13 октября 1993 года
Я могу это сделать. Мне не впервой. Вот только это не совсем так. Я никогда не путешествовала в одиночку. Я никогда не была беременна. И все же возвращение на дорогу кажется чем-то предрешенным; привычный вес холщовой сумки, звуки города под моими ногами уже сливаются с прошлым.
Призрак матери идет со мной по улицам, пахнущим опасностью. Небо уже окрасилось в серебристые оттенки сумерек; запах моря поднимается подобно дыму, и голоса в кафе и ресторанах кажутся невероятно далекими, а освещенные сцены в их окнах – мимолетными видениями за окнами собора. По всему городу дети делают домашнюю работу; семьи ужинают; люди уютно устраиваются парами на диванах; принимают ванну; занимаются любовью; смотрят телевизор. Вот что другие считают нормальной жизнью. Наличие партнера. Работы. Детей. Дома. Одежды в шкафу. Любимой кружки. Миски с твоим именем на ободке; именем, которое всегда одно и то же.
Ты должна это сделать. Помнишь?
Да. И все же уходить так больно! Но я уже слышу свое имя на ветру, название той деревушки на Баизе. И почему-то оно пахнет карнавалом, блинчиками на сковороде, колбасками, поджаренными у реки на яблоневых углях. И там Анук, моя маленькая Анук, ее волосы на ветру похожи на ком сахарной ваты…
Мне нужно выбраться из этого города. Луи уже должен был обнаружить мое отсутствие. Я стараюсь не представлять его реакцию; шок, гнев, удивление, разочарование. Возможно, горе. Но у меня не было выбора. И он простит меня, надеюсь, когда вернется в прежнюю колею. Когда вкус моего шоколада испарится из его памяти. Но сейчас необходимо убраться подальше от Рю-дю-Панье. Луи может попытаться отыскать меня; может даже сообщить о моем исчезновении в полицию. Только этого не хватало. Луи прав, у меня ничего нет. Ни постоянного жилья, ни банковского счета, ни родных, ни обручального кольца. Я чужая в этих краях, где на чужих косятся с недоверием; где беременную женщину считают угрозой для домашнего очага; где государство может отобрать ребенка, если я не сумею доказать свою благонадежность. Постоянно перебираясь с места на место, мы с матерью оставались невидимыми. Но я совершила ошибку, задержавшись рядом с Луи надолго – обретя друга. Что еще хуже, я приобрела врага, хотя до сих пор не понимаю, почему Эмиль настолько меня ненавидит и не доверяет мне. Я тут поспрашивал кое-кого, после того как ты явилась. Звучит угрожающе, и хорошо, что я покидаю Марсель. Теперь я понимаю, что мое пребывание в этом городе было курортным романом; эфемерным, как сахарная вата.
В Вианн все будет по-другому, обещаю я себе. В Вианн я найду себя. Ночной автобус до Тулузы, думаю я; затем еще один, местный, автобус, или даже теплоход вверх по Гаронне, до того места, где ее притоки, Танн и Баиз, расходятся в стороны, подобно зубьям вилки. У меня хватит денег, чтобы заплатить за проезд и, возможно, за неделю ночевок в дешевых отелях. Вполне достаточно. Привычное дело. И разве мне не кажется правильным, несмотря на печаль и сожаление, вновь слышать голос ветра и следовать за его зовом?
Но иные места тяжело покидать. Марсель с его путаницей улочек – одно из них. Сначала он казался неприветливым со своими толпами, испепеляющей жарой на Холме, мусором в переулках и бродячими собаками в порту, но я умудрилась пустить корни, и теперь словно отрываю часть себя.
Мама, давай останемся!
Извини. Нам пора.
Ночной автобус до Тулузы уходит в полночь. Автобусы намного дешевле, чем поезда, и намного более анонимны. Вот почему я оказалась на автовокзале в десять вечера в толпе путешественников. Даже в такой поздний час здесь полно народа. Некоторые проведут здесь всю ночь. Я вижу их скатки, их сумки. И торговцы сном уже вышли на охоту, подстерегают добычу. Их ведет безошибочный инстинкт; они ищут потерянных, отчаявшихся.
– Комнату на ночь, мисс? Очень дешево.
Я качаю головой.
– Спасибо, не надо.
Заговоривший со мной молод; у него тонкое и умное лицо. От него пахнет Gauloises и чем-то едким, а взгляд внимательный и хищный. Я вижу в нем свое отражение; совсем молоденькая, думает он, легкая добыча. Я бросаю в него знак за спиной. Кыш, кыш, пошел прочь! Он вздрагивает. Наверное, это похоже на укус насекомого; предостережение: дальше будет хуже. Он оставляет меня в покое, и меня больше никто не тревожит.
До Тулузы шесть с половиной часов, считая сорокаминутную остановку в Монпелье. Дальше я сама буду выбирать свой путь. Подняться по Гаронне? Или поймать машину на дороге в Бордо? Или сесть на поезд? Или полететь как птица, опираясь крыльями на восходящие потоки воздуха?
Шаг за шагом, Вианн. Не загадывай слишком далеко. Мне нужно убить время до отправления автобуса. Я покупаю croque в вокзальном кафе; бутылку воды в дорогу. В это время мы с Луи сидели бы в задней комнате бистро и пили какао или ромашковый чай перед сном. Моя кровать была бы заправлена; красно-оранжевое покрывало, купленное в палатке на набережной, лежало бы поверх одеяла. Прилив наполнял бы комнату соленой прохладой. У кровати стояла бы открытая шкатулка с картами Таро моей матери.
