула его Эмилю. Я ждала, пока он листал альбом страница за страницей. Я услышала, как снаружи завелся фургон, и поняла, что Махмед уезжает.
– Где ты это взяла? – наконец спросил Эмиль.
– Хамсин дала.
– Ну конечно.
Он задержался на последней странице: отпечаток детской ножки, надпись.
– Так вот откуда эта идея.
Я молча кивнула.
Иногда я отвожу глаза. Я и так чувствовала его смятение. Лезть в его воспоминания было бы бесчестно. Вместо этого я взяла его чашку из-под кофе.
– Я приготовлю тебе кое-что получше.
Эмиль ничего не сказал, когда я сняла медную кастрюльку со стены. Вряд ли кто-то прикасался к ней с тех пор, как я ушла. Цельное молоко, тертый шоколад, щепотка шоколатля Ги. Аромат был теплым и уютным, как детство, которого я была лишена. Бедный Эмиль, внезапно подумала я, столько лет он провел на обочине жизни, о которой мечтал. Бедный Эмиль, кипящий от злости, которая не находит выхода. Я поставила перед ним чашку. Я добавила побольше сахара, чтобы помочь ему справиться с потрясением. Он молча выпил шоколад, не отводя глаз от альбома. Затем произнес непривычно мягким тоном:
– Знаешь, она хотела усыновить ребенка. Но Луи был против. Он считал, что не сможет полюбить ребенка, который ему не родной.
Я ничего не сказала, но позволила вкрадчивому пару шоколада подняться в дымный воздух, выманивая секреты.
– Он всегда винил ту иностранку за то, что она поощряла Марго пытаться снова и снова. Но на самом деле она делала это ради него. Марго любила бы любого ребенка. Откуда бы он ни взялся. Каким бы он ни был.
Он потянулся к альбому, провел по словам кончиками пальцев.
– Эдмон Лоик Бьен-Эме Мартен. Мальчишка сказал, что его зовут Лоик. Как ты думаешь, это и вправду он?
– Думаю, да.
– Он ушел. Я велел ему больше не приходить.
– Ничего, – сказала я. – Я найду его.
2 декабря 1993 года
Больница Святой Маргариты находится в девятом округе. Луи лежал в отдельной палате, но гостей к нему не пускали.
– Вы его родственница? – спросила медсестра.
Я кивнула.
– Дочь.
– Тогда приходите утром. И уговорите своего брата уйти. Он давным-давно здесь сидит.
Я посмотрела ей за спину и увидела в коридоре юношу, своего ровесника. Темноволосый, круглолицый, удивительно юный для двадцати лет. Теплые карие глаза и широкий рот, который расплылся в солнечной улыбке при моем приближении.
– Мне можно зайти?
Я покачала головой.
– Пока нет, к сожалению.
Его сияющая улыбка дрогнула.
– Я уже сто лет жду.
Я улыбнулась и села рядом с ним.
– Меня зовут Вианн. Мы с Луи друзья. Я тоже тебя ждала.
– Правда?
Улыбка вновь сверкнула, словно солнце из-за туч, и на мгновение я подумала о Марго. Иногда нам достаются черты родителей – волосы, глаза. А иногда сквозь нас проступает часть их души, будто искорки слюды в камне.
Я уговорила его уйти из больницы, пообещала, что завтра мы вернемся. Затем нашла кафе поблизости и купила нам кофе. Лоик пьет кофе с молоком и тонной сахара. Выпечку он тоже любит – круглые маленькие бриоши в сахаре, которые Стефан мог бы называть «помпонетт». Пока мы пили кофе и расправлялись с горой булочек, Лоик рассказал мне, как здесь оказался и почему отправился на поиски Луи.
– У меня был день рождения в этом месяце, – сказал он. – Мама и папа устроили праздник. Мы пили шампанское и ели шоколадный торт. Они сказали, это потому что я стал совсем взрослый.
Он улыбнулся. У него была ослепительная улыбка, которая словно заполняла всю комнату, и он радовался жизни, не задумываясь о том, как выглядит со стороны. Он продолжил:
– И они сказали, что должны мне кое-что рассказать. Секрет, который хранили всю мою жизнь. Мои первые родители не умерли. Моя мать умерла, но отец живет в Марселе.
Он сделал паузу и взял помпонетт.
– Очень вкусно, – сказал он. – Ты тоже возьми. Мне не стоит есть так много.
– Спасибо, – поблагодарила я и взяла бриошь.
В юноше было что-то на редкость привлекательное – жизнерадостность и искренность, глубокая, как мудрость.
– Твои родители знают, что ты здесь?
Он покачал головой.
– Они уехали в Кассис на годовщину свадьбы.
– Надолго?
– Только на выходные.
Он улыбнулся с оттенком грусти.
– Я сел на автобус до Марселя. Думаю, мне повезло, что тут недалеко.
– Так ты всегда знал, что тебя усыновили?
Он кивнул.
– Выбрали. Так говорят мои родители. Семьи, которые мы выбираем, – самые лучшие.
– Моя мать тоже так говорила.
