16 октября 1993 года
Ги ждал меня в фургоне. Стефан с Помпонетт сидели сзади. Пока я беседовала с Сесиль, Ги переоделся из делового костюма в мешковатые шорты и оранжевую гавайскую рубашку с цветами франжипани. Не считая свежей стрижки, он выглядел точно так же, как при нашей первой встрече, и мне стало слегка не по себе. Камуфляж, сказал он. Но зачем?
– Стефан попросил подбросить его до Марселя, – сказал Ги.
Я подумала о бидонвилях, и о торговцах сном, и о продавцах в Старом порту.
– Охота сменить обстановку, – пояснил Стефан, оскалив редкие зубы. – К тому же вдруг в гавани найдется работа.
Роксана и Пупуль уже ушли. Надеюсь, в приюте их примут. Я подумала о фургоне с чечевицей; о Бале и его матери; о бездомных, слоняющихся вокруг унылого вокзала. Внезапно мне захотелось поскорее уехать из города цвета пустынной розы, пахнущего отчаянием. Я соскучилась по ветру с океана, по утреннему гулу машин на Канебьер, по рынкам и торговцам рыбой в Старом порту, по кухне в La Bonne Mère. Я хотела назад в свою комнату, под шерстяное покрывало. К своим кастрюлям. Ножам. К своему кусочку неба. И к Эдмону, потерянному мальчику. Мальчику, которого я обещала найти.
– Сменить обстановку – это то, что надо, – сказала я.
Мы выехали на улицу.
В фургоне пахло какао, ржавчиной и мокрым шерстяным пальто Стефана. Маленький стеклянный амулет в форме глаза болтался на зеркале. Мы молча ехали по розовым улицам Тулузы, пока не добрались до лесов, полей и длинной серой полосы autoroute. Стефан, похоже, уснул; Ги смотрел на дорогу, и фургон тревожно гремел по мостовой.
Наконец я спросила его:
– Ги, как ты отыскал меня так быстро?
– Я же говорил, у меня много знакомых. Кроме того, Сесиль – друг семьи. Ты выбрала удачное место, чтобы потерять сознание, Вианн.
– Друг?
– Скорее клиент. Отцовская фирма помогла ей пару раз. Она была замужем за любителем распускать руки. С трудом развелась.
Он пожал плечами.
– Обычная история.
– Ваша семейная фирма, – протянула я.
Ги поморщился.
– «Лакаррьер, Морель». Ее основал мой дед со своим другом шестьдесят лет назад. Столп местного общества.
Я кивнула.
– Наверное, странно возвращаться сюда.
– Как фламинго влиться в стаю ворон.
Я засмеялась.
– Это объясняет стрижку и костюм. Я не сразу тебя узнала.
– Я сам себя с трудом узнаю.
Он улыбнулся.
– Здесь всегда так. Некоторые места не позволяют людям меняться. Это как вернуться в детство. Все тебя знают. Или думают, что знают. Все строят догадки.
Он молча вел машину мимо деревьев и полей. Наконец я спросила:
– Ги, а твоя семья знает, чем ты занимаешься? Они знают о Махмеде?
Пауза.
– Ну, не вполне, – сказал он. – Иногда проще маскироваться, чем быть собой.
Он улыбнулся.
– Поговорим об этом позже. А сейчас постарайся уснуть. Ты устала. Я все тебе расскажу в другой раз.
16 октября 1993 года
Когда мы добрались до Марселя, уже стемнело, и я ощутила приступ déjà vu. До сих пор моя жизнь была чередой окон заднего вида; мест, в которые я не возвращалась, друзей, которых завела в пути и оставила за спиной. До чего же странно вернуться в место, которое я уже покинула; и все же я словно вернулась домой. Как будто события последних двух дней были лишь игрой дыма и тени.
Помни, почему ты уехала, твердит мамин голос; и все же я не чувствую тревоги. Одну лишь благодарность и любовь к местному сообществу. Люди в окнах, прижатые к стеклу лица. Люди на улицах, завсегдатаи в кафе. Помни, почему ты вернулась, думаю я. Так ты учишься быть Вианн.
Махмед все еще трудился в одном из подсобных помещений магазина. Когда-то они использовались для хранения, теперь их переоборудовали под этапы превращения какао-бобов в шоколад: просеивание, измельчение, конширование. Запах въелся в дерево, лежал на всем толстым слоем: ваниль, а под ней петрикор. Нужно множество бобов, чтобы сделать хотя бы дюжину плиток, но Ги непреклонен: именно так готовится ремесленный шоколад. Это не дешевые фабричные плитки, а драгоценное удовольствие для гурманов, которые в состоянии оценить изысканный вкус.
Махмед смотрит на вещи более практично.
– В прошлом месяце мы сделали всего пятьдесят плиток, хотя работали каждый божий день. Придется продавать их по сто франков, просто чтобы выйти в ноль.
– Но мы продаем не плитки, – возразил Ги. – Мы продаем мечты. Удовольствия. Магию, Махмед. Волшебные сказки.
– Когда в следующий раз зайду в пекарню, спрошу, сколько хлеба можно на это купить.
Ги засмеялся.
– Нужно верить, Махмед.
– Я верю. Я только не верю, что… это еще что такое?
Это была Помпонетт. Когда ее выпустили из корзинки, она прошла за нами в мастерскую, запрыгнула на конш-машину и с сомнением принюхалась к барабану. Махмед хлопнул в ладоши, и кошка надменно посмотрела на него, прежде чем спрыгнуть на пол.
– Вианн захватила с собой пару друзей, – пояснил Ги. – Я сказал, что они могут пожить у нас.
– Голь перекатная, – пробормотал Махмед.
Ги усмехнулся.
– Сам-то кем был?
Махмед сказал что-то по-арабски. Ги засмеялся, и Махмед присоединился к нему. С друзьями было так хорошо, что я почти забыла, как мне стало не по себе при виде преобразившегося Ги, и поддалась соблазну дружбы, тепла и шоколада.
19 октября 1993 года
Моя комната над шоколадным магазином меньше, чем была в La Bonne Mère. В ней ничего нет, кроме потрескавшейся раковины и матраса на трех упаковочных ящиках. Из окна видно только переулок, никакого океана. Но дайте мне неделю, и здесь станет намного уютнее. Капелька краски; пара плакатов; возможно, коврик из магазина подержанных товаров. Здание старое и просторное, в нем больше подсобных помещений, чем требуется Ги. Гостиная посередине; кухня; спальня.