Карты у меня с собой, конечно, а вот покрывало я оставила. А жаль; ночь неожиданно холодная. У меня нет зимней одежды. Нет обуви, кроме потрепанных кед. На мне джинсовая куртка поверх свитера и брюки-карго; для холодной осенней ночи достаточно, но для зимы слишком мало. И я уже чувствую ее приближение; бури; ливни; свинцовое небо. Летним днем сложно вообразить себе зиму, но здесь и сейчас ее поступь отчетливо слышна. Скоро мне надо будет найти место для нас, место, где будет расти моя Анук. К Рождеству она станет размером с авокадо. Интересно, каково в Вианн на Рождество? Горят ли огоньки вдоль Баиза? Стоит ли на центральной площади елка? Жарят ли в ярмарочные дни каштаны, продают ли их в кульках из бумаги, поднимается ли ароматный дым от жаровен в чистом морозном воздухе?
Мы с матерью никогда не отмечали Рождество. Это праздник для тех, кто живет на одном месте; для тех, у кого есть дома, сады и автомобили. Для тех, кто не боится обрастать имуществом. Я помню рождественские ели; огоньки; гирлянды на дверях. С улицы Рождество кажется совсем другим, сквозь светящиеся прямоугольники окон можно заглянуть в иной мир. У других детей горел огонь в камине, у них были подарки, настольные игры. Семья. Другие дети спали в своих кроватках, и им снились засахаренные сливы и bûche de Noël. У нас есть кое-что получше, говорила она. У нас есть настоящая магия. Мы слышим зов ветра, видим блеск чар, отражающихся в окне чужого дома. У нас есть карты Таро, и руны, и травяные отвары, и ведьмины бутыли, и куриные боги, и заклинания, и истории изо всех уголков мира, и все, во что верили люди. И когда мы стояли и наблюдали за их маленькими жизнями, как за пейзажами в снежном шаре, мы знали, что мы другие; что мы особенные, не такие, как все.
Помню, как стою совсем крошкой рядом с церковью во время Всенощной, слышу гул голосов, вижу сияние свечей и ламп, вдыхаю ароматы ладана и хвои. «Мама, давай зайдем! Давай посмотрим на младенца Иисуса!»
Теперь уж и не помню, где это случилось. Возможно, в Вероне, или в Мадриде. Или в Риме. Или в Палермо, или в Милане. Но я помню сияние снежного шара, и запах ладана, и притяжение толпы, и грусть в голосе матери. «Ты же знаешь, что это не для нас, chérie».
«Но почему?»
«Потому что мы другие».
Ладан пахнет как осенние листья, как пряные булочки из пекарни. А орган – еле слышный, как из музыкальной шкатулки, но отчетливый, как перезвон сосулек, – словно доносится из-под воды – из Лионесса[13], или Махабалипурама[14], или Атлантиды.
«Мама, почему мы другие?» Виан устала и замерзла, она еще слишком маленькая, чтобы не спать по ночам. «Я не хочу быть другой, – говорит она. – Я хочу зайти и посмотреть».
«Мы уже говорили об этом, Виан. Мы не можем. Черный Человек смотрит».
Знакомая угроза. Черный Человек; тень; упырь. Но сегодня мне хочется взбунтоваться, а перед звуками и запахами Всенощной невозможно устоять. И я скучаю по Мольфетте, которая осталась на вокзальной скамейке. Мама не хочет, чтобы у меня были игрушки, или друзья, или хоть кто-то.
«Виан!»
Я отпускаю ее руку и бегу к открытой двери. Мне уже смутно знакома концепция храма. Звучит похоже на название далекой страны – как Сид или Шамбала. Храм пахнет осенним солнцем, яблоками в карамели и сочельником и выглядит как дворец, полный свечей, дыма, раскрашенных статуй и цветного стекла.
Я озираюсь в поисках Черного Человека. Но единственный священник, которого я вижу, одет в ангельские белые одежды с плотным золотым шитьем на рукавах, спереди и по подолу. Служба уже началась. Сотни людей сидят на скамьях, некоторые из них держат молитвенники. Есть тут и дети, такие же как я, в нарядных рождественских костюмчиках. Музыка плывет, словно парусник, нагруженный дивными сокровищами. Я ищу глазами, где бы спрятаться. Мать придет за мной. Я бросаюсь в левый проход и нахожу небольшой деревянный шкаф; дверь как раз достаточно широкая, чтобы скользнуть внутрь и сесть на деревянную скамью, отгородившись занавеской от толпы.
Это была исповедальня, разумеется, хотя я раньше никогда их не видела. Но внутри было тепло и безопасно, и я слышала музыку. Сквозь щель между занавесками я видела Матерь Божию. В длинном синем платье, под покрывалом, в ореоле звезд вокруг волос она была совсем не похожа на мою мать. У моей матери было угловатое лицо и копна кудряшек. Все в ее лице было выкручено на максимум; ему была неведома умеренность. Вся ее одежда была покрыта карнавальными узорами; мешанина цветов, горошка, полос и завитков яркой парчи. Мать казалась бабочкой среди невзрачных мотыльков, и все же умела оставаться незамеченной, меняя цвет в соответствии с безумными завихрениями городских красок. Это первое, чему я научилась у нее. Необязательно сливаться с фоном, чтобы тебя не замечали. Надо казаться своей.
