3 декабря 1993 года
Это очень простое блюдо. Все, что нужно, – это лук, мука, оливковое масло, анчоусы, оливки, сливочное масло и свежий розмарин, какой растет на каждом заднем дворе. Даже в отсутствие Луи, не успев сбегать на рынок, я нашла бы эти ингредиенты в его поредевших запасах.
Лоик ужасно мне обрадовался. Он был в зале с Эмилем и парочкой завсегдатаев, которые заглянули позавтракать и справиться о здоровье Луи. На стойке стояли кофейник, хлеб и тарелка с круассанами. Маринетт сказала:
– Мы скучали по тебе. Эмиль и носа не кажет на кухню.
– Я сказал, что могу помочь, – возразил Лоик, – но Эмиль велел подождать Вианн. Сказал, что я устрою бардак, если сам начну готовить. Вианн, разве это честно? К тому же там и так бардак. Луи правда всем этим пользуется? Это мамины вещи?
При виде меня Эмиль затушил свою Gitane.
– Слава богу, ты пришла! – с жаром воскликнул он. – В жизни не встречал таких болтунов! И люди без конца заходят, чтобы узнать, как дела у Луи. Я говорю им, что звонил в больницу. Похоже, он идет на поправку.
– Хорошо, – с улыбкой сказала я. – Я рада.
Эмиль хохотнул.
– Я тоже. Мальчишка донимал меня, пока я не позвонил. Может, заберешь его отсюда? С ним очень утомительно. Как с собакой.
– Я ему нравлюсь, – сообщил Лоик.
– Я знаю. Ну что, хочешь посмотреть на кухню своей матери? Готовить со мной по рецепту из ее кулинарной книги? Использовать те же инструменты, что она?
Карие глаза вспыхнули от волнения.
– Да! Пожалуйста! Давай приготовим…
Я обвела взглядом завсегдатаев. Они наблюдали за нами с хорошо знакомой смесью настороженности и любопытства.
– Сегодня мы подадим обед для всех желающих, – сказала я. – Мы с Лоиком будем помогать Эмилю, по крайней мере, пока Луи не вернется. Так что сообщите всем: бистро открыто. Сегодня мы готовим…
– Писсаладьер!
Пока я замешивала тесто, Лоик чистил, резал и карамелизовал лук. Он взял кастрюльку с медным дном и одну из деревянных ложек Марго. За годы использования ложка покрылась зарубками и обгорела. У парня талант. Это было видно по тому, как он держит разделочную доску, кухонные ножи, медную кастрюльку. В рецепт он не смотрел, но читал пометки матери на полях, неуклюже и сосредоточенно водя по словам пальцем.
– Сердцу боль полезней, чем желудку. Что это значит?
– Это цитата, – объяснила я. – Из «Сирано».
Я рассказала, что его мать обожала Эдмона Ростана – автора пьесы о человеке, который считал себя слишком некрасивым, чтобы его любили.
– Слишком некрасивым, чтобы его любили? – повторил Лоик.
Какое-то время он работал молча. Затем произнес:
– Один мальчик в школе сказал, что я слишком отличаюсь от других, чтобы нормальные люди меня любили. Поэтому родители меня и отдали.
Я взглянула на него.
– Это не так. Он просто хотел тебя обидеть.
Лоик неуверенно кивнул.
– Но я действительно отличаюсь. Родители говорят, что я особенный. Другие тоже так говорят… как будто это что-то плохое.
Я закусила губу. Мне столько хотелось ему рассказать! Вместо этого я показала ему альбом; его имя под отпечатком стопы. Эдмон Лоик Бьен-Эме Мартен.
– Это имя дала тебе мать, – сказала я. – Бьен-Эме. Любимый.
Лоик долго смотрел на страницу.
– Жаль, что я не успел с ней познакомиться, – наконец сказал он с тоской.
– А чем ты, по-твоему, сейчас занимаешься? Ты как раз знакомишься с ней. Она здесь, в своих книгах и рецептах. В кастрюлях и сковородках, которые она использовала. На улице, в своем саду.
Я показала ему пучок розмарина, который сорвала у задней двери; от него пахло сладостью и чем-то давно ушедшим.
– Она его посадила. А ты теперь используешь, чтобы приготовить пирог по ее рецепту.
Внезапно я вспомнила Хамсин и ее ароматное саше.
– Положи несколько стебельков в одежду в своем шкафу, – посоветовала я. – Это поможет тебе помнить.
К этому времени лук был готов, а тесто поднялось и стало пышным. Эмиль дремал рядом со стойкой в квадрате зимнего солнца. Лоик снял лук с огня. Его запах был сложным, глубоким и сладким.
– Теперь оливки и анчоусы.
Пока он раскладывал поверх теста оливки, филе анчоусов, кристаллы морской соли и иголочки розмарина, я достала из сумки шоколадную приправу, которую захватила с собой с Але-дю-Пьё. Она подходит почти к любому блюду: ее вкус может быть тонким или насыщенным, соленым или горьковато-сладким – все зависит от того, с чем ее сочетать. Этому блюду она придаст вкус дыма, подумала я, древесного дыма и паприки. Травы от душевной маяты. Ласковая улыбка Маргариты.
– Что это? – спросил Лоик, у которого обоняние, похоже, не менее тонкое, чем у меня.
– Смесь специй.
Я протянула ему баночку.
– Это…
– Шоколад! – радостно воскликнул Лоик. – Шоколад и что-то еще. Чили, кардамон и… кумин?
– Почти. Бадьян. Подходит почти к любому блюду. Давай. Попробуй.
Он вытряхнул немного смеси на ладонь и посыпал ей пирог.
– Мне нравится, – сказал он. – Моя мама ее использовала?
Я кивнула.
– Думаю, да.
Его широкая улыбка была открытой, без тени смущения. Что подумал Луи, когда увидел ее? Его сердечный приступ был вызван потрясением от встречи с сыном? Я поставила писсаладьер в духовку, пока Лоик нарезал спелые томаты в деревянную салатную миску.
– Ты шеф-повар? – спросил он.
– Нет, я работаю в chocolaterie.
– Ого!
Карие глаза широко распахнулись.
– Вот здорово! А можно посмотреть?
– Завтра.
3 декабря 1993 года
К полудню бистро начало заполняться людьми, как всегда. Пришли все наши завсегдатаи – Амаду и месье Жорж, Маринетт, Родольф, Тонтон и его пес Галипетт. Те, кто не видел Лоика во время завтрака, поглядывали на него с любопытством. Но Лоик, похоже, неуязвим для осуждающих взглядов и шепотков. Он смотрит на мир широко открытыми глазами и все время задает вопросы:
– Вам нравится писсаладьер? А я помогал его готовить. Мы с Вианн испекли мадлен. И еще будет горячий шоколад.
Тонтон строго посмотрел на него.
– Ты должен подавать еду, а не разговаривать о ней.
– Извините, – сказал Лоик. – Это ваша собака?
Он встал на колени, чтобы погладить Галипетта, который зарычал от непривычки к вниманию.
– Я ему не нравлюсь, – огорчился Лоик.
– Ему никто не нравится, – сказал Тонтон.
Лоик еще раз погладил собаку.
– Хороший мальчик, – похвалил он. – Просто тебе об этом раньше не говорили.
Галипетт попробовал зарычать еще раз, но вышло неубедительно. Он перекатился на спину и лизнул руку Лоика.
