1

26 октября 1993 года

Роза с моим именем. Что это может означать? Я потерла между пальцев ржавый металлический ярлык. Мы с мамой много лет читали руны, карты Таро и загадочные белые следы от самолетов в небе. Но такое… розу с моим именем… я в жизни не видела ничего подобного.

– Разумеется, она названа в честь Вианн д’Альбре, – донеслось сверху. – Основательницы известной нам обеим бастиды. И да, конечно, это мог быть знак. Марго любила свои розы.

Хамсин вновь изменилась после нашей прошлой встречи; теперь на ней была рыбацкая куртка поверх лоскутной юбки и вязаная шапочка на волосах. К тому же она помолодела – выглядела не старше пятидесяти, – а руки, которые раньше казались старыми и хрупкими, стали крепкими, смуглыми и ловкими.

Она улыбнулась мне.

– Хорошо, что ты здесь. Я скучаю по своему садику. Всегда так удивительно видеть, что может выжить в самых суровых условиях. К тому же в растениях столько надежды! Все, что им нужно, – немного места.

Я уставилась на нее.

– По твоему садику?

Ну конечно. Я должна была догадаться, кто она, еще когда она вручила мне альбом Марго. Та самая знахарка, подруга Марго, которую Луи ненавидит всей душой.

– Это был твой магазин, – сказала я, указав на chocolaterie. Магазин стал намного симпатичнее с тех пор, как Стефан заменил дверь и оконную раму, но вывески еще нет, и фасад завешан газетами.

– Был, – подтвердила Хамсин. – В течение десяти лет. Я перебралась сюда в шестьдесят четвертом. Продавала травы и пряности, карты Таро, ладан и чай. Иногда предсказывала будущее. В то время это было популярно. А на Але-дю-Пьё кипела жизнь.

Она указала на ряд давно заколоченных магазинов с выцветшими серыми вывесками.

– Здесь был барбершоп, – сказала она. – Здесь – татуировочный салон. Хозяйственный магазин. Иранский ресторан.

Она указала на Happy Noodles.

– Что случилось? Выглядит закрытым.

Я рассказала, что закусочную закрыли инспекторы.

– Здесь всегда было непросто обосноваться, – заметила Хамсин. – Люди сторонятся чужаков. В прежние времена обо мне столько слухов ходило! Во-первых, что я ведьма.

Она едва заметно лукаво усмехнулась.

– Во-вторых, что я отравила Маргариту своими заговорами и зельями. Что я сама подожгла магазин ради страховки. Что из-за меня никто не может вести бизнес на Але-дю-Пьё – мол, я наложила на это место проклятье. На самом деле никакой страховки не было. Я потеряла все в огне. А Марго умерла, чтобы спасти своего ребенка, о котором она столько мечтала.

– Я слышала, ребенок не выжил.

Она улыбнулась.

– Это Луи тебе сказал? Мы обе знаем правду. Мужчины такие предсказуемые. Врачи сказали Марго, что еще один выкидыш может ее убить. Но она настаивала. Всеми силами пыталась сохранить ребенка. И когда у нее снова пошла кровь, просто никому не сказала. Ребенок родился на шесть недель раньше срока, и Марго истекла кровью в такси. А Луи – несчастный, убитый горем, упрямый Луи – не захотел даже взглянуть на ребенка. Ребенка, который стал причиной смерти матери, ребенка, которого он считал недостаточно идеальным.

– В чем именно неидеальным?

Она покачала головой.

– А что считать идеальным, Вианн? Ребенок есть ребенок и заслуживает любви. Дети щедро отвечают на любовь. Но Луи должен был отказаться от своего гнева, чтобы любить сына.

Я подумала о Луи, застывшем в своем горе, словно муха в янтаре. Он знает, что его сын родился живым. Знает, что ключ к его сердцу существует, но недосягаем. Некоторые мужчины боятся быть любимыми; еще больше боятся любить. Я подумала, что Марго увидела это в муже и оставила предупреждение.

– И что случилось с Эдмоном?

– Его передали под опеку государства. Ничего нельзя было сделать, ведь отец отказался его признавать.

– Выходит, его усыновили? Кто?

Она пожала плечами.

– Откуда мне знать? Ему сменили имя. Дали другое будущее. Сейчас ему лет двадцать. Хороший возраст; все дороги открыты. Хочется верить, что у сына Марго были любящие родители и счастливое детство. Хочется верить, что он окружен заботой и чувствует себя в безопасности. Но Луи никогда его не узнает. Разве что парень решит отыскать отца. Но если честно, с чего бы ему этого хотеть?

2

29 октября 1993 года

Второй способ темперирования шоколада – метод посева. Нужно растопить часть шоколада на водяной бане, а затем добавить остатки в нагретую смесь, постоянно перемешивая, чтобы достичь нужной температуры и кристаллической структуры. Этот метод занимает меньше времени, чем первый, с мраморной плитой, но получилось не ахти, к тому же шоколад подгорел. Ги посмотрел на меня, покачал головой и сказал, что нужно начать заново.

– Шоколад капризен, – говорит он. – Он легко выходит из себя. Он сворачивается. Нужно подобрать идеальную температуру. Вот почему мы используем термометр: всего одного градуса достаточно, чтобы вместо блестящего хрустящего шоколада получился тусклый шоколад с налетом, как будто у него лишай.

Кроме того, для разных сортов шоколада нужна разная температура: для темного шоколада пятьдесят градусов, для молочного сорок пять. Пар изменчив, подвержен переменам настроения. Забавно представлять себе сердитый шоколад; и все же это сравнение находит отклик в моей душе, резонирует с моей неуверенностью, с жизнью, которая бурно развивается внутри. Меня начало тошнить по утрам. Я принимаю ложку какао-крупки, чтобы справиться с этим, и мне помогает. Дает сил и помогает сосредоточиться на дневной работе.

Я даже начала привыкать к горечи, ценить сложность разных сортов какао-бобов. Forastero более мягкий на вкус; Trinitario – теплый, но частенько горчит; Criollo – глубокий и многогранный. Более редкие сорта – Porcelana и Nacional – еще более деликатные, с цветочными, древесными, цитрусовыми нотами, взвешенными в горькой воде.

– У тебя тонкий нюх, – говорит мне Ги. – Для шоколатье это плюс.

И все же я не знаю, что мне делать. Мой самодельный шоколад совсем не так популярен, как я надеялась. Возможно, я что-то упускаю? Может быть, людям не нравится что-то в рецепте? Метод темперирования или бобы, которые я использую. Или сам рецепт – комбинация вкусов и форм, которая говорит с сердцем без слов.

У каждого есть свой любимый шоколад. Это как с рецептами Марго. Эмиль любит pissaladière. Тонтон – макрель на гриле. Маринетт – все сладкое. Вот бы вложить в шоколад то, что я вижу в людях! Но комментирует только Эмиль, хотя он неизменно критикует. Я предложила ему мандьян (слишком горько), трюфели из молочного шоколада (суховато); хрустящую мятную карамель в шоколаде (шоколад для старушек). Сегодня я готовлю розовую помадку. Вряд ли ему понравится, хотя он взял манеру околачиваться на Але-дю-Пьё, когда я готовлю шоколад.

– Луи незачем об этом знать, – говорит он, засовывая конфету в рот. – Ты и так его очень расстроила. Что это?

Он умолкает с конфетой во рту.

Розовая помадка на основе турецкой розовой воды, покрытые семидесятипроцентным шоколадом кувертюр из отобранных вручную бобов Porcelana. Я сама удалила зародыши, чтобы смягчить горечь. Восемьдесят пять часов конширования; затем темперирование на мраморной плите, мой любимый способ. Обмакнуть помадку в шоколад, дать ему застыть и украсить засахаренным розовым лепестком. Готовые конфеты пахнут розами; шоколадно-красный, глубокий аромат; лепестки бархатистые, как виноградная кожица. Я вижу на лице Эмиля удивление, удивление и непривычную мягкость.

– Неплохо, – говорит он. – Напоминает мне о…

Покажи мне. Что ты видишь?

Вечер в театре в 1959 году. Мороженое в антракте, шампанское в баре после спектакля. На ней было розовое платье. Я не мог отвести от нее глаз.

Я услышала его ответ так же ясно, как если бы он сказал это вслух. Увидела в его цветах, переливающихся, словно северное сияние. Я увидела ее.

Марго?

Ты любил Марго?

Конечно, я не могла его спросить; могла только наблюдать за ним. Узкое лицо; настороженный взгляд; темный, ненасытный голод. А под ними – настолько пронзительная горечь, что я почти ощущала ее вкус. Некоторые мужчины боятся быть любимыми; еще больше боятся любить. Ты сказал ей, Эмиль? Или тебе было достаточно быть рядом с ней?