Стефан с кошкой заняли переоборудованную кладовку в задней части дома. В ней пахнет ферментированными какао-бобами и нет кровати, только диван; но он все равно в полном восторге. Впервые после развода у него есть крыша над головой, и, хотя это не постоянное жилье, он уже начал обустраиваться. Отыскал в подвале краску, выудил из мусорного контейнера кое-что полезное.
– Чего только не найдешь, если знаешь, где искать, – говорит он, демонстрируя мне этажерку для книг и стул, которые притащил домой с помойки. – Жизнь их, конечно, потрепала, как и меня. Это не повод их выбрасывать.
Он обещает поискать еще: возможно, получится найти стол, еще один стул, а то и детскую кроватку. Я думаю о колыбели, которую мне обещал Луи. Игрушках, детской одежде, спрятанных в его платяном шкафу. То была другая жизнь, думаю я. То было другое будущее.
Махмеду не нравится Стефан. Стефан это видит и пытается угодить. Но Махмеда непросто задобрить. Он не против, что я переехала к ним и собираюсь работать в магазине. Но Стефан – бродяга, не имеющий никакого отношения к магазину или искусству приготовления шоколада. Совсем другое дело.
– Голь перекатная, – бормочет он, когда думает, что Ги не слышит. – Бродягам место на улице.
Сегодня он особенно мрачен из-за шума в закусочной по соседству.
– От нее воняет маслом для жарки. Это распугает покупателей.
– Это всего лишь закусочная, – возражает Ги.
– Это бельмо на глазу.
Махмед сердито глянул на Стефана.
– Не приноси сюда эту дрянь. Ее запах пропитает шоколад.
Стефан смутился.
– Извини, – сказал он. – Больше не буду.
Вчера вечером он принес домой немного жареной лапши и съел у себя в комнате, поделившись с Помпонетт. С тех пор он ищет, чем бы помочь в мастерской. Пока Махмед работает в задних комнатах, занимается отделкой передней. И с одобрения Ги подобрал идеальный кусок дерева для вывески.
– Когда-то у меня неплохо получалось вырезать по дереву, – говорит он мне. – Мастерил всякое в свободное время.
Он еще не показывал нам вывеску. Хочет сделать сюрприз. Но последние пару ночей я слышу, как он работает у себя в комнате, как вжикает лобзик, как неумолчно шелестит наждачная бумага. Иногда, если шум становится особенно несносным, Помпонетт приходит ко мне в комнату и забирается в кровать. Я рада ее обществу.
Я знаю, что мне нужно поговорить с Луи. И знаю, что это будет непросто. Нужно объяснить ему, почему мне пришлось уйти и почему я поселилась на Але-дю-Пьё, в ненавистном ему доме. Но я все время откладываю это на потом. Я знаю, что веду себя глупо. Но я боюсь того, что он может сказать. Я не привыкла отвечать за свои поступки. К тому же, никто не в курсе, что я здесь. Але-дю-Пьё – это остров вдали от опасных завихрений сплетен вокруг Ле-Панье. Пока я здесь, мне не страшны косые взгляды и злые языки. Я все думаю об Эмиле и его словах в тот день, когда я уехала. А еще здесь столько работы, что запросто можно забыть, почему я вернулась, и голубые пинетки в свете лампы над головой кажутся лишь частью сна о Тулузе – сна, который я почти не помню.
Кроме того, здесь столько предстоит узнать и открыть! Шоколад таит в себе бесконечные возможности. Он бывает мягким и ломким, горьким и сладким, сливочным и с начинкой, хрустящим и без добавок – каждый найдет себе вариант по вкусу. Когда я сортирую жареные бобы, Ги говорит, что у меня есть талант. У него наметанный глаз. Это дело по мне.
Сегодня я узнала первый из трех способов темперирования шоколада кувертюр. Для него нужна мраморная плита и требуется приложить немало усилий, но в целом ничего сложного, а результат вполне достойный. Я наделала простых шоколадных конфет в форме пуговиц, а когда они остыли, Ги проверил их вкус и консистенцию.
– Для первого раза неплохо, – сказал он. – Теперь попробуем готовить по рецепту.
Это один из самых простых рецептов, проще только пралине и шоколадный ганаш. Ги называет эти шоколадные диски с изюмом, миндалем и цукатами из лимонной кожуры mendiants, «нищие». Он говорит, что их назвали в честь нищенствующих монашеских орденов. В Средние века монахи ходили от дома к дому и предлагали купить мандьян. Я уже слышала это слово, но в другом контексте: его швыряли нам в спину, как камни, когда мы шли через какую-то деревню много лет назад. На языке шоколада это слово – это оскорбление – звучит намного более приятно и безобидно.
Сначала растопи шоколад на водяной бане, bain-marie. Удивительно, но Дева Мария как будто благословляет даже это, самое что ни на есть мирское крещение. Затем выложи столовой ложкой на пергаментную бумагу шоколадные диски размером с облатку. Пока шоколад не остыл, добавь в него традиционные сухофрукты и орехи, символизирующие ордена. Темный и светлый изюм, вишни, подрумяненный миндаль, фисташки и фундук – как самоцветы на медальоне. Теперь дай остыть, хотя бы пока Стефан не стащит конфету.
– Руки прочь! Я их только что приготовила!
Он усмехается.
– Вкуснятина. Считай, что это плата натурой.
– За что?
– Сюрприз! Загляни к себе в спальню.
Я нахожу там вырезанную вручную деревянную колыбель и маленькую лошадку-качалку. Они выглядят совершенно новыми, работа старательная, но не профессиональная.
– Где ты их взял? – в конце концов спрашиваю я.
– Нашел на задворках бистро где-то вверх по Холму. В куче мусора.
– Какого бистро?
Он пожимает плечами.
– А что, есть разница?
19 октября 1993 года
Утром я отправилась в La Bonne Mère, захватив мандьян в качестве подношения. Луи с Эмилем сидели в зале, пили пастис и курили. Цвета Луи были мутными; злость вперемешку с облегчением. А вот Эмиль пылал как газовая горелка; я почувствовала жар еще от двери.
– Гляди, кто пришел! А я-то думал, ты сгинула навсегда.
Я вытянула пальцы вилкой, чтобы отвести зло.
– Эмиль, мне нужно поговорить с Луи.
Он сверкнул глазами.
– Наедине.