– Я же говорил, что ты хороший мальчик!
На Лоика совершенно невозможно сердиться. Во многом он напоминает мне Ги своей открытостью, своим восторженным энтузиазмом. Эмиль ел писсаладьер, не сводя глаз с Лоика. Его цвета клубились водоворотом тревожных зеленых и настороженных желтых оттенков. Я чувствовала, как в нем рождается нечто новое – странная и доселе незнакомая способность любить.
– Это ты приготовил? – спросил он у Лоика.
Лоик кивнул.
– Неплохо. Но это простое блюдо. Вианн начинала с буйабеса.
– Ох уж эта ужасная mouli!
Я засмеялась над воспоминанием.
– Врагу бы такого не пожелала. И как только новый помощник с ней справился?
Эмиль пожал плечами.
– А никак.
– Поэтому ты все еще здесь?
Он снова пожал плечами.
– А куда мне идти?
Лоик отправился на кухню, чтобы приготовить шоколад. Он прекрасно знает, что нужно взять: цельное молоко, сахар, шоколад. Я показала ему, какую кастрюлю лучше использовать, какой деревянной ложкой удобнее помешивать. И, конечно, нужно положить большую щепотку шоколадной приправы из баночки. Травы от душевной маяты. Попробуй меня. Отведай. Вкуси.
Аромат шоколада начинает наполнять дымный воздух бистро. Он пахнет зимними вечерами у камина, зефирными закатами, снежками и смехом. Лоик готовит это элементарное блюдо на свой лад, но это кухня Марго, и здесь ощущается ее присутствие. Я почти вижу, как меняется освещение, цвета сливаются, карты ложатся на свои места. Блики света поднимаются с пола, как пузырьки в аквариуме.
– Горячий шоколад готов.
По залу прошел общий вздох – еле слышный, но ощутимый. Ммммм.
– Мне его не хватало, – сказала Маринетт. – Я пробовала приготовить его на твой лад, Вианн, но получалось совершенно не то.
– Я не прочь выпить чашечку, – сообщил Тонтон, который кормил пса кусочками сахара. – На улице холодно. Мне нужно набраться сил.
Один за другим завсегдатаи протягивали чашки. В этом таинственном свете они напоминали детей, которые любуются фейерверком, запрокинув восхищенные лица в отблесках разноцветных огней. Лоик разливал горячий шоколад, сияя от удовольствия. Он как раз отправился на кухню за мадлен, когда дверь бистро распахнулась, впустив запах моря, машинного масла и горящего дерева. Вошел мужчина. На мгновение я увидела его силуэт на фоне двери – фигуру в темном пальто.
– Луи!
Все повернулись к нему, когда он вошел в зал, и я увидела его реакцию на атмосферу и уютный запах шоколада.
– Я так рада, что ты вернулся. Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, – холодно произнес он. – Врачи сказали, это просто стресс. Меня оставили в больнице, чтобы сделать анализы.
Он сардонически взглянул на меня.
– А ты, наверное, решила, что я при смерти?
– Мы все переживали за тебя, Луи.
– Что ж, как видишь, я в порядке.
– Эмиль присматривал за бистро. И…
Я увидела, как он помрачнел. Повисла тишина. Лоик стоял в дверях кухни с тарелкой мадлен.
– Кто пустил его на мою кухню?
– Лоик помогал нам, Луи, – сказала я. – Без него мы не справились бы.
– Мы приготовили писсаладьер, – сообщил Лоик с широкой открытой улыбкой. – Вианн кладет в него шоколад. А это шоколадные мадлен и…
Луи повернулся ко мне, пылая от злости.
– Это ты. Ты все подстроила. Разыскала его и решила заманить меня в ловушку.
– Луи…
Я взяла его за руку.
– Это твой сын. Он имеет право знать тебя.
Он отдернул руку.
– У меня нет сына. Кто бы он ни был – я не хочу его видеть. Не смей с ним дружить или вдалбливать ему дурацкие идеи. Поняла?
Я поняла. Я вижу тебя насквозь, Луи. Вижу огненное знамя, сплетенное из ярости и сомнений в себе. Но особенно отчетливо я вижу страх – страх человека, который боится чувствовать, потому что не рассчитывает на взаимность.
– Я поняла, – сказала я. – Ты боишься. Не надо. Люди любят тебя.
Луи хмыкнул.
– Какого черта ты лезешь? Все было хорошо, пока ты не явилась. У меня все было в порядке. Работа в кафе и спокойная жизнь. Какого черта ты явилась и все перевернула вверх дном?
– Перемена – единственный способ выжить, – сказала я.
– А если я не хотел ничего менять? Если просто хотел жить в доме, где мы были счастливы?
Я вспомнила о тарелке со щербинкой, подаренной на годовщину. Господи, благослови наш счастливый дом.
– Но вы же не были счастливы, – сказала я. – Она не была. Она мечтала о ребенке. Мечтала так сильно, что рискнула собственной жизнью. И теперь он напоминает тебе о жертве, которую она принесла.
– Хватит! – рявкнул Луи. – Занимайся своими делами. Я не глухой, знаешь ли. Я слышал о тебе и твоей матери…
Все уставились на меня. Маринетт приоткрыла рот; Эмиль оцепенел от волнения. Под его грубой внешностью скрывается такое же нежное сердце, как у Лоика.
– Моей матери? – тихо повторила я.
– Именно, – почти со всхлипом подтвердил он. – Думаешь, тебе все известно, Вианн? Если тебя и впрямь так зовут. Потому что человек, который искал тебя в тот день, когда ты сбежала в Тулузу, считал иначе. Кажется, он сказал «Сильвиан»? Сильвиан Кайю?
Земля ушла у меня из-под ног. Это имя – имя из газетных вырезок, которые мама хранила столько лет, – налетело, как внезапный порыв ветра, сбивший меня с курса и унесший к темному скалистому берегу.
– Что ты имеешь в виду?
Он усмехнулся и стал похож на свою древнюю mouli.
– Я имею в виду, что не только у тебя есть секреты. В день, когда ты сбежала, я волновался. Я сообщил, что ты пропала. От полиции не было толку, но ко мне зашел один человек. Частный детектив. Его нанял кто-то в Париже. Он искал Жанну Роша, женщину без определенного места жительства, которая может путешествовать в одиночку или с молодой женщиной. У него даже была фотография. Хочешь посмотреть, Вианн?
Он достал из бумажника черно-белую фотографию ребенка – девочки двух-трех лет – в летнем платьице и сандалиях. Малышка прижимала к груди плюшевого кролика, которого я узнала бы из тысячи.
Мольфетта.
– Вот видишь, Сильвиан? У каждое свое прошлое. Вот о чем тебе стоило бы подумать, прежде чем лезть в мое.
3 декабря 1993 года
К некоторым ударам не может подготовить даже самое сильное заклинание. Это был именно такой удар, разметавший мой карточный домик. Перед глазами все померкло; воздух застрял в горле, точно рыбья кость. Внезапно я начала задыхаться, а моя маленькая Анук металась внутри, пытаясь вырваться на свободу. Я снова оказалась в той исповедальне: хор пел, словно птицы под стрехой, пахло дымом и свечным воском, мой голос звенел в дрожащей темноте:
– Ты мне не мать! Убирайся!