Он доел свой шоколад, наслаждаясь каждым кусочком, словно ускользающим воспоминанием о доме. Мне показалось, что его голос слегка изменился, когда он сказал:

– Да. Это то, что надо. Сохрани этот рецепт.

Он развернулся и зашагал прочь, остановившись, чтобы лишь коснуться пальцами шляпы, прежде чем завернуть за угол.

3

30 октября 1993 года

Третий метод темперирования шоколада – это sous-vide в водонепроницаемом силиконовом пакете. Фокус в том, чтобы добиться идеальной температуры шоколада. Метод рабочий и простой, но мне все равно больше нравится мраморная плита, ощущение связи с материалом. Это задействует все чувства: холодная плита, теплый расплавленный шоколад, ритмичные движения назад и вперед, аромат, звук скребка по мрамору. Ги говорит, что мне надо следовать своим инстинктам, у меня есть чутье. И ему нравится наблюдать, как я экспериментирую с разными начинками и помадками. Он даже показал, как сделать собственные формы для шоколада из пищевого силикона. Это оказалось совсем несложно, когда был сорван покров тайны. Я уже изготовила формы из разных мелких предметов, которые нашла в доме или одолжила, покидая La Bonne Mère. Надеюсь, они принесут нам удачу, когда настанет День Всех Святых.

Махмед считает, что я трачу слишком много времени на ерунду. Послушать его, так мы должны делать только самые обычные товары: шоколадные плитки, пасхальные яйца и, возможно, немного трюфелей, которые легко готовить, особых навыков не нужно, и покупатели не будут в замешательстве.

– Это не искусство, – говорит он, глядя, как я тружусь над шоколадной камеей – женским лицом из белого шоколада на темном шоколадном медальоне. – Если они будут слишком затейливыми, людям будет жалко их есть.

Я с ним не согласна. Еда – это искусство. Я узнала это в La Bonne Mère. Еда задействует зрение, слух и осязание, а не только обоняние и вкус. А еще еда – самое простое воплощение связи между людьми; любовь без осложнений. Путешествия с матерью научили меня важности разных точек зрения. Простое блюдо может стать до нелепого роскошным благодаря изысканному описанию. Хлеб с долькой шоколада внутри становится ремесленным chocolatine; пара дюжин улиток с поленницы – escargots en persillade.

Мама смеялась над моей скромной коллекцией меню. Vermicelle à l’eau, говорила она, заваривая моментальную лапшу. Подается со щепоткой sel de mer, ароматным poivre noir и пакетиком кетчупа à l’américaine, украденным из киоска с хот-догами в Нью-Йорке. Не желаете ли сандвич à la manière Rochas с moutarde à l’anglaise и beurre du café du coin? Или pizza à la Genovese, похищенную со столика шикарного придорожного кафе?

Ее голос до сих пор яснее всего звучит для меня через карты. А в это время года, накануне Хеллоуина, я все чаще тянусь к колоде, хотя и так знаю, что она сказала бы, если бы знала о моих планах. Я изучала расклад в своей спальне, когда ко мне зашел Стефан в поисках Помпонетт.

– Что это? – спросил он, увидев карты, разложенные на покрывале. – Пытаешься узнать наше будущее?

– Не совсем, – ответила я. – Скорее… медитирую.

Мы уже знаем будущее, Вианну, утверждала моя мать. Карты лишь говорят нам то, что мы уже знаем. Вот только я ничего пока не знаю. Будет ли Xocolatl процветать? Увижу ли я цветущей розу «Вианн»? Узнает ли Эдмон Лоик Бьен-Эме Мартен, кем были его родители? Хотя разговор с Хамсин подтвердил то, во что я уже верила, я все еще понятия не имею, как найти ребенка, которого Луи отдал на усыновление. А карты упорно молчат. Я подняла взгляд на Стефана, который с интересом наблюдал за мной.

– Моя жена тоже этим занималась, – сказал он. – Обожала йогу и медитацию. По вторникам работала над телом. Я не сразу понял, что не одна.

Он взял на руки Помпонетт, которая спала в изножье кровати, и зарылся лицом в пушистый мех.

– Даже моя кошка спит с кем-то другим. Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать.

Стефану свойственен сухой, почти экзистенциальный юмор. Более четырех лет бродяжничества не смогли поколебать его оптимизм. Как и моя мать, он не задумывается о будущем, берет от жизни что может, собирает мусор из канав и баков, чтобы дать ему второй шанс. Кроме колыбели и лошадки-качалки, найденных на задворках бистро, он принес мне несколько выцветших парчовых подушек, разноцветный плетеный коврик, книжный шкаф и несколько книг в мягких обложках, которые кто-то оставил в коробке у обочины. У меня никогда раньше не было столько вещей. Кроме того, он починил слуховое окно и закончил перекрашивать мебель. В его собственной комнате полно вещей, которые он подобрал и починил; а сегодня вечером он наконец показал мне вывеску для магазина, над которой столько трудился. Это кусок красного дерева, отполированный и обработанный маслом, украшенный резным геометрическим узором в стиле, напоминающем южноамериканский. Название магазина умело вырезано в дереве и подкрашено золотой краской: Xocolatl. Замечательная работа, и я знаю, сколько часов полировки, планирования и отделки на нее ушло.

– Как тебе?

Я коснулась дерева.

– Стефан, по-моему, ты настоящий художник.

Он покачал головой.

– Искусством сыт не будешь. Но, может, Ги и Махмед теперь увидят, что я не просто хорошенькая мордашка.

– Что ты делал раньше?

– То да се. Если честно, в основном то.

Он увидел выражение моего лица и продолжил:

– Я работал в маркетинге. Моя компания выпускала канцелярские принадлежности. Последние восемнадцать лет своей жизни я расхваливал скрепки на все лады.

Он горько улыбнулся, еще раз показав сгнившие зубы.

– Давно это было. И в то же время – как вчера.

Мне знакомо это чувство. Я знаю, каково это. Он изобрел себя заново. Действительно ли его зовут Стефан? Почему он стал алкоголиком, а после и бездомным? Я знала, что не стоит смотреть, хотя при желании могла бы. Но он имеет право на личную жизнь. Заслуживает шанса быть кем-то другим, начать с чистого листа. И у него золотые руки – магазин совершенно преобразился. Даже Махмед на свой лад признал, что от него есть толк.

Я достала последнюю коробку розовой помадки и протянула Стефану.

– Вот. Это я приготовила. Что скажешь?

Он понюхал коробку.

– Пахнет как духи.

Как странно, думаю я. Их магия работает только с Эмилем. Стефан пробует весь мой шоколад, но этот ему не особо по вкусу. Стефан предпочитает мандьян, конфеты нищих из темного шоколада. Настолько простые, что и ребенок справится; кружочки счастья. Так значит, мой шоколад не так уж отличается от карт Таро: у каждой карты и конфеты свое настроение, своя история. В руках матери карты были опасной магией. Возможно, магия шоколада не настолько опасна. Это способ коснуться сердец, которые нуждаются в маленьких радостях.

Маленькие радости. Звучит неплохо. Напоминает о чечевичном фургоне, о Бале и его матери Абани, которые наполняют мир добром. Если у меня когда-нибудь появится свой магазин, это подходящее название, думаю я. Эта мысль пробуждает меня от грез. Не хватало только надеяться открыть собственную chocolaterie! Это невозможно. Моих сбережений хватит максимум на пару месяцев в дешевом хостеле. У меня нет ни оборудования, ни ингредиентов, ни арендованного здания. Меня не содержит щедрый папочка. И все же Ги обещал научить меня ремеслу. Сказал, что я способная. Заставил поверить в себя.

Я видел, как ты управлялась с La Bonne Mère. Ты можешь делать то же самое в шоколадном магазине. В моем магазине. В любом магазине.

А вдруг и правда могу? Я пустила корни. У меня даже есть собственный садик. У меня есть куча рецептов, своя комната, будущее. Ги говорит, что у меня талант к шоколаду, способность придумывать идеи. И конечно, у меня есть другие умения. Умения, которые я переняла от матери. Они предназначены для кочевой жизни, но их можно приспособить. Мне больше незачем прятаться. Слишком долго я боялась; с завистью смотрела на то, что могла просто взять. Все, что мне нужно.