Эмиль одним глотком допил пастис и с грохотом поставил стакан.
– Не буду вам мешать, – сказал он, протискиваясь мимо меня к двери. – Но не надейся, что Луи снова купится на твои россказни.
Он пнул дверь и вылетел на улицу с видом обиженного ребенка.
Я подождала, пока за ним закроется дверь. Больше в зале никого не было. Пахло пастисом и сигаретным дымом, а с кухни – больше не моей – доносился запах буйабеса Марго. Луи поставил стакан и сделал вид, что протирает стойку. Но я видела, как он отводит глаза, как напряжены его плечи.
– Мне очень жаль, Луи, – сказала я. – Ты был так добр ко мне. Я дурно обошлась с тобой.
– Неужели? – холодно произнес он.
– Я сбежала. Это было глупо.
Он пожал плечами, продолжая протирать стойку.
– Про свои вещи можешь забыть. Я все отнес в Красный Крест.
Я кивнула.
– Ничего. Обзаведусь другими.
Он с трудом прочистил горло.
– Мог бы сразу понять, что от тебя будут одни проблемы. Хотя вообще-то я это знал. Знал с самого начала. У меня была своя жизнь до того, как ты явилась. Был заведенный порядок. Все шло своим чередом.
Он с какой-то отчаянной яростью поскреб безупречно чистую стойку.
– Эмиль пытался меня предупредить. Он говорил, что добра от тебя не жди. И он был прав. Я вел себя, как дурак. Теперь даже у еды другой вкус.
– Пожалуйста…
Я коснулась его руки.
– Луи, все не так, как ты думаешь. Ты был так добр, так щедр! Но…
Как мне ему объяснить? Как рассказать, что мы с мамой всегда бежали от их благодеяний? Что милосердие – многоглавая гидра, мать долга и благодарности, которые подрезают нам крылья и душат периной своей доброты?
– Не нужно объяснять. И так все ясно, – сказал он. – Наверное, ты оказала мне услугу. Возвращайся к Лакаррьеру. Уверен, он тебя поймет.
Я вздохнула. Его слова так контрастировали с цветами и тоном, что я знала: он меня не простил. Вот почему мы никогда не возвращаемся, произнес голос матери у меня в голове. Вот почему мы снимаемся с места, прежде чем привязаться.
– Дело не в этом, Луи, – сказала я и поставила коробку с мандьян. – Я приготовила их вчера для тебя. Мир?
Он пожал плечами.
– Это ни к чему. Ты работала на меня. Я платил тебе. Теперь ты мне ничего не должна. Не считая…
Он явно о чем-то вспомнил, полез под стойку и достал речной камешек с отпечатком крошечной ножки и именем, начертанным почерком Марго.
– Вот.
Он положил его на стойку.
– Забери. Мне это не нужно.
– Но… это был подарок.
Я никогда раньше не дарила подарки. Мне нечего было дарить.
Он в первый раз посмотрел мне в глаза.
– Мне плевать. О чем ты вообще думала? Это был худший день моей жизни. Зачем мне напоминание о нем?
Я попыталась объяснить, но внезапно едва не расплакалась. У меня перехватило горло, заболела голова; надо было остаться на Але-дю-Пьё. Я попыталась сказать, что в любви мы пытаемся обрести самих себя, что каждый оставляет в мире след, что простить нужно в первую очередь себя; но перед моими глазами стояла Сесиль и спрашивала: «Ты правда веришь в эти хипповские бредни?», и я уже не была уверена, что верю в них. Луи продолжал холодным и вкрадчивым тоном:
– Моя Марго умерла, и вместе с ней наш сын. Я думаю об этом каждый день. Мне не нужно дурацкое пресс-папье в качестве напоминания. А теперь возвращайся к своему шоколаду и забудь дорогу сюда.
Я взяла речной камешек, ощутила его гладкую поверхность в ладони. Подумала о словах Марго в детском альбоме: «Дать имя – значит заявить свои права». Я повернулась к двери и увидела Луи. Лицо его было неподвижным. Но цвета красноречиво говорили со мной на языке несказанного, ненайденного.
Моя Марго умерла, и вместе с ней наш сын. И я знала, что по какой-то причине Луи Мартен лжет.
21 октября 1993 года
Я снова разложила карты вчера ночью в своей комнате над магазином. Перемена. Отшельник. Влюбленные. Шут. И наконец нечто новенькое после стольких недель: Девятка кубков, карта спокойствия и завершения. Кубки в маминой колоде изображены в форме головок цветов с облетевшими лепестками, в которых зреет новое семя. Маленькая Анук внутри меня соглашается; я приняла верное решение.
Но ночью все мои сомнения возвращаются. После разговора с Луи я не могу заснуть. Возможно, виновата сочная октябрьская луна за моим окном, или звуки в переулке, или отдаленный рокот конш-машины, днем и ночью превращающей какао в золото. Как бы то ни было, прошлой ночью я проснулась от света луны, льющегося через слуховое окно. Похожая на половинку тыквы луна подсвечивает тени золотом. Октябрь – мой любимый месяц; скоро Хеллоуин. Мы с матерью всегда отмечали этот праздник. Он принадлежал нам. У других детей были открытки на день рождения и разноцветные свечки на торте. У меня – карты Таро, черные свечи, ладан в День мертвых. Я никогда не боялась смерти. Мать говорила, что если все время двигаться, смерть тебя не догонит. Ты можешь оставаться на месте, пока пыль не ляжет на каминную полку. Тонкий слой пыли – все, что найдет вместо нас Черный Человек. Я где-то читала, что пыль в основном состоит из чешуек человеческой кожи. Сколько слоев себя я уже оставила в этой комнате? Как близко я к тому, чтобы призвать то, от чего мы бежали столько лет? Эти мысли мешали мне уснуть; и еще воспоминание о Луи, который сказал, что Марго умерла, и вместе с ней их сын, хотя его цвета говорили об ином. Мать говорила, что в Хеллоуин граница между мирами становится тонкой, как бумага, и можно услышать голоса мертвых, которые шелестят ее страницами. Но не ее голос, а голос Марго говорит со мной из-за границы бытия, твердит, что мне достаточно перестать бежать, чтобы обрести себя.