Луи наблюдал за мной с болезненным удовлетворением. Я чувствовала, как он ликует, несмотря на собственное горе. За его спиной я видела смущенные и встревоженные лица Эмиля, Маринетт, месье Жоржа. Лоик тоже смотрел на меня, и глаза его были темными, как само будущее. У меня сжалось горло, мир поплыл перед глазами. Комната вращалась и сверкала, как елочный шар. Я сделала шаг назад от стойки и начала падать – все ниже и ниже – в бездну воспоминаний. Пахнет Рождеством: пряниками, печеньем с сахарной глазурью и пирогом волхвов; веет первым дыханием зимы, когда небо набухло снегом; вдали перекликаются колокола, над толпой прихожан висит шепот, а я сижу в исповедальне, мне восемь лет, и я уже принимаю решения, которые приведут меня к этому моменту осознания.
– Ты мне не мать! Убирайся!
– Верно. Я тебе не мать.
Я поднимаю взгляд, сидя в своем укрытии в глубине церкви. Дерево, темный дуб, подушки из кусочков темно-синего бархата. Это могла бы быть оперная ложа, если бы не запах ладана. Она одета в красное платье, а волосы у нее белоснежные, как у Санта-Клауса.
– Хамсин.
Ощущение облегчения захлестнуло меня. Так это просто сон! Я потеряла сознание в La Bonne Mère; где-то под сводами церкви мне чудятся знакомые голоса, похожие на шорох крыльев летучих мышей в темноте.
– Можешь называть меня и так, – сухо произносит она. – Имена отвлекают от сути. Твоя мать была Матерью в силу того, что она сделала, а не того, кем она была. Вопрос в том, кем станешь ты. Женщиной, которая седлает ветер, собирает куриные боги и меняет жизни щелчком пальцев? Или женщиной, которая платит за деяния своей матери? Ты станешь Вианн или Матерью?
Теперь, в исповедальне, я понимаю, какой выбор мне нужно сделать. Безопасность или зов ветра. Chocolaterie или дорога. Моя маленькая Анук на железнодорожной станции глухой ночью в каком-то безымянном городке или кухня с моими собственными ножами и полированными медными сковородками на стене? У каждого решения своя цена: свобода или истина.
– Но почему я должна выбирать?
У меня тоненький голосок, и я знаю, что это потому что мне восемь лет. Восемь лет, и я стою перед выбором, который ни один ребенок в этом возрасте не должен делать.
– Потому что мы выбираем свою семью, – отвечает она, и я понимаю, что это вовсе не Хамсин, а мама, моя милая мама с кудрями под платком и золотистыми искорками в глазах. – Мы выбираем семью, как я выбрала тебя, а ты должна принять собственное решение.
Выбирай.
Вианн или Мать. Мать или Вианн.
– Так нечестно, – прошептала я.
Теперь я чувствую запах краски, вижу размытые лица где-то в вышине, далеко от пыльного пола.
– Так нечестно. Я это не выбирала.
И все же я осознаю, что выбирала. Я решила быть здесь, подобно тому, как решила следовать за ветром. Жанна Роша, женщина без определенного места жительства, которая может путешествовать с ребенком. Я выбрала этот путь, эту жизнь. Выбрала любить ее, как она любила меня. И решила оставить позади все, что было мне дорого: Мольфетту, свой дом, своих родных. Почему я их бросила? Почему решила следовать за ветром?
– Вианн!
Это не голос Хамсин. Это молодой взволнованный голос. Он доносится издалека, из мира, где пахнет краской и пылью от штукатурки.
– Вианн! Очнись!
– Лоик.
Его круглое лицо вспотело от тревоги. Луи стоял за ним, и я впервые уловила сходство между ними: два лица, молодое и старое, рядом, словно фазы луны. На мгновение я подумала о маме, о ее резких чертах, столь отличных от моих; и все же за годы странствий мы стали похожи. Ты не моя настоящая мать, сказала я, и все же я никогда в это не верила. Мы выбираем свою семью, говорила она. Мы заявляем свои права на тех, кого любим.
Анук. Я обхватила руками живот, где она спала, такая мягкая и тихая. Жанна Роша, женщина без определенного места жительства. Наверное, они выслеживали нас много лет. У них водились деньги. Им нужна была я. Чтобы узнать, чтобы любить, чтобы вернуть. Но чтобы принять свою новую семью, я должна отвергнуть прежнюю. А дальше что? Постоянные проверки? Пристальное внимание прессы? Бесчисленные вопросы, бесчисленные иллюзии, которым нужно соответствовать? Что от меня останется, когда все возьмут себе по кусочку? А если они узнают, что я жду ребенка? Ее они тоже заберут?
Я попыталась приподняться.
– Не двигайся, – сказал Луи. Его цвета снова изменились, и он больше не злился; его лицо напоминало карту выжженных уголков души. – Не двигайся, Вианн.
– Мне нужно идти.
– Я вызываю скорую, – сказал Луи.
Его лицо было пепельно-серым.
– Не надо скорую. Не надо врача.
Больница – это бумажный след, письменное свидетельство существования. Потом будет намного сложнее исчезнуть. Моя мать всегда это знала. Я кое-как поднялась. Горло стискивал невидимый кулак. Я видела лица друзей, окруживших меня, вдыхала горячий запах крови и шоколада.
– Мне не нужна помощь. Со мной все в порядке, – заверила я. – Мне просто нужно вернуться домой.
3 декабря 1993 года
Я вслепую нашарила путь наружу, где уже садилось солнце. Гирлянда огней вокруг холма, такая же цепочка огней вдоль туманной гавани. Я вдохнула всей грудью соленый воздух и едва не налетела на Хамсин, которая ждала у La Bonne Mère. Ее волосы под капюшоном зимнего плаща напоминали ком сахарной ваты.
– Я пыталась предупредить тебя, Вианн, – сказала она. – Перемена – это дверь, которая открывается в обе стороны. За то, что мы делаем, за то, кто мы есть, нужно платить.
Я знаю. Моя мать верила в это. Но я думала, что смогу этого избежать. Я…
– Ты думала, что сможешь убежать от самой себя? Сможешь, но придется сделать выбор. Звездное небо или теплый очаг. Ветер, качающий колыбель, или четыре стены и домашний уют.
Она вздохнула.
– Тебе будет сложно путешествовать с ребенком. Вечные поиски пропитания, постоянная необходимость думать на шаг вперед. Вместо крепкого дома – замки на песке. Ты будешь исполнять чужие мечты, но твоя собственная так и не сбудется. Тебе придется менять имя в каждом городе и все время быть начеку. Ты действительно этого хочешь?
– Почему я должна выбирать? – спросила я. – Почему я не могу жить как все?
– Потому что ты не такая, как все. Ты можешь решать, кем быть. Но кем ты станешь – Вианн или той другой девочкой, которую похитили в Париже?
Я глубоко вдохнула зимний воздух. Пахло ладаном, сосновыми дровами, ярко освещенными домами вдоль улицы и Рождеством, теплыми одеялами и волшебством первого снега. Маленькие радости. Невинные мечты. Неужели это нам не позволено?
– Ну конечно, позволено, – заверила Хамсин. – Но во всем должен быть баланс. Если ты его нарушишь, все рухнет.
– Какой баланс нарушила моя мать? Почему ей пришлось заплатить?
Она улыбнулась.
– Она захотела получить тебя. Эту цену платит каждая мать.