В этом нет ничего плохого. Теперь я это знаю. Я хочу наполнять мир радостью. Хочу помогать друзьям, заботиться о будущем моей дочери. Пришло время отказаться от того, что тянет нас вниз. Время попрощаться с мертвыми и радоваться жизни. Все готово: свечи с рынка в бутылках из-под вина; ладан из моих личных запасов, чтобы смягчить напряженность. Соль и песок, чтобы начертить круг. Карты моей матери в сандаловой шкатулке. И дюжина крошечных красных саше из алого шелка, подобранного на помойке. По одному на каждый месяц года, внутри смесь трав: лаванда для душевного спокойствия, бархатцы для дружбы, земляничный лист для привлечения удачи, боярышник для защиты, мандрагора для прибавления сил, кедр для стойкости. И клочок бумаги с тайным воззванием к мертвым, мольбой о грядущем процветании, лучом света во мраке.

Я всегда любила это время года. Наши дни рождения; наше Рождество. Наш прыжок в темноту. И теперь, мама, я должна все сделать самостоятельно ради моих друзей и моей дочери. Ива от разбитого сердца. Зерна горчицы для выносливости. Разломить хлеб на пороге дома и спальни. Рассыпать соль вокруг дома, чтобы прогнать злых духов. Спеть ласковую колыбельную…

V’là l’bon vent, v’là l’joli vent…

Теперь я знаю, что мне делать.

4

31 октября 1993 года

Канун Дня Всех Святых, ветер переменился. Зима стоит за кулисами. Ласковый ветер с моря сменился тревожным, настойчивым восточным ветром, полным горного холода. Все обитатели Xocolatl ощущали эту тревогу; даже Стефан как будто осунулся; на его круглое лицо легли тени, и теперь оно похоже на последнюю луну осени.

В глубине магазина трудится Ги. Он делает плитки из шоколада кувертюр и фальшиво напевает себе под нос. Махмед возится с машинами и нервничает. Я чувствую напряжение между ними – и все ту же крепкую дружбу. Ги безоговорочно верит в свой продукт и в свой гений. Махмед верит в порядок в финансах и инвестиции в будущее.

Я укладываю шоколадные конфеты в коробки и саше и готовлю по своим новым рецептам: мандьян с сусальным золотом, изюмом из Малаги и цедрой горьких апельсинов; землянично-фиалковая помадка; карамель с розовым перцем; трюфели с зеленым чаем и морской солью. Махмед считает, что это перебор. Сочетания слишком необычные; даже названия звучат как-то странно.

– «Соски Венеры»! Это еще что за название? Хочешь, чтобы нас закрыли еще до открытия?

– Названия очень важны, – возражаю я. – Половина вкуса заключается в названии. А «Соски Венеры» – это знаменитый десерт. Его придумали в Италии в семнадцатом веке. Я прочла о нем в одной из книг Ги. Вот, попробуй.

Махмед пожимает плечами.

– Зачем такие вычурные названия? Почему мы не можем просто продавать шоколад?

– Потому что это не просто шоколад, – отвечает Ги. – Это мечты. Это магия. Это история, которая началась за тысячу лет до Христа и все еще продолжается. Мы продаем не шоколад. Мы продаем Theobroma cacao, эликсир богов.

Махмед неохотно улыбнулся.

– Что бы это ни было, Ги, в тебе этого через край.

Ги снова засмеялся.

– Надеюсь.

Мы отметили Хеллоуин вариацией на тему шоколадного торта Марго, дешевым красным вином в пластиковых стаканчиках и нутовым карри от Ги. Как же здорово отмечать праздник вместе; чувствовать, что у тебя есть семья! Это мой дом, говорю я себе. Мы с Анук можем жить здесь. Но для этого Ги должен раскрутить свою chocolaterie. Он должен стать независимым от богатой семьи, которая привыкла все контролировать; а нам нужен он, чтобы оставаться вместе, не разбредаться в разные стороны. К тому же я уже в огромном долгу перед ним и хочу помочь, если смогу. Это и есть благие намерения, которые ведут на путь ветра. Это и есть напевы Черного Человека и тех, кто призывает его. Вернувшись к себе в комнату, я отодвинула кровать и начертила на полу круг солью и песком. Сначала круг, затем звезду, толстыми, уверенными линиями. По свече на каждую вершину звезды для каждой стихии. Красные саше через равные промежутки по кругу. Я много раз смотрела, как мать творит этот ритуал для нас в дешевых гостиничных номерах и на пустынных стоянках, среди ароматов ладана и испарений солярки, под облаками, несущимися по лику луны. Но только когда у нас не оставалось выбора, потому что, по ее словам, у всего есть цена. Мир должен оставаться в равновесии. Он дает, но лишь затем, чтобы отнять.

Я никогда в это по-настоящему не верила. Но мать верила. Верила, что за каждый шаг вперед придется платить: своим здоровьем, своим ребенком, своей безопасностью. Вот почему мы помогаем только себе, говорила она мне потом. Помогать другим слишком опасно.

Вот только ты ошибалась, мама. Мы можем нести добро в мир. Меня научили этому Бал и Абани со своим фургоном, разрисованным оранжевыми цветами. Мы как деревья, которые протягивают ветви, чтобы укрывать друг друга в час нужды. Наши кроны не соприкасаются, и мы храним наши тайны. Наши корни рядом, и мы храним наш покой.

Я сижу внутри круга на полу, скрестив ноги, рядом стоит шкатулка с картами. У меня есть немного сушеных листьев эвкалипта из сада на Рю-дю-Панье. Их аромат все еще свежий и сильный; это мощное натуральное благовоние. Я поджигаю один лист. Запах тонкий и слегка медицинский. Пахнет холодными зимними ночами под одеялом и теплыми летними вечерами в парке. Легкий, бледный, как лунный свет, дым рисует в воздухе морозные цветы. Оранжевые цветы; мимолетная улыбка за потрепанным прилавком. Чечевичный фургон с его посланием надежды. Я открываю шкатулку и достаю карты.

Иди ко мне.

Ветер вздыхает.

Иди ко мне. Приведи ко мне будущее.

Я достаю Двойку жезлов. Хорошая карта; карта планов и проектов. Хороший знак для шоколадного магазина; для всех наших планов. Дым становится чуть более плотным. Теперь он пахнет Сицилией, эвкалиптовыми зарослями на склонах гор. Низовые пожары, опустошающие остров, источают тот же мягкий аромат; их дым почти не виден, словно марево жары, поднимающееся с холмов.

Еще одна карта. Влюбленные, перевернутые. Я снова думаю о Ги и Махмеде. От успеха магазина зависит не только финансовая независимость. Еще одна карта. Отшельник. Луи. Я вижу его в свете зимнего солнца; его лицо спокойно и почти безмятежно. Он держит блюдо с какао-бобами… нет, не с бобами, а с сантонами, которые Марго хранила рядом с кроватью. Пока я наблюдаю, он кладет фигурку в рот. Я отгоняю карту взмахом руки. Его карта, Отшельник, выпадает раз за разом, подобно неуплаченному долгу. Я достаю другую карту. Шут. Юноша стоит на холме и улыбается, глядя в летнее небо.

Ветер на улице завывает в такт с океаном.

Следующая карта – Башня. Она стоит на углу Але-дю-Пьё, сплошь из мигающего алого неона и сверкающего стекла. Сквозь сгущающийся дым сложно сказать, что написано на вывеске – Xocolatl или Happy Noodles. Немного похоже на оба заведения; на вывеске нарисован не то стручок какао, не то миска с лапшой; не то струйка ароматного пара, не то столб дыма. Тройка кубков, карта щедрости, которая снова напоминает мне о чечевичном фургоне, разрисованном большими оранжевыми цветами, и разноцветных пластиковых мисках с далом. И наконец последняя карта, Смерть. Смерть не только конец всему, но и шанс начать заново.

Ветер усиливается. Он словно напевает колыбельную. Остатки ароматного дыма стелются над кругом, и я вижу отражения города. Мост над лентой реки; несколько лодок, у одной из трубы поднимается струйка дыма, у другой на носу натянута веревка, на которой сушится белье. Вдоль воды растут деревья, вдалеке виднеется церковный шпиль, воздух пахнет костром, пончиками и сахарной ватой. Из дыма доносится музыка: дребезжание карусели вперемешку с перезвоном колоколов, и я думаю: наверное, это Вианн.

Эвкалиптовый дым рассеялся, оставив после себя блеклый, больничный запах. Мои движения нарушили контур круга. Две свечи погасли; из открытой двери тянет сквозняком.

Я подняла взгляд и поежилась от внезапного холода. Стефан стоял в дверном проеме. В мерцании свечей его лицо было желтым, как хеллоуинская тыква.