Как всегда, горе застало меня врасплох. Когда же это закончится? Семьи, которые мы выбираем, навсегда в нашем сердце. Лоик это понимает, и все же он отправился на поиски Луи.
Широкая улыбка чуть померкла.
– Говорила?
– Она умерла.
– Моя тоже. Она умерла, и я ее совсем не знаю.
Я подумала о кулинарной книге Марго на полке в La Bonne Mère, о ее фотографиях из Бержерака, о детском альбоме, о речном камешке.
– Пожалуй, это можно исправить, – сказала я. – Где ты остановился?
Он помрачнел.
– Я собирался остановиться у отца. Но он заболел. Это я виноват? Мужчина в бистро так сказал.
– Лоик, ты не виноват.
Он не очень-то поверил, и я начертила на ладони знак в форме молнии.
– Пойдем, ты можешь остановиться в La Bonne Mère. Я покажу тебе кухню твоей матери. Ее фотографии. Ее кулинарную книгу. Ее стихи.
Снова лучезарная улыбка.
– Она любила готовить?
– Да. Луи научил меня ее рецептам.
– А меня он может научить? Или ты?
Лицо Лоика снова светилось.
– Я люблю готовить. Я все время готовлю. Это потому что я люблю поесть. Я хочу стать шеф-поваром, но мама говорит, что для этого нужно снова пойти учиться.
Я улыбнулась.
– Думаю, есть и другие способы. Ну что, идем?
Он кивнул.
– А мы можем забрать оставшиеся помпонетт? Вдруг проголодаемся по дороге?
Я снова улыбнулась.
– Конечно, можем.
2 декабря 1993 года
Когда мы вернулись в бистро, уже стемнело. Взглянув на настенные часы, я с удивлением поняла, что уже больше пяти. Свет в зале потушили, горела только лампа на кухне. На двери висела табличка «Закрыто». Ключи от бистро лежали у кассы связкой ржавых засохших цветов. Эмиль сидел в темноте в облаке дыма, виднелся только красный огонек его Gitane. Он взглянул на меня.
– Итак, ты нашла его.
– Нашла. Эмиль, это Лоик Пуарье. Лоик, этот друг твоего отца. Он был знаком и с твоей матерью, Марго.
Улыбка Лоика сверкнула дискотечным шаром.
– Правда? Вот здорово! Выходит, вы мне вроде дяди!
Эмиль посмотрел на него настороженно. Я видела, как он вглядывается в лицо Лоика, пытаясь разглядеть в его открытых чертах хоть намек на Марго. Лоик шагнул вперед и крепко обнял Эмиля.
– Пусти! – возмутился Эмиль.
Наверное, мне стоило предупредить Лоика, что Эмиль избегает прикосновений. Когда другие целуются при встрече, ему достаточно простого рукопожатия. Но Лоик был слишком взволнован, чтобы об этом думать. Он расцеловал Эмиля в обе щеки с неудержимой энергией, которая, как я начинаю понимать, для него вполне характерна. Эмиль потрясенно отстранился, но злости на его лице не было. Скорее изумление, как будто он тоже разглядел Марго в чертах юноши.
– Я сказала Лоику, что он может пожить здесь. Гостевая комната свободна. Ты не мог бы тоже остаться? Присмотреть за домом, пока Луи не вернется.
Лоик забеспокоился.
– Вианн, не уходи. Ты обещала показать мне мамину кухню.
Эмиль хмыкнул.
– Если ты думаешь, что Луи это понравится…
– Луи здесь нет, – возразила я. – А Лоику надо где-то переночевать. Ты не мог бы остаться с ним сегодня? Меня ждут в chocolaterie, но утром я вернусь.
Я видела, что он колеблется.
– Эмиль. Пожалуйста. Я пытаюсь помочь. Я знаю, что может показаться иначе, но…
Мне показалось, что его цвета на мгновение вспыхнули привычной злобной синевой. Но затем Лоик взял его за руку и сказал:
– Пожалуйста, месье. Я не хочу провести здесь в одиночестве всю ночь.
А затем он – уверена, что мне не показалось, – начертил на ладони незаметный знак, бросив отблеск на стену. Похоже, сын Марго унаследовал от нее не только улыбку.
Я видела, что Эмилю не по себе, но злости в нем больше не было. Его вечно насупленный лоб разгладился.
– Ладно, – наконец сказал он. – Но утром обязательно вернись. Обед я готовить не стану.
Я улыбнулась.
– Мы с Лоиком приготовим, – пообещала я. – Твой любимый. Писсаладьер.
Я вернулась домой. На Але-дю-Пьё уже зажглись вечерние огни. Вывеска Happy Noodles отбрасывала алые отблески. Цепочки бумажных фонариков висели между зданиями, а ставни и двери оплетали рождественские гирлянды. Перед магазином тоже сверкали разноцветные искорки, и хотя витрина была завешена бумагой, внутри горел свет, отчего она напоминала фонарь.
Но ни Ги, ни Махмеда дома не оказалась. Я нашла только Стефана в подсобке; он выглядел мрачным и встревоженным.