– Мою мать преследовали демоны, – сказала я. – Они наводняли мое детство. С моим ребенком все будет по-другому. Я буду другой.
Она печально улыбнулась.
– Ты хочешь, чтобы твой ребенок был в безопасности. Это похвально. Но тебе не сидится на месте, совсем как твоей матери.
– Ты не знала мою мать, – сказала я.
– Разумеется, я ее знала, – возразила Хамсин. – Точно так же, как знаю тебя. Такие, как мы, всегда знают друг друга, Вианн, даже когда маскируются.
– Такие, как мы? Что ты имеешь в виду?
Еще одна грустная улыбка.
– Ты знаешь что. Мы всегда были здесь. Мы повсюду. Чужаки. Те, кто не вписывается. Те, кто видит более широкую картину. Те, кто отличается от других. Иногда разница бросается в глаза. Иногда ее с трудом можно уловить. Но они это чувствуют. Знание. Сияние.
– Я ничего не знаю, – сказала я.
– Ты видишь в душах других людей. И слышишь голос ветра. Ветер знает, кто ты, Вианн. Мать узнает своих детей. Уже много месяцев она зовет тебя, просит сделать выбор. Ты станешь Вианн или той другой девочкой? Ты заявишь права на свое дитя или заплатишь цену, которую твоя мать не смогла заплатить?
Я заметила в светло-голубом небе два пересекающихся следа от самолета. Похоже на руну Gebo, «дар». Она напомнила мне о Ги, и Махмеде, и всех друзьях, которых я завела в Марселе. Я не могу их бросить. Я должна завершить то, что начала. Должна помочь им еще один раз.
– Я делаю это ради своей дочери, – сказала я. – Чтобы ее жизнь была другой.
Снова эта мягкая тревожащая улыбка.
– Ты дала ей имя, Вианн. Ты дала имя себе. И тем самым сделала выбор. Сила и путь ветра. Он зовет. Ты отвечаешь. Теперь это твой путь. Отказаться от него – все равно что отказаться от себя и от сделанного выбора.
– Я не верю в это.
– Ветру все равно, во что ты веришь. Он лишь делает то, что должен.
3 декабря 1993 года
Каким-то чудом я смогла вернуться домой. Дом. Снова это слово, полное опасных обещаний. В спешке я забыла пальто, а ветер внезапно стал холодным и колючим, и рождественские огоньки на улицах выглядели совсем маленькими и тусклыми на фоне темноты. Но когда я c отчаянно колотящимся сердцем добралась до Xocolatl, то обнаружила, что витрина ярко освещена, а подоконник и полки с шоколадом украшены эльфийскими огоньками. Завернутые в целлофан и мерцающие, как сундук с пиратскими сокровищами, золоченые горы мандьян, трюфелей, розовой помадки и santons de Margot словно светились изнутри, а над ними возвышалась фигура Доброй Матери, которая была намного крупнее фигурок в магазине. Одна ее рука была воздета в благословении, другая прижимала к груди младенца Иисуса. На ней был плащ из самого темного шоколада. Вокруг тарелок и баночек были расставлены фигурки оригами: маленькие угловатые бабочки, журавли, рыбки и кролики из разноцветной бумаги. Я узнала руку бабушки Ли, представила, как ее ловкие старые пальцы складывают чудеса из бумаги.
Я открыла дверь. Стефан поправлял шоколадные фигурки поменьше в стеклянной витрине. Каждая была завернута в целлофан и изящно перевязана лентой. Он поднял взгляд и улыбнулся.
– Заходили девочки из Happy Noodles, помогли с украшениями. Бумажные штучки – это их идея. Как тебе? Нравится?
Я испытала неожиданное чувство потери, как будто у меня отняли что-то незначительное, но очень дорогое сердцу. Затем я улыбнулась.
– Идеально, – сказала я. – Вы прекрасно справились без меня.
Он вгляделся в меня.
– Все в порядке? Ты выглядишь немного…
– Все хорошо. О Ги ничего не слышно?
Он покачал головой.
– Если он не явится, придется начинать без него. Ничего страшного; у нас все продумано. Шоколадный фонтан привезут к десяти. Саксофониста ждем к половине первого. Обогреватели установлены, на случай если людям нужен будет повод остаться. Все готово. Ты будешь встречать гостей, а мы с Махмедом будем на подхвате. Миссис Ли и ее дочери тоже вызвались помочь. Мы справимся. Поверь.
Стефан так хочет, чтобы все получилось! Я вижу это по его лицу, по добродушной улыбке, полной надежды. Он вложил в этот проект больше сил, чем мы все, и отчаянно хочет добиться успеха. Но мое время истекло. Черный Человек стоит у двери. Я подумала о мужчине, который беседовал с Ги. Не он ли говорил с Луи? И зачем ему понадобилась Сильвиан Кайю, которая столько лет провела в тени?
Моя маленькая Анук совсем притихла и крепко прильнула к моему сердцу, как обещание. Я не сделала ничего плохого. Мне приходится напоминать себе об этом. Но если я позволю ему поговорить со мной, что мы можем узнать? Пока что Сильвиан Кайю всего лишь призрак из стопки газетных вырезок. Даже фотография, которую мне показал Луи, может оказаться простым совпадением. Плюшевые кролики очень похожи друг на друга. Как и маленькие дети. Но стоит открыть эту шкатулку с секретами, и кто знает, что выплывет на свет. Жанна Роша, женщина без определенного места жительства. Может путешествовать с ребенком. Только представьте себе боль от потери ребенка. Представьте себе невыносимое одиночество. Представьте, каково просыпаться каждый день, зная, что кто-то украл твою дочь. Но признать одну семью означает отказаться от другой. Как я могу так поступить с мамой после всего, что она для меня сделала?
Конечно, Стефану я ничего не сказала. Я не могу уйти в отсутствие Ги. Не могу бросить своих друзей в этот момент истины. В магазине все готово. Контрольный список на утро – шоколадный фонтан, подарочные пакеты, открытки, три торта и мадлен к горячему шоколаду – проверен трижды. На ужин был остывший маленький киш, простой салат, оливки, сыр. Махмед ел с нами, но молчал; отсутствие Ги давит на всех. Я вернулась в свою комнату и в отчаянии разложила карты, но все казалось бессмысленным, и мне постоянно выпадали две карты: Перемена и Смерть. В конце концов я уснула прямо на покрывале в окружении карт, а когда очнулась, еще не вполне стряхнув остатки сна, под звон колоколов Нотр-Дам, то с трудом смогла вспомнить, где я и что здесь делаю.
4 декабря 1993 года
По традиции праздник Святой Варвары знаменует начало рождественского сезона. Канебьер сверкает огнями, на ярмарках продают сантоны, на площадях стоят елки, и в каждой витрине Марселя красуются лучшие товары. У Нотр-Дам появится вертеп, и все пекарни на Панье будут продавать традиционные мешочки с пшеницей, которую нужно прорастить и посадить, чтобы ростки появились к грандиозному празднованию Сочельника. Мы работали что есть сил ради этого дня. Много часов упорного труда, от сортировки груд какао-бобов до изготовления разных шоколадных конфет. Теперь все готово, но меня терзает мрачное предчувствие. Так много поставлено на карту! Так много вариантов развития событий! Мы лезли из кожи вон, чтобы нас заметили, и теперь я пригвождена к месту в лучах прожектора.