– Извини, что побеспокоил, – сказал он. – Я искал Помпонетт.

Я убрала карты в шкатулку и поднялась с пола. Это становится все сложнее, моя беременность начинает сказываться. Внезапно я осознала, что стою босиком, одетая лишь в ночную сорочку. Я сдернула одно из одеял с кровати и замоталась в него. Помпонетт не было ни на коврике, ни на ее обычном месте под кроватью.

– Наверное, пошла прогуляться, – предположила я. – Вот увидишь, к утру она вернется.

Стефан немного помялся.

– Можно я немного посижу у тебя? Я плохо сплю в последнее время.

– Конечно.

Я протянула ему второе одеяло.

– Приготовить тебе шоколад? Мне помогает, если не спится.

Он горько улыбнулся беззубым ртом.

– Тебя послушать, так шоколад помогает от всего.

– Нет, но он горячий, а ночь холодная.

– Ладно. Сдаюсь.

Я надела тапочки и отправилась на кухню готовить шоколад. Семидесятипроцентный кувертюр с цельным молоком, сахаром, тертым мускатным орехом, семенами ванили и надрезанным – чтобы передать свой жар молоку – стручком чили сорта «птичий глаз». Настаивать минуту-другую. Пить из чашки с цветочным рисунком. Смотреть, как вьется струйка пара в отблесках свечей, как лицо Стефана становится безмятежным, а морщинки вокруг рта понемногу разглаживаются. Слушать, как ветер причитает за окном, словно голос моей матери.

Виан. Опомнись, Виан.

Но новый голос во мне звучит громче. Наверное, это голос Вианн, которая целую вечность ждала за кулисами, Вианн, которая выбирает собственный путь и берет судьбу в свои руки. И голос этой Вианн зовет: иди ко мне.

Иди ко мне. Дай мне силу.

5

1 ноября 1993 года

День Всех Святых, и колокола Bonne Mère радостно звонят в честь праздника. С северо-востока дует холодный ветер, обещая принести снег из степей, и люди, которые редко ходят на мессу, нарядились в свои лучшие зимние одежды. Множество туристов, нейлоновые рюкзаки и камеры мелькают среди меховых воротников и кашемировых шарфов. Осеннее солнце сегодня не греет; Дева и ее младенец сияют над городом в блеске золота.

На ступенях Холма Стефан раздает листовки с рекламой магазина, а я – образцы шоколада, темного, молочного и белого (который, строго говоря, не шоколад, а какао-масло с сахаром), и мы рассказываем людям о нашем торжественном открытии. Мое последнее творение стоит на столике с подарочными саше: фигурка Доброй Матери из семидесятипроцентного кувертюра с сыном на руках. Тонкие детали лика и венца подчеркнуты более светлым оттенком. Я еще только учусь делать формы, но результат мне нравится. Ги отметил, что у меня легкая рука и я без труда переняла его технику и внесла в нее что-то свое.

– Эта фигурка не продается, – повторяю я, раздавая образцы. – Но когда мы откроемся, вы сможете купить такие же фигурки и множество рождественских сладостей. Приходите к нам четвертого декабря на торжественное открытие с бесплатными подарками и сюрпризами!

Сегодня мы раздали две сотни листовок и все мои образцы.

– Если хотя бы десятая часть этих людей придет, дело пойдет на лад, – сказал Ги за ужином.

На ужин Махмед приготовил сытный бирьяни, бархатистый от шафрана и куркумы, с хрустящим нутом, свежим лимонным соком и чечевицей с тмином и кардамоном. Махмед готовит ярко и сочно, несмотря на свою сдержанность и замкнутость. Сегодня он особенно холоден на фоне оптимизма Ги.

– Вряд ли хоть кто-то из них придет. В основном это были туристы. Они уедут задолго до открытия. Раздавать бесплатные образцы – это одно, а заставить людей раскошелиться – совсем другое.

– Но он прав, Махмед, – сказал Стефан. – Туристы приезжают и уезжают, и магазины для туристов открываются и закрываются вместе с ними. Нужно прочно закрепиться в сообществе. Сплотить людей. Стать чем-то вроде библиотеки, любимого бистро или местной пекарни…

Я вновь подумала о чечевичном фургоне, расписанном розовыми и оранжевыми цветами. Прошлой ночью я увидела его в дыму; и с тех пор, как я покинула Тулузу, он не шел у меня из головы. Нести в мир добро не так уж и просто. Иногда мир не хочет слушать. Иногда нужно громче кричать.

– А если… нам завести фургон, – медленно произнесла я.

– У нас есть фургон, – сказал Махмед.

– Я имею в виду, такой фургон, как чечевичный в Тулузе.

Я посмотрела на Ги. Он улыбался.

– Мы можем выезжать на нем раз в неделю. Подавать горячий шоколад.

Махмед насторожился.

– Зачем?

Я рассказала ему о чечевичном фургоне, Абани и Бале.

– То есть это будет бесплатный шоколад?

Я кивнула.

Махмед поджал губы.

– Послушай. Я понимаю, что ты хочешь заслужить хорошее отношение. Но одно дело раздавать образцы людям, которые могут зайти и что-нибудь купить, и совсем другое – угощать горячим шоколадом бездомных без гроша за душой.

– Может, в этом и суть, – сказал Ги.

Махмед начал злиться. Его угрюмые зеленые цвета вспыхнули яростным оранжевым.

– Ты вообще меня слушаешь? Все, что ты раздаешь, стоит денег, которых у нас нет. Какао-бобы с этичных плантаций в десять раз дороже обычных. Рекламные брошюры. Смесители. А еще сам магазин – конечно, это дыра, но стоит он будь здоров, – плюс электричество и коммунальные услуги. И не забудь про затраты времени и труда и расходы на жизнь.

– Деньги не главное, – возразил Ги.

– Скажи это нашим кредиторам.

– Просто поверь. Магия не подчиняется правилам.

Махмед вздохнул.

– Нет. Это ты не подчиняешься правилам. Ты не знаешь, что такое нищета. У тебя всегда был выбор. Но для некоторых из нас это роскошь. Некоторым из нас приходится быть практичными, сводить баланс и покупать продукты. Некоторые из нас не могут себе позволить строить воздушные замки, верить в магию и тащить в дом кого ни попадя…

– Что ты имеешь в виду? – спросил Стефан.

– Я имею в виду, что мы тратим намного больше, чем зарабатываем. Это началось еще до твоего появления. А теперь у нас два лишних рта, кошка и младенец на подходе.

Он повернулся к Ги, который собирался что-то возразить.

– Хватит! Прекрати мечтать и посмотри правде в глаза. Ты не можешь все время раздавать. У нас не благотворительная организация.

– Ты прав, – сказала я. – У нас бизнес.

Я улыбнулась при виде удивления Махмеда.

– Вот почему как бизнес мы должны приносить пользу обществу. Заслужить хорошее отношение. Согласен?

Ги улыбался.

– Пожалуй. Мы в состоянии обойтись без фургона один день в неделю. Посмотрим, что из этого выйдет.

Затем он обратился к Махмеду, лицо которого стало каменным и непроницаемым.

– Да ладно тебе. Мы не обеднеем. Это всего лишь немного горячего шоколада.

Махмед пожал плечами и отвернулся. Ги коснулся его руки, но Махмед раздраженно отпрянул.

– Ты понятия не имеешь, как много я делаю – для тебя, для этого магазина, для нашего бизнеса. Ты принимаешь это как должное. И многое другое. Ты и недели не протянешь без меня.

– Я знаю, – сказал Ги, все еще улыбаясь. – Никто другой не сможет держать меня в узде.

Махмед не улыбнулся в ответ. Он отодвинул стул и встал. Длинные волосы падали ему на глаза.

– Куда ты?

– Подышать. Здесь все пропахло шоколадом.

6

2 ноября 1993 года

Прошлой ночью никто особо не спал. Я слышала, как Ги ходит взад и вперед по своей комнате далеко за полночь. Стефан переживал из-за Помпонетт, которая пропала пару дней назад, и я слышала, как он бродит внизу, открывает и закрывает двери, пока глухой ночью не вернулся Махмед и не спросил: «Какого черта?»

Я прислушивалась к то нарастающим, то затихающим голосам на кухне, пока наконец Стефан не отправился спать, а Махмед не остался один внизу, и повисла тревожная тишина. Но я всю ночь слышала зов ветра, как будто сила, которую я призвала, вышла из-под контроля и принесла разлад и обиды в мою новую семью. Я всегда расстраивалась из-за ссор. Моя мать просто стряхивала с себя размолвки, как промокший плащ. Вот почему мы всегда в пути, Вианн. Мы лавируем между струями дождя. Но меня дождь застает врасплох. И я лежу в темноте без сна, пока люди, которых я учусь любить, рвут друг друга на части.