Но я не хочу казаться своей. Я хочу свой дом. Кровать, которую не надо делить с тобой. Книги. Друзей. Ходить в школу. Мать, которая покупает игрушки, печет пироги и никогда не пускается в бегство.
Я еще раз осмотрелась. В крошечной кабинке было темно, но сквозь решетку над деревянной скамейкой проникал свет. За решеткой можно было разглядеть вторую скамью, небольшой выступ, зеркальное отражение моей. Это мог бы быть платяной шкаф, но в нем не было рейки для одежды. Тогда что? Место для хранения молитвенников? Укрытие?
Я могу остаться здесь. Присвоить это место. Здесь есть где спать и нет людей. Днем я буду искать пропитание в городе. А по ночам, когда все разойдутся, можно будет исследовать здание, бегать по пустым проходам, забираться на органные хоры и танцевать между колоннами.
Мне было всего восемь лет. И все же я помню это чувство. В восемь лет я уже умела добывать себе пищу на городских рынках. Я знала, где можно принять душ, где попить, где разжиться обувью и одеждой. В больших городах столько всего выкидывают! Надо только внимательно смотреть и оставаться невидимкой. Да, это место вполне может стать моим храмом. Я могу сбежать от матери.
Я знаю, что это звучит неблагодарно… и наивно. Особенно сейчас, когда я так скучаю по ней. Но в восемь лет мир устроен совершенно иначе и выглядит совсем по-другому. А рана от потери Мольфетты еще не зажила, и я не испытывала ни малейшей благодарности за наш особый статус. Мне отчаянно хотелось быть как другие дети; иметь дом, игрушку и кровать; отказаться от магии ради комфорта. Аромат ладана окутывал меня, словно теплое шерстяное одеяло. Бормотание голосов на латыни напоминало стертую от времени колыбельную. И я молилась Мадонне, Исиде и Санта Муэрте о защите, чтобы моя другая мать в конце концов сдалась и ушла…
Разумеется, она не сдалась. Она нашла меня. Догадалась, где я прячусь. А может, заглянула в карты, или руны, или пар над кофейной чашкой. В любом случае я проснулась от гула голосов и движения, когда прихожане расходились, и ощутила объятия матери, выносившей меня из исповедальни. «Вот ты где, chérie! Скорее домой». Голос чуточку громче, чем надо, взгляд сфокусирован на большой церковной двери, как будто кто-то может преградить нам путь.
Через два часа мы уже мчались на ночном автобусе прочь из города. В моих воспоминаниях это путешествие слилось со множеством точно таких же; размытые полосы уличных фонарей; кофе в придорожных кафе, сигаретный дым, чужой пот. Мать ничего не сказала о моей выходке, но я видела в ее глазах полное страха ожидание. Я пыталась бросить ее; я попытаюсь снова. Позже, намного позже, в Нью-Йорке, когда рак вгрызался в нее, как пила в гнилое дерево, когда она теряла связь с реальностью из-за морфина, она цеплялась за меня и повторяла: «Не бросай меня, Виан. Обещай, что останешься. Обещай, Вианну. Обещай…»
Я раньше не понимала, как одиноко быть матерью. Конечно, я была одиноким ребенком – братья, сестры, друзья, семья, все были принесены в жертву зову ветра, – но мне и в голову не приходило, что мать тоже это чувствует. Она говорила, что меня ей достаточно. Нас было достаточно друг для друга. Но в самом темном уголке души я знала, что мне недостаточно; что однажды я вырвусь на свободу. И теперь моя дочь проросла мне в самое сердце, и я уже страдаю от ее отсутствия, от предчувствия неизбежного. Она оставит меня, как и положено дочерям, улетит, подобно семенам одуванчика. Голос матери произносит: «Вот видишь? А я говорила, что когда-нибудь ты поймешь». Улицы Марселя заключены в рамки неоновых фонарей, совсем как той ночью, и пахнет кофе и сигаретным дымом, и мы снова в пути, всегда в пути, и мы выезжаем на автомагистраль. Superstrada, freeway, snelweg, Autobahn – множество имен одной и той же бесконечной дороги, которая пересекает годы и континенты, и в какой-то момент я засыпаю и вижу исповедальню, и просыпаюсь на рассвете в Тулузе, совсем одна в очередном новом городе.
14 октября 1993 года
Ее называют La Ville Rose из-за того, что многие здания сложены из терракотового кирпича. В тот день она совсем не выглядела розовой; под непрерывным дождем она была такой же серой и безрадостной, как любой другой незнакомый город, полный туристов, студентов, работников, чужаков, поденщиков, беженцев и потерянных душ.
Я уже чувствовала себя грязной. Во время путешествий к телу липнет особая грязь, которая проникает повсюду. Я была мрачной от недосыпа и уже скучала по Марселю. Рынки сейчас просыпаются вокруг Старого порта, бродячие кошки крадучись спускаются с Холма, звонят колокола Нотр-Дама под небом цвета плаща Девы Марии. Я вытащила дорожную сумку из-под сидений и вышла из автобуса в дождь – мелкий, холодный и какой-то неизбежный.