Я встаю, надеваю халат и спускаюсь на кухню. Чашечка горячего шоколада, думаю я, поможет мне снова уснуть. Простейший ритуал успокаивает: нагреть цельное молоко в медной кастрюльке, добавить мускатный орех, гвоздику, корицу, порошок чили. Ги рассказал, что майя клали чили в шоколад – тот холодный и горький напиток, каким он когда-то был. Чили обладает особыми свойствами: это мощный антиоксидант с выраженным антибактериальным действием. Как и Theobroma cacao, он укрепляет иммунную систему, поднимает настроение и обостряет чувства. Чили и шоколад созданы друг для друга, как и некоторые люди, и веками идут рука об руку. Подогреть молоко до едва заметной дрожи, затем добавить тертый шоколад. Ги использует только самый темный, но я предпочитаю послаще. Коричневый сахар, чтобы уравновесить жар, и кардамон для свежести.
Над кастрюлькой поднимается призрачный в темноте пар. В дни перед Хеллоуином мертвые подбираются ближе и ждут. Если сосредоточусь, то смогу различить их лица; вереницу отражений нашего прошлого и будущего на протяжении долгих лет. Прищурившись, я вижу ленту реки; несколько лодок; деревянные домики на сваях, разбросанные у воды. Мою маленькую Анук с кудряшками, похожими на сахарную вату. И человека в черном за ее спиной…
Я разгоняю пар. На сегодня хватит. Самые беспокойные призраки – это призраки возможного будущего.
– Тоже не спится?
Это Ги. Он двигается на удивление бесшумно; даже пар не потревожил.
– Извини. Напугал?
Я покачала головой.
– Нет, просто устала.
– Сон не так уж и важен.
Ги подошел поближе, чтобы изучить содержимое медной кастрюльки.
– К тому же Махмед храпит.
Он улыбнулся.
– Пахнет вкусно.
– Я немного изменила твой рецепт.
Он вылил остатки шоколада в чашечку для эспрессо.
– Неплохо, мне нравится, – вынес вердикт Ги. – Легкий. Я варю покрепче. Как ты себя чувствуешь?
– Намного лучше, с тех пор как начала принимать добавки.
Он кивнул.
– Я так и думал. Ты и выглядишь лучше. Не такой взвинченной.
Я удивилась. Не думала, что моя тревога настолько заметна.
– Вианн, ты же знаешь, тебе не о чем беспокоиться. Я хочу, чтобы ты считала это место своим домом.
Я улыбнулась.
– Непривычное слово. Я всегда… в пути.
Он задумался.
– Знаешь, что странно? Я никогда по-настоящему не путешествовал. Я хотел бы посетить Чичен-Ицу и пирамиду Кукулькана. Хотел бы увидеть Сан-Томе и шоколадные фермы на Принсипи. Хотел бы посмотреть, как шоколад растет в дикой природе, и попробовать свежую мякоть какао, только что извлеченную из плодов. Вместо этого я путешествую вот так, – он обвел жестом chocolaterie. – С помощью рецептов и историй.
– Я тоже, – призналась я, думая о географических картах, которые разглядывала в детстве. – У меня никогда не было настоящего дома. Лишь череда временных жилищ.
Он улыбнулся.
– А у меня – совсем наоборот. Мой дом был таким незыблемым и застывшим в своем укладе, что даже воздух выдавали по карточкам. Единственным глотком свободы были поездки к дедушке в Монкрабо. Я гостил у него каждое лето. Он увозил меня на своем автомобиле, и каждый год неделю или две я притворялся, что живу настоящей жизнью.
Он улыбнулся.
– Именно Pépé познакомил меня с искусством шоколада. У него был друг в соседней деревне, владелец chocolaterie. Я часто приходил туда и смотрел, как мастера готовят разные сорта пралине. Я пообещал себе, что тоже этим займусь, как только смогу вырваться.
Он на мгновение умолк.
– Но вырваться не так уж и просто. В нашей семье все изучали право. Сестра и вовсе прирожденный юрист.
Он замолчал и заглянул в чашку из-под шоколада, как будто в поиске ответов.
– Вот бы мы могли выбирать себе семьи, а не просто рождаться в них.
Я подумала о своей матери.
– А разве мы не выбираем?
Он посмотрел на меня.
– У тебя никогда никого не было, кроме матери? Отца? Или хотя бы парня?
– Никого. Нас было достаточно друг для друга.
Я видела, как он вертит эту мысль в голове, словно трюфель на ладони.
– Звучит разумно, – наконец сказал он.
Его цвета говорили об ином; я видела в них безмерную печаль. «Что с тобой случилось, Ги? – подумала я. – Почему в Тулузе ты совсем другой?»
Я потянулась к пару над своей чашкой. Попробуй меня. Отведай. Расскажи.
21 октября 1993 года
– В Монкрабо, – начал Ги, – проводится Фестиваль лжецов. Это старинная традиция, которая уходит корнями в восемнадцатый век. Фестиваль знаменит во всем регионе, и каждый год первого августа люди стекаются в Монкрабо, чтобы посмотреть на состязания лжецов. Я всегда посещал их с Pépé: там была ярмарка, и музыка, и танцы, и парад Академии лжецов в церемониальных мантиях, со знаменами, вымпелами и пажами в красно-белых ливреях. Мэры и священники городков и деревень вдоль Гаронны прибывали с большой помпой и полным набором регалий. Вечером лжецы рассказывали поистине невероятные истории; и победитель, провозглашенный Королем лжецов, садился на Трон лжецов. Трон был каменным сиденьем в стене на одной из узких улочек бастиды, и я мечтал, как однажды усядусь на него, получу традиционный свиток и мешочек с солью, которые вручают победителю, и официальный сертификат с печатью мэра, который дает победителю право лгать – кому угодно – до конца его дней. «Что бы ты сделал с выигрышем? – спрашивал Pépé. – Кому ты хочешь лгать?»
Ги сделал паузу.
– Пожалуй, здесь нужно кое-что покрепче шоколада.
Он достал из буфета бутылку арманьяка. Взял две стопки, плеснул немного в каждую, увидел выражение моего лица и усмехнулся.
– Извини. Привычка – вторая натура.
Он выпил из своей стопки, затем взял мою.
– Просто не люблю пить в одиночестве. Итак, на чем я остановился?
– На лжи.
Он кивнул.
– Верно. Но то была игра. Всего лишь часть Фестиваля лжецов. А в сентябре я неизменно возвращался домой в Тулузу, к отцу.
Он глотнул арманьяка.