Но все еще можно исправить. Карты пообещали мне решение. Маленькие красные саше уже разложены по магазину, вокруг здания начерчен круг из песка и соли. Влюбленные воссоединятся. Тройка кубков принесет нам успех. А Отшельник… на него у меня тоже есть планы. Я знаю, где его искать. Сегодня День Всех Святых, бистро закрыто, и Луи отправится навестить Марго. Там я и найду его – одного, – чтобы залатать трещину между нами. Луи знает всех соседей, и если я хочу снова стать здесь своей, его слово многое значит.

Когда я спустилась утром на кухню, там никого не было. Ги и Махмед, наверное, еще спали. Стефана не было в его комнате. Я решила, что он уже отправился по своим делам. Я сбегала в пекарню за свежим хлебом и круассанами, наспех позавтракала в одиночестве, схватила коробку своих последних шоколадных творений и вышла на ветреные улицы в поисках Сирано.

Я точно знала, куда идти. Я следовала тому же маршруту, села на тот же автобус, прошла той же дорогой по кладбищу, мимо Собора тишины. Меня немного удивило, как органично он вписывается в некрополь. Узоры арок напоминали футуристичные космические капсулы. Его размер меня тоже удивил. Целый город мертвых со своими улицами, переулками и трущобами, многоэтажное общежитие для двухсот тысяч покойников. Все ниши одинаковые; пять корпусов почти не отличаются от обычного жилья, но лишены индивидуальности: занавесок на окнах, горшков с цветами на балконах, мусора у дверей – хаотичных признаков жизни.

Здесь почти до неприличия чисто, от крытых галерей до центрального двора, и совсем нет посетителей. Нет ни цветов, ни убранства, ни подношений от близких. Мертвые здесь равны: каждому положены только имя и даты на одинаковых табличках. Мне это кажется странно трогательным, и все же я понимаю, почему Луи не хочет приходить сюда. Горе не демократично. Горю нужны жесты. Горю нужна иллюзия уникальности, вечности.

Я думаю о прахе своей матери, который я развеяла по ласковому ветру над заливом. Огненные узоры фейерверка над головой; крики ликующей праздничной толпы. Помню, я еще задумалась, сколько людей поступили так же с останками своих близких; сколько тайн хранит Гудзон в своей темной глубине? На самом деле все мы одинаковы, правда, Луи? Мы хотим верить, что отличаемся от других. Хотим верить, что наши близкие особенные, уникальные; что от них останется не только пепел. Но все мы состоим из углерода – и звезды, и пепел, и уголь, и алмазы. И все мы в конечном счете станем звездной пылью.

Могила Эдмона Ростана – это семейное захоронение, пришедшее в такое запустение, что надпись на простом каменном кресте едва различима. Ростана всегда высмеивали за марсельское происхождение: литературный мир не простил ему того, что он был уроженцем этого города. Его могила находится в ряду элегантных надгробий в стороне от главной аллеи. Она совсем скромная по сравнению с мавзолеем, который скрывает меня от глаз Луи. Если бы не Луи, я бы ее не заметила; на фоне соседних могил она выглядит тусклой и довольно невзрачной. Мраморный крест, под ним свиток и невысокий каменный пьедестал, на котором сейчас лежит одинокая роза. Луи здесь, в своем выходном костюме, который вовсе не предназначен для церкви. Сидит у подножия креста и тихо читает из книги:

Я не слышу слов, но знаю их наизусть. Последнее любовное письмо Сирано, полное невысказанной тоски и боли утраты. Слова, похожие на тихий плеск реки в ночи и искры фейерверка вдалеке. Бедный Сирано, думаю я. Бедный Луи. Некоторые мужчины боятся быть любимыми. А некоторым женщинам нужно подтверждение, что их любовь принимают; что она питает плодородную почву, а не утекает в песок. Но некоторые мужчины осознают, что потеряли, только когда уже ничего не вернуть и их любовь больше не встречает отклика. Это Сирано тоже понял бы. Сирано, обладавший золотым голосом и скрывавший свое лицо в тени.

Бедная Маргарита. Я вижу ее как наяву. Вижу, как ей хочется любить и быть любимой безо всяких условий. Эту женщину любили двое мужчин, но ни один из них не понимал ее. И теперь Луи придерживается заведенного ритуала – Луи, который презирает магию, – а Эмиль следит из-за кулис, чтобы Луи навсегда застрял в прошлом и не испытал ни мгновения счастья. Вот какую горечь он таит. Я видела это в паре над его чашкой, в его цветах, когда он попробовал мою розовую помадку. Я пока не понимаю, как мне может пригодиться это знание. Мама никогда не поощряла мое умение заглядывать в души людей.

– Вианн? Что ты здесь делаешь?

Наверное, я пошевелилась. Я вышла из тени гробницы и приблизилась к могиле Ростана.

– Я знала, что найду тебя здесь. Сегодня День Всех Святых.

Он повернулся ко мне, полный злости и удивления.

– Ты следила за мной?

– Я знала, где ты будешь. Хотела подарить тебе кое-что.

Я достала коробку из кармана.

– Что это? Очередное пресс-папье?

– Я сама изготовила формы. Мне хотелось почтить память Марго. Ее рецепты многому меня научили. Я хотела отблагодарить ее.

Я увидела, как он окаменел. Он всегда настороже, и все же ему хочется хоть на секунду расслабиться. Некоторым мужчинам сложно доверять другим, потому что их доверие предали. Некоторым – потому что они сами предавали.

– Она мертва, – тихо сказал он. – Что бы мы ни делали, это ее не вернет.

– И все же ты приходишь сюда. Это кое-что да значит. Ты готовишь по ее рецептам. Читаешь ее любимые стихи и покупаешь ее любимые цветы.

Он издал сухой, пренебрежительный звук.

– Кхм. Большая ей от этого польза.

Я улыбнулась ему.

– Мы делаем этого не для того, чтобы порадовать мертвых. Эти памятники, эти мемориалы нужны, чтобы легче стало живым. Чтобы сохранить частицу ушедших. Чтобы напоминать себе, что смерть – лишь часть пути.

Он презрительно посмотрел на меня.

– И ты думаешь, что шоколад на это способен?

– Просто попробуй, – предложила я. – Я подумала, может, назвать их… Santons de Margot.

Он открыл коробку. Я горжусь своим творением. Я использовала сантоны Марго в качестве образца для изготовления формы; керамические малыши превратились в 75-процентный шоколад – темный, сладкий и идеально темперированный, хрустящий при разламывании так, как положено шоколаду высшего сорта. Коричневые и пухлые, похожие на сливы на ветке, они лежат в коробочке бок о бок и улыбаются так, что совершенно невозможно устоять.

Луи уставился на шоколадные сантоны. Его узкое лицо было непроницаемым. Подсвеченные осенним солнцем, они шептали: «Попробуй меня. Отведай».

– Попробуй, – повторила я.

– Я не голоден.

Он достал сантон из коробки.

– Она их собирала, – сказал он. – Другие фигурки – пастух, прачка, волхвы – ее не интересовали. Только младенцы.

– Да. Я знаю.

Аромат из открытой коробки начал наполнять воздух. Это аромат, который я уже хорошо знаю: пыльный запах какао-бобов, спрятанных в кедровых шкатулках; пряный запах какао-ликера, взбитого до пены в чаше из перламутра; горячий аромат чили, кумина и мускатного цвета; сладкий, насыщенный ванильный запах невинности и детства. Шоколад подобен вину, думаю я. Как и вино, он развязывает язык. Как и вино, окружен ритуалами. Как и вино, стирает границы привычного.

– Она отчаянно хотела ребенка, – сказал он. – Моя Марго была готова на все. Гормональное лечение, витамины, молитвы. Целая армия врачей и знахарей. Холодные ванны. Горячие источники. А потом эта арабка.

– Из магазина на Але-дю-Пьё.

Он снова презрительно хмыкнул.

– Полагаю, это Эмиль тебе разболтал. Болван никогда не умел держать язык за зубами. Наверное, сказал, что она меня облапошила? Уверяла, что может связаться с Марго? Выкачала из меня кучу денег?

– А разве нет?

Он покачал головой.

– Она бы ни гроша у меня не взяла. Другим она помогала, плела заклятья и давала зелья, проводила спиритические сеансы за закрытыми дверями, а со мной даже говорить не стала.

Он говорил тихо и сдавленно.