Почему это всегда так странно – прибывать в новый город? Пора бы привыкнуть. Печаль дороги, непривычные запахи, совсем другой гул машин, равнодушные толпы. Я видела столько городов, столько железнодорожных станций и автовокзалов! А люди везде одинаковы. В любом уголке мира найдется место для доброты и равнодушия, злобы, подозрения и поддержки. Этот город не исключение. Здесь – по крайней мере, пока я не уеду, в течение ночи или недели – будет мой дом. Но почему-то мне так не кажется. Мой дом по-прежнему в La Bonne Mère. Возможно, я еще горюю по матери. Я говорю себе, что пора повзрослеть. Никто не примчится меня спасать. Но сегодня мне холодно и одиноко, и я совсем не готова к тому, что предстоит.
Мама, как же мне тебя не хватает! Я скучаю по ней больше, чем можно выразить словами. Если бы она это знала в тот день, когда я пыталась сбежать от нее! Если бы только я могла сказать ей, что она всегда будет со мной! Но сейчас мне нужно найти себе крышу над головой. Пока, по крайней мере, есть варианты. Почти две тысячи франков наличными, зарплата из La Bonne Mère плюс чаевые от завсегдатаев. Подавать на стол выгодно, если ты ведьма. Зачаруй монеты в их карманах, Виан. Пусть в твоей улыбке отражается солнце. Вот только сейчас мне совсем не хочется улыбаться. Мне одиноко и страшно. Внутри меня молча свернулась ракушкой Анук. Меньше чем через шесть месяцев я увижу ее. Я смогу говорить с ней. Я научу ее всему, что знаю о мире. Мы устроим себе дом в ветвях дерева или в заброшенном коттедже. Мы будем питаться лесными ягодами и спать на постели из ароматного летнего сена. Мы станем лучшими подругами. Я буду просто замечательной матерью. Но это мечты моего внутреннего ребенка. А сейчас надо заняться практическими вопросами. Ночлег. Еда. Работа. Все стоит дороже, чем кажется. Двух тысяч франков надолго не хватит. Шаг за шагом, Вианн. Я уже много часов ничего не ела. Рядом с вокзалом есть кафе под названием Café Pamplemousse, и за café-croissant в нем просят восемь франков. Я умываюсь в туалете, причесываю спутанные после ночи в автобусе волосы. Круассан черствый и не стоит своих денег; от кофе меня тошнит, но я набиваю карманы кубиками сахара. Женщина средних лет за стойкой с подозрением глядит на меня. Я знаю, какой она меня видит: измученной, неряшливой, растрепанной, как будто я спала в одежде. В моей улыбке отражается лишь грусть. Я бы спросила, нет ли у нее на примете пансиона или дешевой гостиницы, но от нее исходит враждебность. У нее усталый вид, светлые волосы с проседью, ей лет пятьдесят пять. Она не отвечает на мою робкую улыбку.
Внезапно ее лицо преображается. Вошла другая клиентка. Наверное, постоянная, потому что женщина за стойкой приветствует ее с искренней радостью.
– Софи! Как обычно?
– Salut, Сесиль!
Женщина выглядит ухоженной и профессиональной. У нее гладкие темные волосы до плеч. Серый юбочный костюм в тонкую полоску, достаточно хорошо скроенный, чтобы подчеркнуть изящную фигуру. Лакированные черные туфли на слишком высоких, неудобных каблуках. Наверное, она работает поблизости, думаю я. Ей не нравится ходить на таких каблуках. Обручального кольца нет. Но кто-то у нее есть. Это видно по туфлям. Ее «как обычно» – это café-croissant с клубничным джемом в маленькой баночке. Круассан выглядит более свежим, чем мой, Сесиль заботится о своих постоянных клиентах. Внезапно я передумываю выходить под унылый дождь. Мне хочется посидеть здесь еще немного. Я ставлю сумку, которая неожиданно кажется очень тяжелой. Сесиль смотрит на меня с подозрением.
– Здесь нельзя сидеть просто так. Это вам не зал ожидания.
С Софи она говорила совсем другим тоном.
Мне не следовало злиться. Я слышала этот тон множество раз в множестве мест. Но сегодня я чувствую себя уязвимой, как будто с меня содрали верхний слой кожи. Возможно, дело в гормонах беременности, или смене времен года, или тоске по дому, или просто в невероятной усталости, которую нельзя списать на обычный недосып. Я стискиваю зубы и скрещиваю пальцы за спиной, чтобы отогнать неудачу.
– Еще кофе, пожалуйста.
– Пять франков.
От ее взгляда молоко бы скисло.
Я лезу за кошельком, который провалился на дно сумки. Он открывается сам по себе, и мелочь катится по полу. Женщина в туфлях на шпильках смотрит на меня из-за своего столика. Я собираю монеты, у меня горит лицо. Последняя монета закатилась под столик, за которым она сидит. Если бы это были десять сантимов, я бы, может, и не стала подбирать. Но это серебряные пять франков. Слишком много, чтобы махнуть рукой.
– Извините, – говорю я и лезу за монетой, встав на колени на сосновый пол, который давно не мыли. Пятно от вина осуждающе смотрит на меня, как открытый глаз. Рядом появляется еще одно пятно, пугающе яркое. И еще одно.
Это не вино. Я поднимаю руку к лицу и обнаруживаю, что у меня идет кровь из носа. Женщина за стойкой вскрикивает со смесью удивления и отвращения. Я с трудом встаю на ноги, забыв о монете под столом. Кровь из носа капает крупными алыми каплями на мой свитер.