Кыш, кыш, пошли прочь. Все получится. Иначе и быть не может.
Я встала и оделась с непривычной для себя тщательностью: летнее платье, зимние ботинки. Стянула волосы в практичный хвостик, умылась холодной водой. Светало. С океана дул колючий ветер. В воздухе чувствовалось возбуждение, как будто вот-вот пойдет снег. Небо отливало розовым – отражение рождественских огней, которые, словно фрукты, свисали над кварталом Панье. Слегка приободрившись, я спустилась, чтобы приготовить завтрак, и обнаружила, что Стефан уже пьет кофе за столом.
– Не мог уснуть. Сходил за круассанами.
Я улыбнулась и взяла булочку. Меня больше не тошнит по утрам, но завтрак лучше не пропускать.
– Ты готова? – спросил Стефан.
– Мы все готовы.
Раздался скрип двери, и вошел Махмед в фартуке. Его волосы были стянуты в пучок.
– Меньше двух часов до открытия. Все готово. Механизм запущен. Теперь нам нужно лишь немного магии.
В любое другое время это прозвучало бы как шутка, но сегодня его лицо было непроницаемо. Если здесь и была магия, то она заключалась в вере Ги в нас, в его страстной любви к шоколаду и уверенности в нашем успехе.
– Мать говорила, что нам нужно творить свою собственную магию, – сказала я. – Держи.
Я добавила в кофейник щепотку шоколадной приправы, налила всем по чашке. Махмед пил медленно, глядя сквозь поднимающийся пар полузакрытыми глазами. Я сложила пальцы в знак, чтобы вытянуть искру из стылого воздуха, но в нем не было ни чар, ни красок, не считая рождественских огней.
– Насчет Ги так ничего и не слышно.
Махмед пожал плечами.
– Ничего, сами справимся.
Я кивнула.
– Конечно. А когда он вернется…
Я помедлила, вспомнив Ги в его тулузском обличье: элегантный костюм, зачесанные волосы. В таком виде он чувствовал себя не менее уверенно, чем в гавайских рубашках и соломенной шляпе. Какой из Ги вернется к нам? Шоколатье или чужак?
Если он вернется. Никто этого не произнес, но слова повисли в воздухе, как крошечные жалящие насекомые. Я налила себе еще кофе и ела круассан, мечтая, чтобы все поскорее закончилось.
Стефан достал из кармана мешочек из марли.
– Семена пшеницы, – робко пояснил он. – Их нужно посадить сегодня.
– Зачем? – удивился Махмед.
– На удачу, наверное. Мы всегда их сажали…
Он на мгновение умолк.
– …когда я жил со своей семьей.
Он взял блюдце.
– Вот, смотри.
Он осторожно открыл мешочек, высыпал семена на ладонь и смочил марлю.
– Теперь нужно разложить семена по трем кучкам во имя Троицы и подождать, пока они прорастут.
Он достал из буфета стеклянную миску и накрыл ей блюдце.
– А это зачем?
– Для тепла. И чтобы Помпонетт не съела.
Он протянул руку вниз и погладил кошку, которая рыскала под столом. Помпонетт хрипло замурлыкала, и Махмед едва не улыбнулся.
– Вот как.
Мне нравится эта традиция. В ней скрыта надежда. Мечта о лучшей жизни. В Сочельник ростки напомнят нам, что созидание требует времени, но любовь и тяжкий труд способны творить чудеса. Я подумала о розе в саду Хамсин, о розе с моим именем, Вианн. Я тоже могу расти. Благодаря любви и тяжкому труду я смогу расти и процветать.
4 декабря 1993 года
В десять часов колокола Bonne Mère возвестили окончание службы и открытие магазина. Стефан вышел, чтобы поставить таблички в конце переулка: «Добро пожаловать в новую chocolaterie! Вход свободный!» После пасмурного рассвета выглянуло солнце; воздух был хрустящим и сверкающим. Мы ждали – Махмед в мастерской, Стефан в переулке, я в торговом зале – и почти дрожали от надежды и тревоги.
В десять пятнадцать я подперла дверь, чтобы потенциальные клиенты видели, что мы открыты. В десять двадцать пять снаружи раздались какие-то звуки, но оказалось, что это Стефан зажигает уличные обогреватели по бокам парадного входа. С ними стало еще уютнее. Все выглядит таким уютным! У стойки выстроились стулья, чтобы люди могли присесть. В глубине – смотровая площадка, с которой видно, как готовят шоколад. За прилавком, на стойке, горячий шоколад, три торта под стеклянными cloches, горка шоколадных мадлен. А покупателей нет. Почему они не заходят? Все же так хотели посмотреть на новую chocolaterie! Почему никого нет? Что я сделала не так?
Десять тридцать пять. В переулок заходит женщина. Ей лет пятьдесят, а то и больше, седые волосы, серое пальто цвета дождя. Я увидела, как она заглядывает в окно, переходит улицу, чтобы подойти поближе. Огни витрины отражаются в ее голодных глазах.
– Заходите, – позвала я. – Выпейте чашечку шоколада.
Она посмотрела на меня с недоверием. Я узнала ее: она приходила к нашему фургону. Одна из тех, кто, по мнению Махмеда, никогда не станет нашим клиентом. Она не разговаривала с нами, только брала свой маленький бумажный стаканчик и ныряла обратно в толпу, как будто боялась, что ее обвинят в краже. Она подошла поближе; я увидела, как в ее взгляде блеснуло сомнение. Она не покупает шоколад. Она живет в приюте для женщин и убирается в дешевом отеле, чтобы заработать на жизнь. Но я все равно знаю, что ей понравится моя фиалковая помадка в темном шоколаде. Она напомнит ей о том, что казалось забытым.
– За счет заведения, – сказала я. – Заходите. Добро пожаловать!
Она вошла с настороженным видом, точно бродячая кошка, которая чует подвох. Я улыбнулась и налила ей горячего пряного шоколада. Она взяла его почти с опаской, держа фарфоровую чашку с преувеличенной осторожностью.
– Правда, красивая? – спросила я. – Все чашки и блюдца непарные, поэтому Стефан купил их за бесценок на блошином рынке. Такой шоколад люди пили триста лет назад: сладкий, приправленный ванилью, мускатным орехом и гвоздикой.
Женщина пила свой шоколад, и мне показалось, что ее черты немного разгладились.
– Это вы приезжали в шоколадном фургоне, – сказала она. – Я сперва засомневалась. Здесь так…
Она обвела взглядом зал. Я видела, что она смотрит на фигурки Девы из темного шоколада с подчеркнутыми более светлым шоколадом чертами лица, на стеклянные витрины с подносами сосков Венеры, золоченых мандьян, кокосовых шариков, ореховых завитушек. И на блюда с santons de Margot – шоколадными младенцами в трех оттенках шоколада.
– Здесь слишком шикарно для меня, – призналась она, ставя чашку. – Я бы даже не знала, что выбрать.
– Выбирать необязательно, – сказала я. – Спорим, я угадаю ваши любимые?
Серебряными щипцами для сахара я достала из витрины фиалковую помадку.
– Поверьте, – сказала я. – У меня чутье.