– Она знала, что не нравится мне, что я не верю в ее методы. Так она мне отомстила.

За что? Но я уже знала ответ. За то, что он отказался от Эдмона. За то, что отверг дар Марго, ребенка, о котором та всегда мечтала.

Он положил шоколад в рот. На мгновение задержал его на языке. Ощутил сладость какао-бобов, лишенных горького зародыша.

– Я заплатил бы любую сумму. Отдал бы ей все. Я не верил в эту чушь, но я бы попробовал все, что угодно. Ради единственного слова от нее. Хотя бы буквы. Хотя бы лжи.

– Что с ней случилось?

– Она начала все с чистого листа.

Разумеется, это только часть правды. Горящая тряпка, брошенная в щель для писем. Сначала вспыхнули сухие травы, потом пластиковая занавеска, а дальше, словно злое заклятие, огонь охватил воздух, перескакивая, плясал и разгорался все сильнее…

Я вспомнила его слова: «Жаль, не сгорело дотла». Теперь я видела, что он винит себя, хотя магазин поджег кто-то другой; винит себя за то, что его слова обратили людей против знахарки. Поджечь лавку мог кто угодно – местные мальчишки, один из завсегдатаев бистро, – но именно его злоба запалила фитиль. Я видела это в пылинках, которые танцевали в воздухе, словно искры при пожаре. Это и его мрачную убежденность, что он повторил бы все снова…

– Она начала все с чистого листа. Ты тоже можешь, – сказала я.

Шоколад – это исповедь. Он сокровенен как таинство. Он свят как облатка. Но главное – он преображает. Переносит от восторга к раскаянию, от скорби к утешению за один удар сердца.

Луи доел шоколад и поднял взгляд.

– Santons de Margot, – сказал он. – Думаю, ей бы понравилось.

Я позволила этой мысли повиснуть между нами, словно елочный шар. Затем я сказала:

– Приходи к нам на открытие четвертого декабря.

Он чуть заметно дернул плечом.

– Кхм. У меня могут быть другие дела.

Я улыбнулась.

– Буду ждать.

7

2 ноября 1993 года

Я вернулась домой ближе к вечеру. Пошел мелкий холодный дождь, и мои волосы были усеяны каплями воды, похожими на колючки. Ги сидел на кухне и пил кофе. Стефан возился с фургоном за магазином. Махмеда нигде не было видно.

– Его весь день не было дома, – сказал Ги. – Как вышел поздно ночью, так и ходит где-то.

– Не переживай, – сказала я. – Он скоро вернется.

– Конечно. Куда он денется.

Ги слабо улыбнулся.

– Мне нравится твоя идея насчет фургона. Я попросил Стефана заняться этим.

Я дотронулась до кофейника. Холодный.

– Давай я приготовлю еще.

– Спасибо, но мне надо работать. Кто-то разбил окно вчера ночью. Нужно заказать новое.

– К нам пытались вломиться?

Он пожал плечами.

– Вряд ли. Обычный вандализм.

Он отвел меня к фасаду магазина, где была разбита витрина. Осколки стекла небрежной кучей лежали у стены вместе с обломком кирпича, которым нанесли удар.

– Но зачем это кому-то понадобилось? – удивилась я.

Ги пожал плечами.

– По тысяче причин. Нас не впервые преследуют за то, кто мы и чем занимаемся. Вот почему так важно стать частью местного сообщества. Люди здесь заботятся друг о друге.

Я подумала о залитой неоном башне и запахе эвкалиптового дыма. Смогла ли Хамсин стать частью местного сообщества? Она начала с чистого листа. Почему? Люди не заботились о ней? Она была чужестранкой, сорняком в их розовом саду. Аромат эвкалиптового дыма не просто воспоминание. Он похож на трещину, которая бежит по стенам и полам; в воздухе дрожит предчувствие беды.

– Интересно, а она это чувствовала? – произнесла я. – Предыдущая владелица. Знахарка.

Он пожал плечами.

– Я никогда ее не видел. Арендовал этот дом на долгий срок уже после того, как она съехала.

Он взглянул на меня.

– А почему это тебя интересует?

Я рассказала о Маргарите и о застарелой ненависти Луи к Хамсин и всему, что она олицетворяет.

– Так вот почему Луи нас ненавидит, – сказал Ги. – Может, это его рук дело?

Он указал на разбитое стекло.

Я покачала головой.

– Это не похоже на него. Вообще-то, мне кажется, что лед начал таять.

Я рассказала ему о кладбище и santons de Margot. Ги внимательно слушал, и на его застывшем лице появилась легкая улыбка.

– А я говорил, – сказал он. – Ты умеешь располагать к себе людей.

Он на мгновение умолк и продолжил совсем другим тоном.

– Ты знаешь, что ацтеки отождествляли плод какао с человеческим сердцем? Не в романтическом смысле, а в смысле кровавых жертвоприношений. За минувшие столетия его приручили и подсластили. Но истину не скрыть. В сердце нет ничего, кроме горечи.

Странно слышать такое от Ги, и я задумалась, что могло его на это натолкнуть. Мне до сих пор трудно поверить, что он лгал своей семье. Но моя мать говорила, что ложь подобна одуванчикам весной, которые заполоняют обочины и запускают корни в землю. У лжи сотни разных имен; она легко пересекает континенты. Из младенца она становится ребенком, а затем и матерью, которая тоже лжет, и у каждого из них ангельски невинное лицо.

Ветер принес тебя ко мне, говорила она. Ветер может отнять тебя с такой же легкостью. Вот почему мы занимаем как можно меньше места. Ведь если мир узнает о нас, то сможет все у нас отобрать. Кто мы есть. Кем мы выбираем быть. Конечно, я тогда не знала о страхе, который терзал мою мать. Для меня это было просто историей. Но сейчас ее голос звучит так же громко, как когда она была жива, и говорит мне: дети даны нам во временное пользование. Мир то и дело пытается их отобрать. Вот почему мы все время в пути, Виан. Вот почему мы следуем за сменой времен года.

Полагаю, в глубине души я всегда это знала. Даже ребенком. Воспоминание о рождественской ночи, проведенной в исповедальне, возвращается снова и снова: сбивчивый, дрожащий голос матери, запах старых книг и ладана. Мой голос становится все громче, яростно звенит из деревянного ящика: «Ты мне не мать! Убирайся! Ты не моя настоящая мать!» И позже, в нашей комнате, ее слезы, тихие уговоры, обещания. «Я обещаю, мы найдем Мольфетту, – сказала она. – Я не должна была бросать ее на вокзале. Теперь я это знаю. Дай мне шанс все исправить».

Мы так и не нашли ее, хотя искали на каждой скамейке, в каждом поезде, в каждом автобусе, в каждом бюро потерянных вещей. Но я хранила ее образ в своем сердце; шепталась с ней в темноте, иногда замечала ее краешком глаза, когда мы пробирались сквозь безликие толпы. Мама тоже порой ее видела, особенно в последние несколько лет. Она называла ее «твой невидимый друг». Помнишь своего невидимого друга? Но мы обе знали, чем была Мольфетта. Она была той тайной, которую моя мать хранила всю мою жизнь; тем, что преследовало нас, выжидая подходящий момент; тем, что пряталось в исповедальне.

Я смела битое стекло в совок, а Ги вернулся в коншировочную. Постоянный гул машины напоминал шум моря в раковине, а запах шоколада, впитавшийся в стены, теперь казался почти едким, почти горелым. Возможно, из-за печальных воспоминаний, ведь шоколад реагирует на эмоции. Но затем из задней комнаты донесся голос Ги, то взмывавший, то стихавший в ритме брани, и я пошла посмотреть, в чем дело.

Здесь едкий запах был сильнее – запах злости и гари. Ги в заляпанной шоколадом спецовке склонился над конш-машиной.

– Что случилось? – спросила я.

– Шоколад свернулся. Наверное, в него попала вода.

Я заглянула ему через плечо. Шоколад в машине был похож на угольки – грубый, горький, кристаллизовавшийся. Ничего общего с блестящим и шелковистым правильно темперированным шоколадом. Вода действительно на это способна; и все же не было никаких признаков вмешательства в работу смесителя.

– Вся партия на выброс, – сказал Ги. – Это уже не исправить.

Иногда свернувшийся шоколад еще можно спасти, но качество будет уже не то.

– Можно пустить его на ганаш, – предложила я, но Ги нетерпеливо покачал головой.

– Я знаю, что ты хочешь помочь, – сказал он. – Но пока просто оставь меня в покое. Сходи на прогулку, что ли. Я сегодня не лучший собеседник.