– Извините.
Мне не за что извиняться. Но почему-то я чувствую такую потребность. Я никогда не любила доставлять неудобство. Я пытаюсь зажать нос, но кровь продолжает течь. Она громогласно заявляет о своем присутствии, брызжет на сосновый пол.
Женщина за стойкой говорит:
– Хватит. Выметайся отсюда вместе со своим кровавым носом.
Злиться бессмысленно. И все же это так несправедливо! Голос юной Вианн в моей голове звенит от невысказанной злости. Мама, мы не сделали ничего плохого. Почему люди так обращаются с нами? Из-за нашей кожи, наших волос, одежды, запаха иных мест? Мы не такие, как они, и они просто боятся?
Я молча поворачиваюсь к ней. Из носа по-прежнему льет. Голова – как воздушный шарик с гелием, который дергает и тянет ветер. Цвета Сесиль пронизаны отвращением и неуверенностью. Она словно заявляет: «Я здесь своя. Ты – чужая». Я приглядываюсь к ее цветам. Не к тому, что она хочет мне показать, а к тому, что пытается скрыть. Обычно я так не поступаю – Марсель научил меня осторожности, – но сегодня я сама не своя. С меня словно содран слой кожи, кровь из носа не утихает, и я чувствую, что для этой женщины я невидимка…
Что ты видишь, Вианн? Что ты видишь?
Я вижу девушку в больничной палате. Вижу женщину, которая живет одна. Вижу больное самомнение, замкнутость, гнев. Вижу вину, страх и сожаление. Но всего яснее вижу потерю – очень знакомую потерю, – и моя злость стихает.
– Сесиль, это не твоя вина, – говорю я.
Она ощетинивается.
– Что ты несешь?
– Тебе было пятнадцать, – говорю я. – Совсем ребенок. Они самостоятельно решили, что будет лучше для тебя и для нее. Они думали, что ты справишься, что ты забудешь. Они не знали, как ты лежала по ночам без сна и чувствовала ее внутри. Как представляла вашу будущую жизнь. Как втайне дала ей имя.
– О чем ты? – взвизгивает она. – Кто тебе рассказал?
Мне следовало отвернуться, но я не могла остановиться. Возможно, от усталости, или от переживаний, или из-за крови, которая никак не унималась. Я простерла алые, окровавленные, как у прорицательницы, ладони.
– В своих мечтах ты звала ее Ондин. Наяву ты никогда ее не видела. Только простыню, которую держали над тобой, чтобы спрятать ее. Ты никогда не держала ее на руках. У тебя нет доказательств ее существования, не считая серебристых отметин на коже, которые со временем выцвели и стали коричневатыми, и воспоминания о стихающем плаче в конце коридора. Но ты не забыла ее. И не простила себя за то, что позволила им отнять ее у тебя.
Сесиль оседает, как проколотый воздушный шарик. Ее цвета переливаются, беспокойно вспыхивают и гаснут. Софи в своих лакированных туфлях застыла на месте, не зная, что делать. Я чувствую, что она пытается собраться с силами. Столько всего требует внимания! Рассыпавшиеся монеты, кровь на полу, стынущий завтрак, а теперь еще и Сесиль за стойкой и девушка с кровью из носа, которая лепечет что-то невразумительное…
Внезапно у меня кружится голова. Возможно, из-за кровотечения, а может, из-за того, что я сегодня ничего не ела, кроме черствого круассана. Я словно раздваиваюсь, как река, текущая к морю. С одной стороны миска с моим именем на ободке. С другой – Черный Человек. Но кто из них Вианн? А я – Вианн?
Лампы в кафе горят ослепительно ярко; дождь оглушительно грохочет. Я все еще перебираю ее воспоминания, которые каким-то образом стали моими. Акушерки сгрудились вокруг плачущей малышки, чтобы завернуть ее в подарочную обертку и отправить тем, кто ее заслуживает, и я внезапно исполняюсь уверенности, что потеряю свое дитя, что такова цена за злоупотребление нашим даром…
– Помогите, – говорю я и падаю на пол, ухватившись за скатерть. Слова порхают вокруг моей головы, как стайка бабочек. – Пожалуйста, помогите. Я беременна. Мой ребенок…
Я во второй раз за год теряю сознание на полу в дешевом кафе, чувствуя привкус крови, и осенний дождь грохочет у меня в висках.
14 октября 1993 года
Я очнулась в машине скорой помощи. Медбрат прижимал кислородную маску к моему лицу; на плече была манжета для измерения давления. Я попыталась сесть. Медбрат – молодой человек с длинными волосами и бородой – бережно уложил меня обратно.
– Не двигайтесь. Все будет хорошо.
– Мои вещи…
– Я оставил их с вашей подругой.
Я хотела сказать: у меня нет друзей. Но в голове все путалось, и я не могла говорить. Сердце бешено колотилось, голова болела, а свитер потемнел от крови. Я испытала приступ паники, когда поняла, что брюки тоже промокли, но это оказалась не кровь – всего лишь кофе, разлившийся, когда я потянула за скатерть.
– Носовые кровотечения обычное дело в первом триместре. Мы просто проверим, все ли в порядке, и отпустим вас.