Она нехотя взяла конфету. Я смотрела, как она ест шоколад, сперва опасливо, затем распробовав, наслаждаясь каждым мгновением. Она закрыла глаза. Я видела, что она пытается вспомнить…
Бабушкин дом по воскресеньям. Ее фиалковые духи. Ее рассказы. Запах одежды, которую не надевали уже сто лет: шелковых шарфов, платьев в блестках, танцевальных туфель и страусиных перьев; запах кедра и шелка; призраки былой светской жизни…
– О да, – тихо сказала она.
– Вы наш первый посетитель. Это за счет заведения.
Я положила в коробочку четыре фиалковые помадки, перевязала розовой ленточкой и вручила ей. Она ушла, словно ступая по воздуху, ее лицо светилось от воспоминаний.
– Она что-нибудь купила? – спросил Махмед из мастерской.
Я покачала головой. Он вернулся к работе. Его молчание было более гнетущим, чем любые слова.
4 декабря 1993 года
К одиннадцати к нам зашли еще трое, все – завсегдатаи шоколадного фургона. Двоим из них было за шестьдесят. У них был такой же взгляд, как у Стефана: выискивающий, где что можно раздобыть на халяву. Третий – молодой человек, который заглядывал к нам с женщиной и ребенком; на этот раз он пришел один, купил подарочную коробку ассорти, немного мандьян и шоколадную Деву. Я угостила всех троих горячим шоколадом, тортом с ганашем и santons de Margot за счет заведения. Махмед презрительно фыркнул; одна коробка много прибыли не принесет, сказал он, особенно учитывая, сколько сладостей мы раздаем бесплатно, но мне все же немного полегчало, как будто мир и впрямь может стать лучше, если нести в него добро.
В одиннадцать десять зашла бабушка Ли с Франсуазой и Карин, повздыхала у витрины с бумажными птичками и выпила горячего шоколада, пока девочки смотрели в окошко, как работает Махмед.
– Это так круто, – сказала Франсуаза. – Мне нравится смотреть, как он окунает фигурки в растопленный шоколад.
– А мне – как крутится машина. Настоящее волшебство, – отозвалась Карина.
Бабушка Ли выбрала четыре коробки: трюфели с зеленым чаем и три коробки ассорти.
– За счет заведения, – сказала я ей. – В благодарность за помощь всего вашего семейства.
Махмед за стеклом покачал головой, но ничего не сказал. В двенадцать привезли шоколадный фонтан. Я установила его на прилавок. Теперь посетителей должно прибавиться. Они обязаны начать приходить. К нам заглянули еще трое завсегдатаев шоколадного фургона: двое юношей и женщина с тремя пакетами для покупок. Все они смотрели на магазин с удивлением и опаской, будто опасались, что им здесь не рады.
– Я знаю, что вам понравится, – сказала я. – Заходите, попробуйте. За счет заведения.
Забавно, как легко это мне удается. Достаточно бросить беглый взгляд. Едва заметные переливы цвета в паре над кофейником с горячим шоколадом; воспоминание о счастье, мелькнувшее в бликах. За грубоватой наружностью этого мужчины скрывается нежная душа, ему понравятся абрикосовые сердечки с крошкой из фисташек. Его другу придутся по вкусу мандьян, а женщине – пралине. Одного за другим я провожаю их с чувством, будто сделала что-то важное; я пока не знаю, что именно, но семенам нужно время, чтобы прорасти.
А вот и первые ласточки из La Bonne Mère. Сладкоежка Маринетт, затем Родольф, который любит мои квадратики с чили, и наконец Тонтон и Галипетт. Пес обнаружил у прилавка Помпонетт и залаял. Кошка зашипела и взлетела на один из шкафов. Я утихомирила Галипетта куском завалявшегося круассана, налила гостям горячий шоколад и нарезала торт с ганашем.
– Как дела у Луи? – спросила я по возможности небрежно.
Тонтон и Родольф переглянулись.
– Ну… Ты же знаешь Луи. Подает обед. Вряд ли он заглянет сегодня.
– А Лоик?
Они снова переглянулись.
– Переночевал в бистро. Но Луи говорит, что на этом все. С него хватит. Сегодня мальчишка отправится домой, или его ждут серьезные неприятности.
Значит, Лоик провел в бистро все утро. Я прикрыла улыбку рукой.
– А что сегодня на обед?
– Буйабес. И тирамису на десерт.
Буйабес. Я снова улыбнулась. Кошмарная mouli! Интересно, как с ней справился Лоик, если, конечно, его пустили на кухню. Почему-то мне казалось, что пустили; у Лоика талант пробивать любые преграды.
– Мне коробку трюфелей, пожалуйста. И шоколадную Деву, – решительно сказала Маринетт. – Сделаю себе подарок на Рождество.
– А мне, наверное, лимонные дольки. И флорентин[18] для собаки.
– А мне – коробку вот этого.
Родольф указал на трюфели.
– А может, у меня есть подруга, – заявил он при виде удивления Тонтона. – Может, я хочу произвести на нее впечатление своим утонченным вкусом.
Я завернула покупки и перевязала разноцветными лентами. Воздух снова замерцал от поднимающегося пара и разноцветных огней. У меня отлегло от сердца – работает, подумала я, – и тут я увидела в переулке мужчину в черном. На вид ему было около восьмидесяти. Суровое лицо, белоснежные волосы под шляпой с широкими полями. Я думала, что он войдет, но он устроился у обогревателя, глядя, как люди приходят и уходят. Пришли еще четыре завсегдатая La Bonne Mère: Амаду, Элен из цветочной лавки, Анрио и мясник Андре, а также несколько туристов, которых легко было узнать по лондонскому, парижскому, брюггскому акценту. Пять коробок трюфелей, три Девы, несколько пакетиков santons. Саксофонист на углу, которого нанял Ги, собрал небольшую толпу, и мы вынесли горячий шоколад.
– Торжественное открытие! Заходите! Посмотрите, как мы делаем шоколад!
Стефан очень старается завлечь посетителей, но у Франсуазы и Карины с их сверкающими глазами и милыми улыбками получается лучше.
– Знаете ли вы, что шоколад употребляют в пищу уже пять тысяч лет?
– Знаете ли вы, что Монтесума пил по пятьдесят чашек шоколада в день?
Рядом с магазином мы поставили несколько маленьких столиков и стульев; под обогревателями тепло, и люди не прочь немного задержаться. Стефан предлагает человеку в черном чашку шоколада; тот берет и садится за столик, не сводя глаз с магазина. Сквозь открытую дверь струится аромат свежеприготовленного горячего шоколада – словно темная ласка плывет над узким переулком. Вывеска Happy Noodles заливает настенные росписи оранжевым и алым светом; все больше людей приходят посмотреть на магазин, восклицают при виде витрины.
Их так много, что я не сразу замечаю Хамсин, которая ждет немного в стороне. Ее глаза под шарфом мышиного цвета похожи на отполированные куриные боги. Я смотрю на других посетителей, но, похоже, никто не обращает на нее внимания.
– Ты пришла предостеречь меня еще раз? – спрашиваю я.
Она качает головой.
– Ты сделала выбор. Но я бы не отказалась от капельки шоколада.
Я наливаю ей чашку.
– За счет заведения.
Она пьет с закрытыми глазами.
– Превосходно. Знаешь, Вианн, мне этого здесь не хватало. Чувства общности. Это твоя заслуга. Ты сделала это место заметным. Заставила его сиять.
Я улыбнулась.
– Это всего лишь шоколад.
Она рассмеялась неожиданно молодо.