Я кивнула. Испорченная партия шоколада еще не конец света, но только не для Ги. Какао-бобы заслуживают лучшего после всего, через что им пришлось пройти. Конечно, он может начать все сначала, но от этого не легче. И не стоит забывать про деньги. Мы и так балансируем на грани банкротства. Теперь станет еще тяжелее.

– Пойду спрошу у Стефана насчет кофе.

– А если вернется Махмед, отправь его сюда.

8

2 ноября 1993 года

Стефана нигде не было видно. Наверное, отправился на поиски материалов. Заглянув в ветхий гараж за магазином, я обнаружила, что он трудился над фургоном. В воздухе еще пахло раскаленным металлом, припоем и грунтовкой, дверцы фургона были распахнуты, но Стефан как сквозь землю провалился.

Старая мадам Ли, бабушка соседского семейства, вышла через заднюю дверь с черным пластиковым пакетом – похоже, опять какой-то строительный мусор. Она кивнула, когда я проходила мимо, но казалась настороженной. Я вспомнила о шоколадных конфетах, которые они выбросили, даже не открыв, и о том, как ее внучка сказала, что это Махмед пожаловался на них санитарному инспектору. Я до сих пор не готова поверить, что это дело рук Махмеда, но понимаю, почему они не слишком дружелюбно настроены.

Я улыбнулась пожилой женщине и сказала:

– Закусочная выглядит просто замечательно. Как по-вашему, когда вы откроетесь?

Она с подозрением посмотрела на меня и покачала головой.

– Ne comprends pas[16].

Я обвела широким жестом закусочную, переулок, chocolaterie.

– Все получится, – сказала я. – Скоро мы станем самым модным местом в квартале Панье. Неоновые вывески, куча магазинов, вот такая очередь клиентов…

Мне показалось, что на ее лице мелькнула улыбка. Может, ее французский и не идеален, но она явно понимает меня лучше, чем делает вид. Я улыбнулась и нарисовала пальцем знак на ладони левой руки. По стене прокатилась карусель разноцветных огоньков. Лучик. Даже больше, чем лучик. Видение возможного будущего; проблеск надежды.

Мадам Ли замерла, на ее лице замелькали эмоции.

Представьте себе мигающую неоновую вывеску с алой миской лапши прямо здесь, над дверью. Вообразите аромат жареной свинины, чеснока и шкворчащих овощей. Клиенты толпятся на улице; их лица розовеют в свете множества огней. Деньги текут рекой; удача наконец поворачивается к семье лицом.

Лицо мадам Ли расцвело, словно шарик связанного чая, который опустили в кипяток.

– Удача, – произнесла она.

Я кивнула.

– Вот. Я приготовила это для вас.

Я достала из сумки одну из своих коробочек с образцами. Трюфели с зеленым чаем, самым темным шоколадом и fleur de sel. Этот вкус напоминает мне о приливе в Нормандии, где мы с мамой однажды провели лето. Я ела crêpes, завернутые в бумагу, со сливочным маслом и жареными колбасками, а волны подбирались все ближе, и чайки с надеждой кружили над головой.

Мадам Ли медленно взяла коробочку.

– Попробуйте, – сказала я.

Она взяла конфету и принюхалась.

– Cha, – сказала она.

Я кивнула.

– Cha.

Она откусила кусочек. Я подумала о море, о своей матери, о crêpes с хрустящей корочкой, о надвигающемся на соляные равнины приливе. Мадам Ли закрыла глаза. Я ждала. Наконец она вновь открыла глаза и впервые посмотрела на меня прямо.

– Как вам? – спросила я.

Она улыбнулась. Наверное, она что-то собиралась сказать, но в этот самый миг я увидела Махмеда в конце переулка. Его длинные волосы свешивались на лицо, походка была неуверенной, как будто он напился. Это меня удивило – я никогда раньше не видела, чтобы Махмед выпил больше, чем бокал вина за ужином. За ним тянулся разноцветный шлейф: огненный оранжевый, кричащий зеленый, сложный, разъяренный оттенок красного. Мадам Ли шмыгнула в заднюю дверь закусочной, как будто увидала голодного волка. Я заметила, что она следит за нами через маленькое окошко.

– Махмед, Ги тебя искал, – сказал я.

Махмед что-то проворчал.

– Что еще?

Я рассказала об испорченной партии.

– Кхм. Ну конечно, – сказал Махмед. – Что-то сломалось – зови Махмеда. Надо что-то починить – зови Махмеда. Хотя все честно. Нужно отрабатывать свой кусок хлеба.

– Ты же знаешь, что это не так.

Он пожал плечами.

– Как скажешь.

Он прошел мимо с каменным лицом, направляясь к chocolaterie. Я уже было двинулась за ним, но движение у мусорных баков привлекло мое внимание: это была Помпонетт, пропавшая еще до Хеллоуина, но ухоженная, сытая и довольная, будто никогда не терялась.

– Помпонетт! Где тебя носило?

Помпонетт неторопливо подошла ко мне и ткнулась носом в лодыжку. Я взяла ее на руки и погладила.

– Пойдем домой, хорошо? Стефан повсюду тебя искал.

Кошка замурлыкала, пока я несла ее обратно в магазин. Закрывая за собой дверь, я все еще видела бабушку Ли, которая смотрела в окно. Лицо ее было серым и помятым, как шарик чая, который подняли из воды.

9

8 ноября 1993 года

Прошло уже около недели после той неприятной беседы за ужином. Разбитое окно починили, конш-машина снова работает, и Ги стал прежним – строит планы, болтает без умолку, рассказывает, как все будет, когда Xocolatl откроется.

Махмед считает, что окно разбили китаянки.

– А кто еще? – твердит он. – Они всегда винили нас в своих бедах.

Ги, разумеется, с ним не согласен.

– Это мог быть кто угодно, – говорит он. – Подростки. Хулиганы.

Он пытается втолковать Махмеду, что Happy Noodles не представляет угрозы. Мы с ними в одной лодке, тоже пытаемся заработать на жизнь. Нужно подружиться с соседями. А в ноябре, говорит он, надо приготовить как можно больше рождественских товаров: плитки и коробки шоколада, елочные украшения, подарки. Он считает, что это самое подходящее время, чтобы произвести впечатление, оставить след в жизни сообщества. Магазин уже полностью оснащен: в нем есть прилавок, старомодный кассовый аппарат, несколько маленьких столиков и стульев и стеклянная витрина вдоль стены, где коробки шоколада и подарки всех сортов будут таинственно мерцать, словно спрятанные сокровища. В витрине магазина появится рождественская сценка из шоколада, а над входом – вывеска, которую вырезал Стефан, с единственным словом: Xocolatl.

Мы сообщили об открытии в местную газету в надежде на бесплатную рекламу. У нас даже телефон есть, а значит, Махмеду не придется ходить к телефонной будке каждый раз, когда нужно заказать товар. И Помпонетт наконец-то вернулась, а значит, Стефан снова счастлив. Кроме того, он закончил работать над фургоном. Внутри теперь есть специальный прилавок, стопка бумажных стаканчиков, несколько банок с зефирками для посыпки и подогреваемый бак с краном, чтобы наливать свежеприготовленный горячий шоколад.

Но по-настоящему фургон изменился снаружи. Стефан выкрасил его в оранжевый цвет, нарисовал плоды какао коричневым, золотым, алым и розовым и написал на боку слово Xocolatl изящным почерком с завитушками. Выглядит ярко и броско, и Ги не скупится на благодарности и похвалу.

Махмед ничего не сказал. Он всю неделю какой-то замкнутый, его обычно подвижное лицо застыло и ничего не выражает. «Он оттает, – говорит Ги с привычным оптимизмом. – Вот увидишь. Так всегда бывает».

Не уверена. Я никогда раньше не видела Махмеда таким. Он не проронил ни слова, даже когда увидел, что Стефан сделал с его фургоном. Он просто работает, ест вместе с нами, спит на своем обычном месте. Но чего-то не хватает. Он словно облачился в броню. Не реагирует даже на дружеское подтрунивание Ги. Завтра мы со Стефаном собираемся налаживать контакт с людьми с помощью фургона и горячего шоколада, Ги будет работать над своими эскизами, а Махмед класть новую напольную плитку цвета охры и золота, в тон стенным росписям, в торговом зале. Нам стоило бы радоваться. Все в срок, все на местах. И все же в воздухе висит предчувствие беды, как будто сила, которую я призвала на прошлой неделе, готова обернуться против нас. Голос матери во мне говорит: ветер не приходит по твоему зову. И все же я чувствую в себе эту силу. Попробуй меня. Отведай. Вкуси.