Я молча кивнула, лихорадочно размышляя. У меня не было с собой документов; ничего, чтобы подтвердить личность. Разумеется, у меня не было страховки; но никто не стал уточнять детали. Вместо этого у меня спросили имя и адрес. Я назвалась Сильвиан Роша и дала старый адрес в Ниме – адрес пустующего дома за старым рыбным рынком. По прибытии в больницу мне сделали несколько тестов, в том числе УЗИ, которое показало, что малыш здоров, и несколько анализов крови, которые были в полном порядке, не считая умеренного дефицита железа.
– Побольше листовых овощей, – сказал доктор, который меня осматривал. – Красное мясо. И шоколад. Вы знаете, что в шоколаде столько же железа, сколько в шпинате?
Я знала, потому что Ги мне рассказывал, и на мгновение меня охватила тоска по нему и по Але-дю-Пьё. Я никогда не увижу покупателей в chocolaterie. Не увижу рождественские фонарики в Старом порту и процессии со свечами, поднимающиеся по Холму к Нотр-Дам. Не увижу Махмеда и Ги в вечер торжественного открытия. Что ж, таков наш удел: наблюдать начало множества историй и уходить, не дождавшись конца.
– Полежите у нас до утра, просто на всякий случай, – сказал доктор. – Давление чуть ниже, чем нужно, а в вашем положении лучше перестраховаться.
Он улыбнулся. Лысеющий пухлый добряк.
– Хотите позвонить папочке?
Я сначала подумала, что он имеет в виду моего отца; мужчину, имени которого я не знала, о котором мать никогда не говорила. Потом я поняла, кого он имеет в виду. Отца ребенка из Нью-Йорка. Безымянного мужчину.
Я покачала головой.
По-моему, он расстроился. Я заметила, как он посмотрел на мою руку и отметил отсутствие обручального кольца. Затем снова улыбнулся и сказал:
– Давайте лучше о главном: мальчик или девочка? Хотите узнать?
Я начала было говорить, что уже знаю, но он явно пытался поднять мне настроение, и отказывать ему было бы нелюбезно. Я кивнула.
– Так вот, у вас мальчик!
Я уставилась на него. Я знаю, что он ошибается. И все же меня вновь посетило то тревожащее чувство разветвления, как будто моя жизнь делилась надвое. С одной стороны, моя маленькая Анук, совсем как я в ее возрасте; переезжает из города в город вместе со мной, как я со своей матерью. С другой – маленький мальчик. Все совершенно иначе.
– Вы разочарованы?
– Нет, я… нет.
Я с трудом улыбнулась.
– Просто я… немного устала.
На самом деле его слова – бессмыслица. Моя Анук уже настолько реальна в моем воображении, что говорить мне, будто ее не существует – абсурд, как отрицать восходящее солнце.
– Полагаю, эти тесты не вполне точны?
– Совершено точны, – широко улыбнулся он. – Можете начинать вязать голубые пинетки.
Я подумала о розовых пинетках в своей сумке и о том, что сказала Хамсин. Маленький мальчик будет тебе в радость. Мальчик, который спит по ночам и не слышит зов ветра.
Но я же избежала этой судьбы! Я отказалась от нее. Я последовала за ветром. Я сделала все, что должна была сделать…
А может, это Анук тебя не хочет, прошептал злобный голос в моей голове. Возможно, она знает, какая ты на самом деле, и не желает иметь с тобой ничего общего. Возможно, она знает, что ты понятия не имеешь, как быть матерью.
Я прерывисто вздохнула. Неправда. Я буду прекрасной матерью.
Такой же, как твоя мать? Которая протащила тебя через полмира? Меняла твое имя в каждом городе? Шарахалась от каждой тени?
Это несправедливо. Она старалась как могла. Она научила меня всему, что знала.
И что же ты знаешь? Где ты родилась? Когда у тебя день рождения? Кем была твоя мать? Как тебя зовут? И ты правда утверждаешь, что с твоей дочерью все будет иначе? Что с тобой она будет в безопасности? Что ты никогда не изменишь ее имя и не скажешь ей: в следующем городе будет лучше?
Я долго лежу без сна, прислушиваясь к звукам больницы, как к шуму моря в раковине, а когда наконец засыпаю, мне снится скамейка на железнодорожной станции, и гудки далеких поездов в темноте, и луна над головой, похожая на ломтик лимона, будто из волшебной сказки, и голос Хамсин вдалеке: «Отправляясь на поиски себя, постарайся не забыть саму себя».
15 октября 1993 года
Утром я проснулась и обнаружила, что мою одежду постирали, а завтрак принесли на подносе вместе с кипой бумаг, которые нужно заполнить.
– А сейчас немного писанины, – сказала медсестра, которая принесла завтрак и бумаги, кладя папку-планшет рядом с моей койкой. – Ваш номер Sécu. И тому подобное.
Разумеется, у меня нет ни номера, ни настоящего удостоверения личности. Но я уже бывала в подобных ситуациях, и у меня инстинкты моей матери. Я улыбнулась.
– Да, конечно. После завтрака.
– Кушайте спокойно. Я вернусь через десять минут.
На завтрак дали кофе с булочкой, бутылку воды и фрукты. Я выпила кофе, съела булочку, оделась и взяла планшет. Положила бутылку в карман куртки, целеустремленным шагом вышла с планшетом в руках из палаты и направилась по полному людей коридору. Врачи и медсестры сновали туда-сюда, и никто не обращал на меня внимания.