– Ты и сама в это не веришь. Ты открыла новый вид магии. Не такой, какой использовала твоя мать, а более нежный и сладкий. Смотри!
Она указала на дверь, у которой стояли трое людей.
– Вианн!
Неуклюжая округлая фигура метнулась ко мне. Лоик обнял меня.
– Здесь просто замечательно! Это твой магазин? А это что? Можно попробовать?
Внезапно тесное помещение до краев наполнилось Лоиком. Он бегал между стеллажами, восхищался витриной, затем замер у смотрового окна в благоговейной тишине.
– Обалдеть!
За его спиной Луи и Эмиль настороженно поглядывали на груды подарочных коробок, мешочки с nougatines и мандьян, шоколадных Дев в белых одеяниях и сверкающие букеты в целлофане.
– Эмиль! Луи!
Сердце сжалось от счастья, и я чуть не заплакала.
– Вы пришли!
Эмиль пожал плечами.
– Ты сказала, что это бесплатно.
Я засмеялась.
– Ну конечно!
Я налила ему чашечку горячего шоколада и положила на блюдце розовую помадку.
– А ты, Луи…
Сухой неодобрительный звук.
– Мальчишка очень хотел посмотреть. Не унимался хоть тресни. Он сказал, что не вернется домой, пока мы не зайдем сюда.
Стараясь скрыть улыбку, я налила ему шоколада. Он не стал его брать. Понизив голос, он сказал:
– Я понимаю, что ты хотела сделать, Вианн. Заметь, я не одобряю, но понимаю.
Я кивнула и подождала. Некоторым людям нужно время. Луи взял чашку и неохотно пригубил шоколад. Повеяло кардамоном, бадьяном, душистым перцем. Эта шоколадная смесь, подобно исповеди, вытягивает наружу проступки и страхи, обещает утешение перемен и покой отпущения.
Эмиль пока ничего не сказал, но я знала, что он внимательно слушает. Пламя, которое почти постоянно пылает вокруг него, стало ярче, но при этом теплее, сердечнее. Его дружба с Луи всегда была окрашена злостью, основываясь больше на общем опыте, чем на искренней симпатии. Но сегодня он другой. Возможно, его изменил Лоик. Или он чувствует перемену в Луи – неохотное прощание с прошлым.
– Ты думаешь, что знаешь меня, – сказал Луи. – Думаешь, что все знаешь о Марго. Но Марго никогда не была моей. Мы поженились, потому что она была беременна. И когда она потеряла ребенка на четвертом месяце…
Он понизил голос.
– Я был счастлив. Потому что я знал, что это не мой ребенок. Потому что я знал, что она любила другого.
Я снова подумала о маминых картах и о том первом раскладе. Двойка пентаклей. Перемена. Влюбленные, Шут, Отшельник, Шестерка мечей. И наконец я увидела нить, которая их всех объединяет. Не в парах, не в картах, а в цветах Эмиля и цветах Луи. История одной женщины и двух мужчин, которых связывает дружба, любовь, горе, надежда и ревность. Женщины, которая разочаровалась в мужчинах, якобы любивших ее, искала безусловной любви и нашла ее в материнстве…
– Ты идиот, Луи.
Мы оба повернулись к нему.
– Так вот что ты думал столько лет?
Луи недоуменно уставился на него.
– Это была всего лишь глупая ошибка. Мимолетная слабость, которая ничего для нее не значила. Она любила тебя. Она всегда любила тебя.
Луи долго молчал. Затем он произнес:
– Это она тебе сказала?
– Ей не нужно было ничего говорить. Я был там, Луи. Я знаю.
Магазин опустел. В нем оставался только Лоик, завороженно глядящий в окошко, как Махмед готовит шоколад. Хамсин тоже потихоньку ускользнула, хотя мне показалось, что я вижу ее снаружи в алом свете вывески Happy Noodles. Вечерело. Стефан поставил на столики чайные свечи. Из переулка доносилась печальная мелодия саксофона. Черный Человек сидел за своим столиком с чашкой горячего шоколада. Его лицо скрывала тень.
– Так это был ты, – наконец произнес Луи.
Его цвета были готовы распасться на части.
– Это был твой ребенок. Я не знал. Марго мне так и не сказала.
– Потому что это было неважно. Она любила тебя, Луи, даже когда ты пытался ее оттолкнуть. А теперь пытаешься оттолкнуть мальчика, которого Вианн с таким трудом разыскала.
Луи снова повернулся к мне.
– Зачем ты приехала сюда? – спросил он. – Мы были счастливы, пока ты не явилась.
– Нет, ты не был счастлив, – возразил Эмиль. – Ты был мертв, пока она не явилась. Теперь ты жив, а это бывает больно.
Луи молча разглядывал нас целую вечность. Его цвета перестали бурлить, их сменило что-то более глубокое, чем горе; возможно, даже более глубокое, чем любовь.
– Я сказал ему, что ты уже уехала, – почти прошептал он. – Тому человеку из Парижа. Частному сыщику. Я ничего ему не рассказал.
– Я в этом и не сомневалась.
Я протянула Луи коробочку santons de Margot. Эмилю – мешочек с розовыми помадками. Лоику – белую шоколадную мышку в шуршащей целлофановой обертке с длинной завитой ленточкой.
– Попробуйте. За счет заведения. Я знаю, что это ваши любимые.
4 декабря 1993 года
Когда они собрались уходить, уже стемнело. Торты и мадлен закончились, а горячего шоколада осталось не больше чашки. Саксофонист собрался и ушел домой, хотя посетители продолжали приходить и уходить, покупали рождественский шоколад. По моим подсчетам, мы уже продали сорок две шоколадные фигурки Девы, пять дюжин рождественских ассорти, восемьдесят мешочков santons и множество шоколадных мышек, сосков Венеры, мандьян и наборов рождественских десертов из шоколада[19]. Луи с большим трудом смог оторвать Лоика от окошка. Пришлось пообещать научить его готовить тапенад его матери. Прощаясь, я протянула Лоику речной камень с отпечатком стопы.
– Это тебе, – сказала я. – Помни: все мы оставляем свой след. Мы можем нести в мир добро, пусть даже по чуть-чуть.
Шесть сорок пять, пора закрываться. Человек в черном все еще сидит за столиком. Воспользовавшись затишьем в конце дня, он наконец встает и заходит. Конечно, я знала, что так и будет. Я много раз прокручивала это в голове. Его вопросы и мои ответы. Противостояние.
Он вошел: пожилой мужчина в костюме и дорогом пальто. Теперь, когда он подошел ближе, я вижу его умное живое лицо и удивительно яркие голубые глаза под темной фетровой шляпой. На вид ему около восьмидесяти, но он бодр и внимателен; костюм под зимним пальто оказался не черным, а угольно-серым.
– Добро пожаловать в Xocolatl! – воскликнула я. – Как насчет чашечки шоколада?
Человек в черном насмешливо усмехнулся, но принял чашку горячего шоколада и пил его, осматривая магазин. Я видела, как он скользит взглядом по подносам с дольками севильских апельсинов, мандьян, белой и черной нугой, финиками в шоколаде, трюфелями с чили, абрикосовой помадкой, наветт, пастилой из айвы, каллисонами[20] – сладкими соблазнами, засахаренными мечтами, крошечными осколками историй, которые лежат под стеклом подобно бабочкам и ждут своего часа.