– Мой отец. Он был так уверен. Ни капли не сомневался во мне. Свято полагал, что однажды я займу его место в фирме. И много лет я верил ему. Притворялся, будто мне интересна юриспруденция. Прятал свою коллекцию кулинарных книг. Я встречался с девушками. Я всегда знал, что из моей сестры выйдет блестящий юрист. Но когда Анна погибла в автокатастрофе через три недели после того, как ей исполнилось двадцать два, внезапно оказалось, что традицию могу продолжить только я.
Он ненадолго умолк, и в его глазах отразились воспоминания. Я видела его сестру; его отца; его страх подвести семью.
– Ложь часто маскируется под что-то другое, – продолжил Ги. – Мы лжем, чтобы защитить других людей. Чтобы сделать их счастливыми. Чтобы заслужить их любовь. Знаешь, Вианн, я лгу, сколько себя помню. Наверное, это мой главный талант. Даже с шоколадом я управляюсь менее ловко.
Ги отправился изучать право в Университет Экс-Марсель.
– Отец предпочел бы Сорбонну. Но мне нравился Марсель. Нравился и город, и море – все, кроме собственно учебы, сухой, тоскливой, в окружении юношей, на которых я должен был равняться, по мнению отца.
Он усмехнулся.
– Поэтому я бросил право, не сказав отцу, и занялся кулинарией. Но я не хотел становиться шеф-поваром. Я хотел стать шоколатье.
– И ты познакомился с Махмедом.
Он кивнул.
– Он развозил грузы в доках. Мы познакомились в баре. Между нами возникла дружба. Вот и все.
– Но отцу ты не рассказал.
– Нет.
Он криво и печально усмехнулся.
– У него никого, кроме меня, не осталось – наша мать умерла, когда Анне было пять, и я ее почти не помню. Его волновало только дело и продолжение династии. Он даже подобрал мне невесту – Софи, дочь своего партнера. И поначалу я просто не мешал ему верить, что я изучаю право в Марселе. Это было так просто! Я играл роль. Отец щедро меня обеспечивал, но если бы заподозрил правду, то сразу бы прекратил. Каждый раз, возвращаясь в Тулузу, я обещал себе, что признаюсь ему во всем. И каждый раз говорил себе, что сейчас неподходящий момент. Ты меня понимаешь?
Наверное, да. Моя мать и его отец во многом похожи. Теперь я легко могла представить отца Ги: такой же импозантный мужчина, но лишенный чувства юмора. Неподвижный исполин его детства, недосягаемый, подобно богу на вершине горы. Принимающий в качестве подношений ложь, замаскированную под сыновний долг.
– А как же выпускной? – спросила я. – Как ты выкрутился?
– Поступил как остальные студенты. Взял напрокат мантию. Сделал несколько снимков. Один из них до сих пор висит в рамке на стене отцовского кабинета. Я все пытался улучить подходящий момент. Найти правильные слова. Но так и не смог.
Он умолк, и я увидела, что он пытается справиться со своими чувствами.
– А потом он заболел. У него нашли рак. Как я мог рассказать ему правду в такой момент?
В отличие от моей матери, отец Ги боролся с раком с таким же энтузиазмом, как в зале суда. Курсы терапии, больницы, лекарства.
– Я всегда знал, что он крепкий старик, – сказал Ги. – Считал его бессмертным. Но когда он заболел, начал думать, что подходящее время так и не наступит. Ни для него, ни для меня.
Ги сказал отцу, что пока останется в Марселе, чтобы набраться опыта перед возвращением в Тулузу. Мол, он работает pro bono с одним барристером, который специализируется на иммиграционном праве. В Марселе много иммигрантов, как легальных, так и нелегальных, и хотя отец жаловался на склонность Ги подбирать всякую шваль, Ги видел, что он им гордится. «Считает себя защитником трудового народа, – говорил он. – Я тоже таким был. Пусть перебесится. Время еще есть».
– С тех пор прошло полтора года, – продолжил Ги. – Отец в ремиссии. Свои дела он передал Софи. И все же…
Он вздохнул.
– На этот раз я собирался ему рассказать. Я правда собирался. Но я хочу, чтобы он увидел мой бизнес процветающим. Знал, что я добился успеха. Еще полгода, и я покажу ему, чего мы достигли вместе. Докажу, что я был серьезен. Что лгал ему не просто так.
– Софи…
Имя показалось мне знакомым.
– Та женщина в Café Pamplemousse?
Он кивнул.
Я подумала о ее лакированных туфлях; об ощущении, что она старается ради кого-то.
– Ты ей нравишься, – сказала я.
– Ничего не поделаешь. Я нравлюсь людям.
Повисла пауза, во время которой я думала о словах Махмеда. Он сказал мне, что родные разочаровались в Ги.
– Что известно Махмеду? – спросила я.
– Ничего. Он думает, что мой отец знает о нас и о chocolaterie.
Ги скривился.
– Вианн, послушай. Я знаю, что это никуда не годится. Я не думал, что это затянется надолго. Я скажу отцу, как только chocolaterie начнет приносит прибыль. И мне больно лгать Махмеду. Он самый честный человек из всех, кого я знаю. Но мне все еще нужно мое содержание, а Махмеду никогда не нравилось, что я беру деньги у отца.
Он умолк и прислушался к неясному шороху.
– Ты ничего не слышала?
Я покачала головой.
– Наверное, просто ветер под стрехой.
Он вроде бы расслабился.
– Наверное, просто нервы. Не знаю, почему тебе об этом рассказываю, но рядом с тобой мне спокойнее. Нелегко все время быть оптимистом.
Я задумалась над его словами. Он всегда казался таким уверенным в себе! Теперь я видела его колебания, и мое сердце сжалось от жалости.
– Ты справишься, – сказала я. – Я точно знаю. И я помогу, чем смогу.
Он улыбнулся.
– Спасибо. Твоя помощь мне очень пригодится. Ты отлично справлялась у Луи Мартена. Может быть, ты принесешь удачу и мне. Ты умеешь ладить с людьми, Вианн. Знаешь, как привлечь их.
Так ли это? Он явно уверен во мне. Но с тех пор, как я вернулась из Тулузы, люди переменились. Это тесное сообщество; в нем сложно оставаться невидимкой. Те, кто был мне почти другом, теперь воротили от меня нос; владельцы лавок, рыночные торговцы, рыбаки в гавани – все смотрели на меня с тайным презрением, плохо замаскированной враждебностью. За моей спиной раздавались шепотки. Когда я входила, воцарялась тишина. Как мне вернуть их доверие? Какими чарами развеять подозрения?