Секрет не в шапке-невидимке, а в поведении, говорила моя мать. И она права. Не нужно сливаться с фоном. И даже прятаться не нужно. Нужно, чтобы люди поверили: ты не имеешь к ним никакого отношения. В больнице для этого достаточно выглядеть уверенно и не нуждаться в помощи. Я заметила, как медсестра возвращается в мою палату, и свернула, чтобы не попадаться ей на глаза. Затем я прошагала мимо регистратуры, вышла через главный ход и не сбавляла скорость, пока не повернула за угол, где выбросила планшет в урну и изменила походку, подстраиваясь под туристов вокруг.
Вчерашняя морось превратилась в затяжной ливень. Даже сейчас в моих воспоминаниях о Тулузе все время идет этот дождь, окрасивший знаменитый розовато-красный кирпич в тусклый бордовый цвет. У меня не было ни денег на метро, ни дорожной сумки, ни вещей. Поэтому я снова направилась к автовокзалу в надежде, что женщина из Café Pamplemousse в курсе, что случилось с моей сумкой. Но когда я наконец добралась до кафе, около полудня, дверь не поддавалась, а табличка на ней гласила: «Закрыто».
Я обогнула кафе и нашла мусорные баки под пластиковым навесом. Моя сумка оказалась в последнем баке, на связке старых журналов. Она была открыта, но дальнейший осмотр показал, что мои вещи на месте – карты моей матери, наши документы – немногочисленные пожитки человека, для которого даже книга или мягкая игрушка может оказаться лишней тяжестью. Баночка с приправой Ги была открыта, но цела, ее содержимое рассыпалось, и я снова оказалась в шоколадном магазине, конш-машина тихонько гудела, и повсюду витал аромат какао. Но розовые пинетки и наличные пропали, и я знала, что это плата за мою маленькую демонстрацию силы.
Не отбрасывай тени, Виан, часто повторяла мне мать. Кто не отбрасывает тени, тот свободен. Но я снова нарушила кодекс. Я стала видимой. Мне некого винить, кроме себя, если это сделало меня уязвимой. Я пролистала стопку документов, чтобы проверить, все ли на месте. Паспорт, фальшивые документы, мамины вырезки из газет. Сертификат о смерти на имя Жанны Роша. Ее фотография. Это моя единственная фотография матери; полароидная карточка, сделанная где-то на ярмарке в Италии, когда мне было четырнадцать. Мы обе смеемся и моргаем от вспышки.
Я укрылась от дождя в переулке и обдумала свое положение. Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы сообщить о краже в полицию. Я должна оставаться невидимой. К тому же, нет никаких доказательств, что мои деньги забрала Сесиль. Вот только это была она; я знала, что это она. Об этом говорила пропажа розовых пинеток. Я попыталась припомнить, что видела в ее цветах в тот день; переплетение горя и утраты, неприязни, страха и отрицания. Я мысленно видела ее, наполовину рассерженную, наполовину испуганную; видела, как она оттирает мою кровь от деревянных половиц и злится на мое вторжение в ее жизнь, ее воспоминания.
Если бы я сейчас была в La Bonne Mère, я бы заварила чашку чая и поискала Сесиль в парах; но у меня есть только полупустая баночка с приправой Ги, которая остро пахнет шоколадным магазином, пылью от штукатурки и деревянными щепками. Здесь ее аромат навевает ностальгию; пахнет сладко, как детство, о котором я знала только из книг, подобранных в пути. В моей любимой говорилось о компании английских детей, для которых долгая поездка на велосипедах или прогулка в лесу была настоящим приключением. Их отцы курили трубки, а матери пекли пироги; они устраивали роскошные пикники с лимонадом и шоколадом. Для ребенка, который никогда не знал, каково это – жить в своем доме, мать которого не испекла ни одного пирога, это было чем-то фантастическим вроде Нарнии или Средиземья; и когда мать потребовала оставить книгу в хостеле в Павии, я уже выучила ее наизусть и мысленно читала себе перед сном, как молитву. Сейчас я уже мало что помню, только запах затхлых простыней, несмолкающий гул машин за окном, неоновую вывеску, мигавшую всю ночь, и мысль о тех, других детях, у которых есть свои собственные кровати и простыни, которые спят где-то рядом с мной и, возможно, мечтают о моей жизни, как я всегда мечтала об их.
Голос вернул меня к реальности.
– Что это там у тебя?
Мужчина лет шестидесяти пяти в поношенном шерстяном пальто и фетровой шляпе, которая знавала лучшие времена. Лицо испещрено морщинами; глаза блекло-голубые, как застиранные джинсы. За спиной рюкзак, в руках плетеная корзинка, из которой доносится настойчивое сердитое мяуканье.
Я встречала множество бездомных во время своих странствий. Большинство из них безобидны, хотя некоторых невзгоды толкают к насилию. Но в цветах этого мужчины я увидела только настороженность, веселый нрав; небезразличие. Я поняла, кого он видит перед собой; волосы мокрые от дождя, на свитере еще заметны следы вчерашних пятен крови, роюсь в мусорных баках на задворках автовокзала.
– Не обращай на меня внимания, – сказал мужчина, показав в щербатой ухмылке потемневшие зубы. – Я Стефан. А это Помпонетт.