Я приготовила большую миску ганаша из испорченной партии. Если шоколад свернулся, его можно размягчить, добавив теплой воды и перемешав. Ги этим методом брезгует, потому что такой шоколад уже не станет твердым, он годится только для соусов или напитков. Но из него можно сделать ганаш, так что он не совсем уж пропал, а остальное я положу в торт, который буду подавать с горячим шоколадом.

Я использовала один из рецептов Марго – Gâteau Liégois с пышным ванильным кремом и чередующимися слоями ганаша. Завтра он поможет нам принести в мир немного добра. Интересно, как бы Марго к этому отнеслась? Моя мать говорила, что человек живет, пока его помнят. Марго живет в своих рецептах, дарит утешение незнакомцам, кормит мир. Если бы она смогла сама воспитывать Эдмона, то научила бы его готовить этот торт, давала бы облизывать ложку, показала, как разравнивать ганаш кондитерским шпателем. Я живо представила себе Марго и Эдмона: на их лицах лежит теплый свет из окна, головы почти соприкасаются, когда они вместе заглядывают в миску с ганашем. И Луи тоже здесь. Я никогда не видела Луи таким, его лицо сияет от радости.

Все сложилось бы совершенно иначе, подумала я, если бы Эдмон остался в La Bonne Mère. Ребенок – это будущее, обещание, что мир не забудет о нас. Я подумала о своей маленькой Анук размером не крупнее манго, и о Мольфетте, и о заливе в Нью-Йорке, и о стопке газетных вырезок в бумагах мамы.

И хотя на кухне тепло, по моей спине пробегает внезапный холодок – как будто кто-то прошел по моей могиле, как говорила мать. Я беру наполовину опустевшую миску ганаша, кладу немного на язык и чувствую, как он тает, высвобождая ароматы и вкусы, поднимающиеся к нёбу, точно безмолвные молитвы, и думаю: кем же ты была, мама? Кем ты на самом деле была? И если я этого не знаю, то откуда же мне знать, кто на самом деле я – Энни или Анна, Сильвиан или Вианн? Как мне выбрать нужную из множества жизней, в какой из проблесков возможного верить?

10

9 ноября 1993 года

Сегодня мы со Стефаном отправились раздавать горячий шоколад на обновленном фургоне, захватив торт с шоколадным ганашем и три сотни листовок. Мы припарковались на рынке рядом с Рю-де-Панье, где уже стояло несколько фургонов, торговавших кофе, пончиками, пиццей, сыром и острыми колбасками мергез, поджаренными на плитке и завернутыми в галету, чтобы есть на ходу. Люди поначалу с недоверием относятся к бесплатным угощениям. Я вышла из фургона и встала на улице с подносом крошечных бумажных стаканчиков.

Горячий шоколад! Пища богов!

Люди шли мимо, не удостаивая меня вниманием, несли покупки, отводя глаза. Мы с мамой прекрасно знали это выражение лица, как бы говорившее: «Я тебя не знаю и знать не хочу». Шел мелкий моросящий дождь, который вовсе не способствовал торговле. У меня начали промокать ноги, волосы намокли под платком, и с них капало.

Горячий шоколад! Пища богов!

Листовки никто не брал. Один мужчина сделал глоток из стаканчика; я попробовала вручить ему листовку, но он нетерпеливо отмахнулся и ушел. Люди здесь не всегда приветливы и сторонятся всего необычного. Подарок может оказаться ловушкой, способом заставить раскошелиться на дорогую покупку. Ребенок с любопытством тянет руку, но мать резко одергивает его и прижимает к себе, пряча в складках юбки.

Да что с ними всеми не так?

Пожилая женщина c улыбкой смотрит на меня.

– Да, работа не из легких. Люди настолько погружены в себя, что порой забывают быть счастливыми.

Она взяла стаканчик с подноса и попробовала шоколад. Закрыла глаза. Насладилась моментом. Она показалась мне знакомой, и я попыталась вспомнить, где я ее видела. Быть может, в La Bonne Mère или в очереди в булочной? А потом она обернулась, сквозь дождевые облака на мгновение пробился солнечный луч, ее глаза сверкнули летним серебром, и я поняла, что снова не узнала Хамсин. На ней был желтый платок, в руках она держала корзинку с овощами, но ее выдали умелые смуглые руки и смешинки в глазах.

– Чудесно, – сообщила она, допила шоколад и вернула стаканчик на поднос. – На вкус – как счастье.

Я увидела, как мужчина за ее спиной посмотрел в нашу сторону.

– Прошу прощения, но… это бесплатные образцы?

Я улыбнулась.

– Угощайтесь.

Он нерешительно шагнул вперед.

– Как вкусно! Попробуй, – сказал он мужчине рядом, которого я приняла за его партнера. – Это просто замечательно.

Хамсин улыбнулась им краешком рта.

– Я готова пить его с утра до ночи!

На ее лицо легли лучи света.

– Можно попробовать?

К нам подошла молодая женщина с младенцем в слинге и взяла брошюру.

– Это ваш магазин? Xocolatl?

– Не мой, но моего друга. Мы скоро откроемся.

– Будете продавать горячий шоколад?

– И кое-что еще.

– Какая прелесть. Ого, это что, торт?

Люди с корзинами для покупок, люди с малышами в колясках, люди выгуливающие собак, туристы в поисках сувениров. Я узнала несколько своих завсегдатаев из La Bonne Mère: месье Жоржа, Маринетт, Родольфа. Мужчина с потрепанным рюкзаком, который явно провел не одну ночь на улице, робко взял бумажный стаканчик.

– Я не могу себе позволить дорогой шоколад.

– Ничего страшного. Вот, возьмите кусочек торта.

За моей спиной Стефан наполнял все новые стаканчики.

– Кстати, мы все делаем сами. Прямо из какао-бобов. А вы знаете, что шоколад старше, чем христианство?

Маринетт покосилась на меня.

– Так вот чем ты теперь занимаешься? Ты сама испекла торт?

Я кивнула.

– Попробуй.

– Мне не стоит.

Я заметила, что она все равно взяла кусочек.

– Я думала, только кофе делают из зерен, – сказала девочка лет девяти с копной кудряшек и яркими, как ягоды, глазами.

– Шоколад тоже. Хочешь на них посмотреть?

Я указала на миску с жареными какао-бобами на прилавке.

– Вот так они выглядят в самом начале. Понюхай. Они пахнут шоколадом.

Вскоре от торта с ганашем ничего не осталось, а вокруг фургона собралась небольшая толпа. Они пили горячий шоколад из бака и слушали, как я рассказываю истории, которые узнала от Ги.

А вы знаете, что такие вот какао-бобы когда-то использовали в качестве денег?

А вы знаете, что император ацтеков Монтесума пил по пятьдесят чашек шоколада в день?

А вы знаете, что аромат шоколада поднимает настроение и снимает стресс?

Каждый посетитель получал в подарок капельку счастья. Маленькие радости, скромные удовольствия, вкус чего-то сладкого и непривычного. Магия может принимать самый разный облик. Иногда это слово, улыбка, огонек свечи в темноте. А иногда что-то более простое, например стаканчик горячего шоколада.

Конечно, я знаю, что это опасно. Я не привыкла выставлять себя напоказ. Но если Хамсин может прятаться на самом видном месте, подстраиваясь в зависимости от обстоятельств, смогу и я. Шоколадный фургон, бизнес, магазин – все это в своем роде маскировка. И я чувствую себя в безопасности на Але-дю-Пьё. У нас есть стены. Свой дом. Надежда на будущее. Мы можем здесь остаться, говорю я себе и впервые осмеливаюсь в это поверить. Я могу остаться здесь и быть Вианн. Могу быть частью этого мира.

Маленькая Анук внутри меня согласна. Я чувствую ее внутри. Она изучает окружающий мир. И я меняюсь, я уже изменилась. Мой живот заметно округлился. Мышцы стали мягче и податливее. Обоняние обострилось, а вкус стал еще тоньше. Мне снятся цветные сны. Мне снятся запахи. Мне снишься ты шести лет с глазами цвета грозового фронта. Мне снится, как ты босиком плещешься у реки на мелководье. Мне снится, как ты дуешь в пластмассовую трубу, одетая в ярко-красное пальто. Мне снится, как ты бегаешь и смеешься со стайкой детей. И мне снится Эдмон Мартен, который сидит где-то на кухне и ждет, когда я его найду. Где он сейчас? Здесь, в Марселе? Знает ли он, что я зову его? Слышит ли мой голос в своих снах? И если слышит, то откликнется ли?