Я улыбнулась.
– Конечно. Я постараюсь.
Снаружи тихо рассмеялся ветер
22 октября 1993 года
Во второй половине октября небо наливается свинцом и с юга приходят грозы. Ночью в гавани сверкают молнии, дождь приносит по Але-дю-Пьё к нашим дверям целую флотилию пластиковых бутылок и пивных банок. Мое слуховое окно протекает; капли просачиваются сквозь раму и мерно падают в расписной ночной горшок, который Стефан раздобыл в одной из своих вылазок на поиски бесхозного добра. Китайскую забегаловку по соседству закрыли после проверки. Кто-то нажаловался, что они выливают отработанное масло в канаву в конце улицы. Это неправда, яростно заверяет мадам Ли на ломаном французском. Они всегда собирали масло в бочонки для сборщиков отходов. И хотя проверка это подтвердила, инспекторы обнаружили несколько других проблем, которые нужно срочно устранить. В результате Happy Noodles закрыта, на двери висит предупреждающая табличка; и привычного запаха пряной свинины, жареного чеснока и кулинарного масла больше нет.
– Вот и хорошо, – говорит Махмед. – Надеюсь, это надолго.
Знакомая песня: отношения между Махмедом и семьей китаянок весьма натянутые. Но китаянки в полном отчаянии. Мадам Ли говорит мне, что им нужно полностью переделать заведение, чтобы получить разрешение открыться снова.
– Это может занять три месяца, – сокрушается она. – Очень, очень сложно.
Я вижу по ее поведению, что она винит Махмеда. Вижу, как она следит за ним, когда он мелькает за магазином. Чувствую, что он пугает ее своим ростом, длинными волосами с проседью, угрюмым выражением полной сосредоточенности. Однажды она велела дочкам вернуться домой, когда он вышел поработать. Рядом с ним они выглядят крошечными, почти болезненно хрупкими.
– Скажите, если мы можем чем-то помочь, – говорю я.
Она улыбается и вежливо кивает. Я знаю, что она ни о чем не попросит. Мне хочется объяснить ей, что Махмед не виноват в их бедах; что он никогда бы так не поступил; что он лишь выглядит свирепо, а сердце у него доброе и нежное. Но китаянки держатся отчужденно; мои слова не могут поколебать их вежливую настороженность.
Тем временем у нас переделки идут полным ходом. Стефан нашел для меня комод и выкрасил его в солнечно-желтый цвет, как и стены моей комнаты. Получилось ярко и радостно, а еще он обещал при первой возможности отремонтировать слуховое окно. Над моей самодельной кроватью висит небольшая картинка в рамке – изображение Богоматери с младенцем, – и у меня есть пара одеял, слегка поеденных молью, небесно-голубое и лимонно-желтое, и пара подушек. Я обзавелась кое-какой подержанной одеждой на холодную погоду: пара свитеров, вельветовая юбка, удобные ботинки.
Подобное стремление к собирательству опасно. Но я всегда это делала. Меню, украденные из ресторанов, где мы не могли себе позволить поесть. Семена, высаженные вдоль дороги в надежде, что однажды я смогу увидеть, как они растут. Махмед сделал для меня оконный ящик, в который я посажу луковицы нарциссов; к Рождеству они выпустят ростки. А пока что я воткнула в землю разноцветную вертушку, которую забыл у дороги какой-то ребенок. Сегодня вертушка крутится так быстро, что цвета сливаются. Моя мать сказала бы, что это знак. Ветер постоянно меняется.
Пусть меняется. Здесь я в безопасности. И я узнаю столько нового о шоколаде и его происхождении, его истории, его легендах, множестве сортов какао-бобов! Каждый день Ги готовит для меня пряный горячий шоколад вместо привычного кофе. Он говорит, что это лучше для ребенка. Возможно, он прав; меня уже не тянет на кофе как прежде, а шоколад вкусный, с сахаром и молоком. Ги и Махмед предпочитают черный шоколад; а Стефан – взбитый chocolat au lait, который напоминает ему о матери и детстве. Совместный завтрак с круассанами или tartines и абрикосовым джемом стал одним из наших ритуалов. Мы едим в глубине магазина, где есть небольшая кухня. Беседуем и строим планы на неделю, обсуждаем открытие в декабре. Мне нравится, что у нас есть заведенный порядок. Что у меня есть что-то вроде семьи. Если бы не одно «но», я была бы совершенно довольна. И все равно безмятежные дни набегают друг на друга, словно волны на песок, и мы строим замки на песке и мечтаем о рождественском шоколаде.
23 октября 1993 года
После моего возвращения прошла неделя, но я не стала ближе к своей цели. И все же мысль о том, чтобы отыскать Эдмона, то и дело приходит мне в голову. Пресс-папье – подарок для Луи – лежит на полу у моей кровати, рядом с колыбелью и лошадкой-качалкой, которые Стефан нашел в каком-то переулке на Холме.
Я совершенно уверена, что он подобрал их на задворках La Bonne Mère. Это Луи их сделал. Он хранил их много лет, а теперь выбросил. Хотелось бы верить, что он наконец готов двигаться дальше. Но судя по его словам, это больше похоже на отказ. Он не хочет помнить о ребенке. Это ясно из альбома Марго. Луи по-прежнему отказывается называть его по имени. Он считает, что давать имя ребенку заранее – дурная примета. Он полагает, что мне стоило сдаться.
Я попыталась навести справки в районе Панье. Все знают Луи Мартена, но никто не хочет со мной говорить. Ни мясник Андре, ни цветочница Маринетт. Все, кто были мне почти друзьями, теперь смотрят на меня с подозрением. Хамсин нигде не видать. Я снова стала иностранкой; мой акцент режет уши; мое поведение слегка отличается. Интересно, что Эмиль обо мне наговорил в мое отсутствие? И как мне снова стать частью местного сообщества?
Ги выглядит оптимистично. Я ему нравлюсь; значит, и другим тоже. Дела в chocolaterie идут на лад. И конечно, он считает, что перед его шоколадом никто не устоит. Я не разделяю его уверенности; местные предпочитают привычные вкусы. Не все любят путешествия, говорю я. Не все любят истории.
Сегодня на нем свободная рубашка с принтом из розовых пальм. На голове клетчатая бандана, потому что он готовит ужин. В воздухе витают ароматы оливкового масла, красного вина, лаврового листа, базилика и шалфея. Готовит у нас в основном Ги. Он засмеялся, когда я выразила удивление по этому поводу.