Наконец он повернулся и сказал:
– Если вы будете угощать всех бесплатно, много не заработаете.
Я снова улыбнулась, несмотря на внезапный озноб.
– Нам нужно было привлечь к себе внимание. Мы не можем полагаться на волю случая.
– Почему? Марсельцы не любят шоколад?
Я попыталась объяснить, как трудно открыть бизнес в Панье, с каким сопротивлением мы столкнулись, как завоевывали доверие, рассказала о шоколадном фургоне, о многочасовой подготовке и о надежде, что сегодняшний день станет для Ги и Махмеда началом новой жизни.
– Для владельцев? – спросил мужчина в черном. – А вы кто?
– Друг, – ответила я. – Они дали мне работу, когда я в ней нуждалась. Научили меня всему. Знаете ли вы, что шоколад употребляли уже…
– Майя и ацтеки, – подхватил он. – А еще раньше – ольмеки и майо-чинчипе. Его корни уходят в глубину веков на тысячи лет, он намного старше Христа. Колумб – просто выскочка по сравнению с ним. Как и многие подобные ему.
Он улыбнулся.
– Простите. Я кое-что знаю о шоколаде.
Я скованно улыбнулась в ответ.
– Простите, я не расслышала, как вас зовут?
– А я и не говорил. Гислен Дюкасс. А вас?
– Вианн Роше.
– Вам подходит, – с улыбкой сказал он. – Кажется, в Le Petit Marseillais было написано иначе.
– Газетчики переврали наши имена. И решили, что я партнер Ги.
У него была неожиданно солнечная улыбка, которая освещала все лицо.
– Местные газеты… Что они понимают? Рад познакомиться, Вианн. Это очень необычный магазин.
Теперь он начнет задавать вопросы, подумала я. Где вы родились? Вы из Марселя? Вы когда-нибудь слышали о Жанне Роша? А о Сильвиан Кайю?
Вместо этого он спросил:
– А вам что больше нравится?
Он застал меня врасплох. Это мой трюк; никто еще не спрашивал, какой шоколад мне нравится.
– Дайте подумать… – произнес человек в черном и принялся изучать полки. Шоколад, засахаренные фрукты, нугатин… На мгновение задержался взглядом на трюфелях с зеленым чаем, на соленых пралине. Затем посмотрел на меня. В его голубых как море глазах плясали блики.
– Сперва шоколад вам не понравился, – сказал он. – Вы никогда его не ели. Но постепенно начали понимать. Его способность пробуждать былое; его темное и тревожное прошлое. Истории, которые он рассказывает о себе. Его многочисленные перевоплощения. Да. Это то, что нужно.
Он остановился у подноса с вишнями в шоколаде – вместе с хвостиками – и сказал:
– Думаю, это ваши любимые, Вианн Роше. Вам не всегда по вкусу темный шоколад, но в сочетании с вишнями рождается магия. Прокусите горькую шоколадную скорлупку, чтобы добраться до ягоды, пропитанной бренди. Подержите косточку на языке. Медленно покатайте ее по рту, как хранимую годами тайну.
Он улыбнулся и вдруг стал мне симпатичен, несмотря на то что мое сердце сжимала ледяная рука. Черный Человек обладал обаянием, которого я никак не ожидала в нем увидеть.
– Возможно, вы и правы, месье. А вам нравятся…
Золоченая нить в воздухе. Крошечная бастида на Гаронне. Не Вианн, но где-то рядом; мягкий свет, как бархатистый налет на абрикосе, небо, уходящее в бесконечность…
– Абрикосовые сердечки, – сказала я чуть дрогнувшим голосом. – Это ваши любимые.
Серебряными щипцами я достала конфету из застекленной витрины.
– Вот, попробуйте. За счет заведения.
Он снова улыбнулся; взял конфету.
– Кажется, я их никогда не пробовал. У моего поставщика таких нет.
– У вашего поставщика?
Я глубоко вдохнула. Голова закружилась. Я опустилась на стул за стойкой. Вдохнула соленый воздух, пропитанный ароматами ладана и Рождества. Он знает, кто я, подумала я. Он играет со мной. Каким-то образом он видит, кто я такая…
Черный Человек допил свой шоколад.
– Пожалуй, вы правы, – наконец сказал он. – Как называются эти конфеты?
– Абрикосовые сердечки.
– Я возьму коробку. Вот, сдачи не надо.
Мое сердце лихорадочно билось, пока я заворачивала его коробку с шоколадом и перевязывала лентой. Он играет со мной? У двери он повернется и скажет: «Я знаю, кто вы, Сильвиан Кайю. От прошлого не уйти».
Он взял коробку и улыбнулся мне.
– Еще раз спасибо, Вианн Роше. Передайте привет моему внуку. Всегда рад вложиться в процветающее дело. В конце концов, нам, выпускникам Академии лжецов, нужно держаться вместе.
И тогда я увидела у двери человека в гавайской рубашке и потрепанном пальто. Мое сердце взмыло ввысь, как ракета.
– Прости, что пропустил открытие, – сказал Ги. – Вижу, ты уже познакомилась с моим pépé?
4 декабря 1993 года
– Ги!
Стефан прибежал на мой крик, и мы бросились обнимать Ги. От него пахло старой шерстью, нафталином и chocolaterie.
– Где тебя носило? Мы все переживали, вернешься ли ты!
Он усмехнулся.
– Так легко вы от меня не избавитесь. Но у меня были дела в Тулузе. Отец позвонил мне на днях. Сказал, что или я приеду немедленно, или он лишит меня любой финансовой поддержки, включая мое содержание, а также вычеркнет из завещания.
Он умолк и посмотрел мимо меня на Махмеда, который вышел из мастерской и с каменным лицом стоял за прилавком. Волосы падали ему на глаза.
– Оказалось, кто-то прислал ему экземпляр статьи.
Махмед пожал плечами, но я чувствовала его напряжение.
– И что ты ему сказал?
– Сказал, что это чепуха.
Махмед едва заметно напрягся.
– Я сказал ему, что Вианн мне не партнер, – продолжил Ги, – но я все равно не хочу заниматься юриспруденцией.
Махмед все еще внешне не реагировал, но я видела, что его цвета меняются.
– И что он на это ответил?
Ги пожал плечами.
– Немедленно лишил меня содержания и велел убираться в Марсель.
Он улыбнулся своей старой знакомой улыбкой.
– Я больше не хочу притворяться, – сказал он. – Я сыт по горло чужими ожиданиями.
Он посмотрел на Махмеда.
– И я больше не хочу жить вполсилы. Я хочу жить по своим правилам, к чему бы это ни привело.
Я попыталась разглядеть тревогу в его цветах, но увидела лишь радость от освобождения.
– И… как же ты справишься? – наконец спросила я.
– Мы справимся, – сказал Ги. – Дедушка сказал, что вложится в наш бизнес. Сказал, что верит в то, что мы делаем. Хотел встретиться с тобой и посмотреть своими глазами. И это будет не подарок, а кредит, который нужно вернуть.
Он усмехнулся, глядя на Махмеда.
– Что скажешь?
Махмед пожал плечами.
– Что мы обанкротимся к Пасхе. А может, и раньше такими темпами.
Он улыбнулся, и его лицо преобразилось. Впервые за много недель я увидела прежнего Махмеда – искреннего, озорного, дружелюбного.
– Волшебные бобы, – сказал он. – Я в деле.