– А где Ги?
Стефан пожал плечами.
– Не знаю. Он еще утром ушел.
– Куда?
– Он не сказал.
Странно. С другой стороны, Ги уже несколько дней странно себя ведет.
– Что-то случилось? – спросила я. – Он поссорился с Махмедом?
Стефан покачал головой.
– Нет. Но приходил тут один человек. Он долго разговаривал с Ги.
– Какой человек? Ты его видел?
– Толком не рассмотрел. Старик. В длинном черном зимнем пальто.
Я подумала о мужчине, которого видела на прошлой неделе, и у меня по коже побежали мурашки.
– Ты знаешь, о чем они говорили?
Он пожал плечами.
– Не знаю. Я держался поодаль. Но я слышал, как они вышли вскоре после разговора, и Ги еще не вернулся. А Махмед…
Он снова пожал плечами.
– Черт знает, где его носит.
Я подумала, что это не к добру. Описание человека в черном, данное Стефаном, слишком напоминало человека, который заглядывал в окно. И Ги вел себя так тихо и странно… мне следовало заметить неладное. Но у меня было столько хлопот, а теперь, когда я отыскала Эдмона…
Мир должен оставаться в равновесии, Виан. Не бывает дара без потери. Голос матери звучит в ночи так же ясно, как ветер, скользящий меж крыш. Не бывает дара без потери. Неужели это значит, что, призвав одного друга, я потеряла другого?
3 декабря 1993 года
Всего один день до нашего торжественного открытия в субботу. Сегодня вечером Франсуаза и Карина Ли придут помогать мне с витриной. Уличные щиты расписаны яркими красками: Стефан и семейство Ли нарисовали на них стручки какао, рождественские сцены и китайских драконов, которые приносят удачу. В торговой зоне ни пылинки; в стеклянных шкафах выстроились баночки, сверкающие, как сокровища со дна моря. Все идеально, вот только…
Ги не вернулся прошлой ночью. Его никто не видел со вчерашнего дня. Короткая записка на обороте конверта сбоку холодильника: «Уехал по срочному делу. Скоро вернусь. Г.». Никаких объяснений, никаких следов беспорядка. Фургон по-прежнему стоит за магазином. Я спросила бабушку Ли, и она сказала, что вроде бы видела, как Ги садился в машину с каким-то мужчиной. «Дорогая машина. Возможно, мерседес». Больше никто ничего не заметил. И лишь Махмед не выглядел удивленным, а невозмутимо пил кофе за завтраком, как будто ничего особенного не произошло.
– Я не понимаю. Разве ты не волнуешься?
Он пожал плечами.
– Нет, с чего бы? Он не впервые сбегает в Тулузу при малейших сомнениях в себе.
Читать мысли Махмеда непросто. Его цвета часто взбаламучены. Сегодня утром они были приглушенными, серыми, как утренняя дымка над морем. Но я не увидела в них тревоги: он прекрасно знает, куда подевался Ги и почему.
– По-твоему, он уехал в Тулузу? Зачем?
Махмед взял круассан и обмакнул в кофе.
– Возможно, ему нужно кое-что объяснить… насчет этого заведения… своему отцу.
– Но почему сейчас? Он что-нибудь сказал?
Он снова пожал плечами.
– А зачем?
Я подумала о Ги, о Троне лжецов, о тайне, которую он хранил все это время. Две разные жизни в двух городах, а между ними – одна ложь. Как долго он собирался скрывать правду? Лишь пока chocolaterie не начнет приносит прибыль. Тогда почему он решил открыться отцу сейчас, когда все зависит от самой важной недели?
Махмед продолжал есть круассан, отламывая по кусочку и медленно макая в кофе. Я вспомнила день, когда мы познакомились, и сплоченность, которую ощутила в них обоих. Пылкость Ги, смягченную здравым смыслом Махмеда; их крепкую дружбу.
– Это ты ему сказал, – произнесла я. – Послал ему газетную статью.
Махмед мрачно улыбнулся.
– Это все объяснило бы, да? Как будто я хотел, чтобы он взял на себя ответственность. Сделал выбор. Что ж, полагаю, он сделал.
Он доел круассан и встал.
– Дел по горло, Вианн. Дел по горло. Завтра важный день.
Я беспомощно наблюдала за ним. Почему все пошло наперекосяк? Что я сделала не так? Я начертила круг. Я призвала ветер. Я произнесла слова силы. Так почему ничего не вышло, мама? Почему все рушится на глазах?
Ты должна уйти. Ее голос холоден как лед. Вот что бывает, когда вмешиваешься в чужую жизнь. Всё ломается. И люди тоже. Но я же смогла призвать Эдмона. Он пришел. Разве этого мало?
А что это означает для Луи, Виан? Ему стало легче? Или ты просто дала ему еще один повод горевать?
Я отбросила эту тревожную мысль. Я не сбегу. Не могу… и не хочу бросать своих друзей. Я должна довести начатое до конца. И к тому же я обещала Лоику приготовить писсаладьер его матери.