– А ты думала, что я привез тебя обратно, чтобы ты готовила для нас? Когда мы познакомились, ты даже рыбу для буйабеса не умела выбрать.
Я рассмеялась.
– Я быстро учусь. Я даже использовала твою шоколадную приправу.
– Правда? И куда ты ее клала?
– Да везде. В кассуле, в тапенад. Посыпала ей café-crème. Ты был прав, она несладкая, но придает особую нотку.
Он улыбнулся.
– Я знал, что тебе понравится. Потом я научу тебя этому рецепту.
Сказать ему, что я его уже знаю? Средство от душевной маяты: кардамон, корица, ваниль, бадьян и чили. Но сейчас Ги планирует раздачу листовок в День Всех Святых первого ноября.
– Нужно ориентироваться на праздничную публику. На туристов. Туристы любят шоколад. Может, стоит раздавать образцы людям, которые выходят из церкви.
Махмед не в восторге от этой идеи. Он говорит мне, что все это стоит денег, а мы и так уже выбились за рамки бюджета.
– Ги никогда не думает о деньгах, – жалуется он. – Эксперименты и реклама – это прекрасно, но в конечном счете нам нужно продавать товар. Ги не считает шоколад товаром. Для него это история. Как искусство. Как магия.
Он нетерпеливо фыркает.
– Как будто магия поможет заплатить по счетам.
– Нужно просто дотянуть до конца года, – говорит Ги, отмахиваясь от его возражений. – Пока дело не пойдет на лад. Вот наберем клиентскую базу, и начнем прекрасно зарабатывать. Обещаю, через полгода мы станем Шоколадными королями Марселя.
Я приготовила несколько коробок мандьян, чтобы раздавать в следующий понедельник в качестве образцов. Одну я вручила Андре, другую Стефану, третью – семье китаянок. Мадам Ли и ее мать кладут плитку на кухне, девочки собирают мусор в пару тяжелых мешков. Они принимают подарок с улыбками и кивками, но выглядят yдивленными. На мадам Ли комбинезон поверх выцветших джинсов; руки у нее обветренные, красные. Сложно сказать, сколько ей лет; лицо у нее изможденное и грустное. Ее дочери прекрасны той мимолетной и небрежной красотой, которая свойственна лишь девочкам-подросткам, но в них уже проглядывает тень матери, как предвестие боли.
– Я учусь готовить шоколад, – сказала я. – Не могли бы вы его продегустировать?
– Продегустировать? – неуверенно повторила мадам Ли.
Я улыбнулась.
– Ну да. Попробовать. За наш счет. Сказать, все ли в порядке.
Мадам Ли кивнула и еще раз поблагодарила меня. Ее цвета были хаотичными и тревожными. Она что-то сказала по-китайски старшей дочке, которая наблюдала за нами от двери. Черные волосы собраны в конский хвост под пятнистым шарфом; темные глаза глядят внимательно и настороженно.
– Так вот что вы готовите? Шоколад?
Обе девочки говорят на отличном французском с сильным марсельским акцентом.
Я кивнула.
– Меня зовут Вианн. Я живу в соседнем доме.
Девочка взглянула на свою сестру.
– Это тот мужчина, который подал жалобу. Который пожаловался на нас санитарным инспекторам.
– Махмед бы так не поступил, – возразила я.
Девочка просто пожала плечами и промолчала. Ее мать сказала по-кантонски что-то, похожее на замечание.
– Вам виднее, – произнесла девочка и продолжила собирать мусор.
24 октября 1993 года
Сегодня я снова видела Луи. Совсем недолго, когда вышла из пекарни с пакетом круассанов. Он притворился, будто не заметил меня, это читалось по его цветам. Мне грустно видеть его таким. Он мне нравился… до сих пор нравится, несмотря на его усилия добиться обратного. Но он не признает меня, и судя по взглядам местных жителей, он – или скорее Эмиль – распускает слухи. Слухи – наша валюта; и я вижу враждебность на прежде дружелюбных лицах. Какие слухи до них дошли? Что я пыталась соблазнить его? Что выставила его дураком, а потом исчезла, не сказав ни слова? Что я не смогла выудить у него то, что хотела, и поэтому просто нашла себе другого?
Некоторые мужчины боятся быть любимыми; еще больше боятся любить. И все же именно подобные люди больше всех нуждаются в любви. Об этом говорится в кулинарной книге Марго. Средство от душевной маяты. Я не могу отделаться от мысли, что оно лежит в основе шоколадной приправы, которую Ги называет «шоколталь». Просто добавь ее в тертый какао, и пусть ароматы вьются, как дымок. В любом случае она эффективно действовала на завсегдатаев бистро; возможно, я смогу угостить ей и потенциальных клиентов. Я вернулась с круассанами в chocolaterie, напряженно размышляя по дороге. Позавтракав, я отправилась на Рю-дю-Панье и в La Bonne Mère с коробкой мандьян, перевязанной алой лентой. Мандьян. Это то, что надо. Я иду как просительница со сладким подношением. Но когда я добралась до La Bonne Mère, там никого не было, кроме Эмиля, который ел tartine, пропитанный кофе, с рюмкой коньяка, как обычно. Он посмотрел на меня с кислым торжеством, и его цвета вспыхнули, как газовая горелка.
– Если ты к Луи, то напрасно тратишь время. Он пошел купить что-нибудь на обед, а меня оставил за главного.
Я оглядела пустой зал. Ни крошек на столах, ни грязной посуды, ни каких-либо других признаков жизни.
– Как дела в бистро? – спросила я.
– Как будто тебе не все равно.
Окутывавший его кокон ярости словно сжался еще плотнее.
– Ты привязала его к себе. Внушила, что собираешься остаться. А потом раз – и всё!
Он взмахнул рукой, и я мимоходом задумалась, сколько рюмок коньяка он уже выпил под прикрытием café-crème.
– Раз – и всё! Ушла к другому и даже спасибо не сказала за все, что он для тебя сделал.
– Я не хотела причинить ему боль. Я так ему и сказала.
Он сухо хохотнул.
– Ну тогда совсем другое дело, да? Не волнуйся. Он уже нашел тебе замену. Человека, который поможет ему по хозяйству. Человека, который его не подведет.
Я решила, что он имеет в виду себя. По профессии Эмиль художник-декоратор, но практически отошел от дел. Ему больше нравится сидеть в La Bonne Mère, чем искать работу где-то еще.
Он взглянул на коробку мандьян.
– Что это?
– Шоколад, – ответила я.
– Для Луи?
– Для тебя.
Мне наконец удалось его удивить.
– Для меня?
Его цвета с подозрением вспыхнули, как будто он ожидал подвоха.
– Я учусь готовить шоколад, – сказала я. – Мне нужно, чтобы кто-то проверил, хорошо ли у меня получается. Ты первым попробовал мои пралине. Тебе всегда нравился мой горячий шоколад. Я подумала, может, ты попробуешь и это? Я провожу рыночное исследование. Это бесплатно.
Я сложила пальцы за спиной в задабривающий знак; словно солнце осветило стойку. Лучик.
Эмиль смотрел недоверчиво.
– Что-то я о таком не слышал.
– Я буду очень благодарна. Ги без ума от шоколада, но он не знает, что нужно людям. И я подумала… нам нужен доброволец. Просто чтобы узнать его мнение.
Эмиль снова издал тот же звук.
– Я ни черта не знаю о шоколаде.
– Именно поэтому ты идеально подходишь. Нет смысла готовить шоколад для горстки экспертов. Нам нужно мнение простого человека. Образованного простого человека, разумеется.
Эмиль открыл коробочку. Аромат был сильным и землистым. По его лицу скользнуло едва заметное удивление. Попробуй меня. Отведай. Вкуси.
– Темный шоколад, – проворчал он. – Я такой не люблю.
– Все равно попробуй, – попросила я. – Положи на язык и дай растаять.
Эмиль пропустил мои слова мимо ушей и сунул в рот конфету целиком. Я услышала, как она хрустит на зубах, и мне представился пес, грызущий кость.
– Мы используем отборные какао-бобы, – сообщила я. – Покупаем их в самых разных уголках мира. Мы готовим шоколад с нуля, чтобы полностью контролировать процесс. Это позволяет…
Эмиль скривился.
– Что скажешь?
Он пожал плечами.
– Слишком горький. Я люблю сладкое – под стать своей натуре.
Он безрадостно усмехнулся, обнажив пожелтевшие от никотина остатки зубов.
– Понятно. Что ж, спасибо за помощь.
Я протянула руку к коробке, но Эмиль ее не отдал.
– Пусть полежат у меня. Кто знает? Может, распробую еще.
Я улыбнулась ему.
– Конечно. В следующий раз я принесу что-нибудь другое.
26 октября 1993 года
– Не трать на него время, – сказал Махмед, когда я поведала ему о своем эксперименте. – Я этого типа знаю. Он точно тыква-погремушка. Много шуму, а внутри пустота. Ты его не завоюешь и не заставишь передумать, раз уж он решил, что тебе здесь не место. Лучше делай шоколад для тех, кто и вправду может его купить. Эти старые скряги с Рю-дю-Панье не в состоянии отличить ремесленный шоколад от мыла.
Следует признать, что мои первые попытки подружиться с местными потерпели неудачу. Все владельцы лавок и палаток в Старом квартале получили образцы моих мандьян, но результат был нулевой. Я надеялась хоть на какую-то реакцию, по крайней мере со стороны мадам Ли и ее дочерей, но все семейство держится отчужденно и с подозрением поглядывает на нас. Я нашла свой подарок в мусорном баке позади Happy Noodles. Они даже не открыли коробку. Вот вам и попытка наладить отношения. Наверное, китаянки до сих пор винят Ги и Махмеда в своих бедах. А Махмед и не пытается изменить их мнение о себе. А если это все-таки он подал жалобу? В последние две недели он все больше беспокоится из-за открытия в декабре, в особенности из-за «беспечного отношения Ги к деньгам».
– Это не игра, – повторяет он. – Не железная дорога, разложенная в задней комнате. Не хобби, которое можно забросить. Это бизнес, и его надо вести профессионально. Нельзя все время раздавать товар бесплатно и тащить в дом бродяг.
Он осекся.
– Разумеется, я не о тебе, Вианн, – поправился он. Взгляд его темных глаз смягчился. – Но у Ги действительно привычка тащить в дом кого ни попадя, а те и рады. Люди принимают его доброту за глупость. Он доверяет людям. Видит в них только хорошее.
– Если ты о Стефане, – сказала я, – то он очень старается. Посмотри, сколько он сделал. Покрасил стены в торговом зале. Обставил мою комнату. Делает вывеску для магазина.
– Вот именно, вывеску. Кто его об этом просил?
– Это его способ поблагодарить. Он не пытается прибрать все к рукам.
Он пожал плечами, и на его губах мелькнула горькая усмешка.
– Ги любит тебя. Так будет всегда.
Он издал сухой гортанный звук, который напомнил мне о Луи. Некоторые мужчины боятся быть любимыми; еще больше боятся любить.
– Мать учила меня брать от мира все, что можно, и двигаться дальше, – сказала я. – Не привязываться. Не заводить друзей. Не оставаться на одном месте слишком долго. Когда я прибыла в Марсель, то и подумать не могла, что в октябре еще буду здесь. Это всё Ги. Благодаря ему я впервые в жизни почувствовала себя не чужой.
Взгляд Махмеда смягчился.
– Да, он это умеет.
– Ты тоже, Махмед. Ты хороший человек.
Он снова замкнулся.
– Ладно. У меня полно работы. У тебя тоже. До встречи.
Он стянул волосы в привычный небрежный пучок и скрылся в задних комнатах, точно рак-отшельник в раковине.
Я еще посидела на кухне, заварив себе чая. Чай с кардамоном, или ромашкой, или мятой, зеленый чай с лимоном и имбирем всегда шли мне на пользу. Мне пришло в голову, что я могу посадить что-нибудь полезное в своем оконном ящике или на полоске земли позади магазина, слишком узкой, чтобы именоваться садом. Места здесь меньше, чем в La Bonne Mère, но желание что-нибудь выращивать от этого меньше не стало. Я допила чай и отправилась проверить, сколько места у меня есть.
Полоска земли была около шести футов в длину и трех в ширину. По большей части она была заставлена коробками и всяким мусором. Я сдвинула их в сторону и обнаружила, что здесь тоже когда-то росли цветы: растрепанные астры, буддлея, настурции, лаванда, задыхающаяся без солнца. И одна-единственная чахлая роза, почти без листьев, с выцветшим ярлычком, на котором крошечными буквами было написано: «Вианн».