Я заглянула в корзинку и увидела большую пушистую черно-белую кошку, которая сердито смотрела на меня через сетку.
– Если хочешь есть, я знаю одно место, – продолжил мужчина, подходя поближе. – Индийский фургон. Он приезжает раз в неделю. Вполне съедобно. Если любишь чечевицу.
Я опешила, но меня тронула его доброта.
– Спасибо, – сказала я. – Просто кто-то вчера украл мою сумку. Выпотрошил и бросил в этом переулке.
Мужчина посмотрел на баночку.
– Что это?
– Приправа. Я добавляла ее в еду, когда готовила. Когда готовлю.
Никакого прошедшего времени. Я снова буду готовить, в этом городе или в другом. Я плотно закрыла баночку с приправой и убрала в карман. Просто на память, подумала я. Щепотка солнечного света.
Стефан пожал плечами.
– Что ж, фургон с чечевицей приезжает в полдень каждый день. Прямо за вокзалом. Еда непривычная, конечно, зато горячая. Все лучше, чем Miséricorde.
О да. К католической благотворительности прилагается высокомерие на гарнир. Мы с мамой часто с этим сталкивались во время наших странствий. Я аккуратно собрала свои вещи в дорожную сумку, проверив, все ли карты на месте. Мужчина с кошкой наблюдал за мной, пока я пересчитывала старший и младший арканы, небрежно разложив их дугой на своих разграбленных пожитках.
– Ты играешь в карты?
– Это не игра. Это чтобы…
– Предсказывать будущее. Знаю.
Он шагнул ближе.
– А мое предскажи?
Я ощутила его запах: мокрая шерсть, застарелый табак, въевшийся пот, а поверх всего – нежная горечь рассыпанного шоколатля, ностальгическая, как аромат осенней листвы.
– Они скажут, что я качусь прямиком в ад.
– Я не верю в ад, – ответила я.
– Поверишь, если пробудешь здесь достаточно долго.
Он весело улыбнулся, показав редкие зубы.
– Ты, наверное, только что приехала в Тулузу?
Я кивнула.
– Меня зовут Вианн.
– Ну давай, Вианн. Что меня ждет?
Мы с матерью часто гадали за деньги во время наших странствий. Всем интересно узнать свою судьбу; даже тем, кто в это не верит. Так что я взяла его за руку, улыбнулась и разложила карты на привычный манер. Мать называла этот расклад «Древо жизни».
Десять карт в три столбца; настоящее, прошлое и будущее. Легко найти связи; легко пробудить воображение.
Мы не читаем карты, говорит мама; мы читаем их реакцию на них. Мы видим, как вспыхивают их глаза, как едва заметная рябь пробегает по лицам. Мы используем цветные картинки, но могли бы использовать что угодно: блюдце с чернилами, миску с исходящим паром кипятком, дым, поднимающийся от свечи. Люди показывают больше, чем думают. Их прошлое – открытая книга. Отшельник. Влюбленные. Шестерка мечей. Колесница. Четверка кубков…
– Погоди.
Это не его карты. Это мои. Я позволила себе отвлечься. Я столько месяцев читала карты для себя, что теперь они слетаются на мой голос, словно птицы в ожидании крошек. Я еще раз снимаю колоду. Перемена. Шестерка мечей. Башня. Смерть.
Стефан косится на меня.
– Отлично. Как раз то, чего я хотел.
Я улыбаюсь и убираю карты.
– Прости, Стефан. Не получится. Я сейчас совсем не о том думаю.
Он пожал плечами, открыл корзинку и выпустил Помпонетт.
– Тогда чечевица. Идем со мной.
15 октября 1993 года
Фургон с чечевицей оказалось легко найти. Он был разрисован крупными оранжевыми цветами. Внутри юноша лет восемнадцати накладывал желтый дал в разноцветные пластиковые тарелки, а женщина – его мать – готовила на плитке чапати. У обочины выстроились три десятка людей, которые более или менее терпеливо ждали своей очереди. Одни держали хозяйственные сумки со всеми своими пожитками, другие кутались в толстые пальто. В основном мужчины, но я заметила двух женщин, обе старше меня. Одна сидела в инвалидном кресле, другая везла ее и гору багажа.
Мы со Стефаном встали в очередь, а Помпонетт, которая шла за нами, отправилась исследовать пространство за фургоном.
– Котят топили, – пояснил Стефан, проследив за моим взглядом. – Только она и выжила. Однажды она чуть не откусила мне палец. Но теперь мы добрые друзья, потому что она чувствует себя в безопасности.
– Она не потеряется?
Он покачал головой.
– Она всегда возвращается. Любит чечевицу.
Мы ждали своей очереди, и я наблюдала за людьми, которые брали пищу. Одни из них были бездомными, это было ясно по их виду. Другие – просто в пути. Кое-кто знал Стефана, и они обменивались кивками и бормотанием. Некоторые с подозрением разглядывали меня. Большинство не смотрели в глаза.
– Тарелку верните, пожалуйста, – сказал юноша в фургоне, протягивая мне мою порцию и чапати, завернутый в кусок бумаги. Я заметила, что он смотрит на мои руки, и осознала, что они вымазаны рассыпавшимся содержанием баночки Ги с шоколатлем. Аромат приправы все еще витал в холодном сыром воздухе, навевая ностальгию.
Я улыбнулась юноше.
– Спасибо. Меня зовут Вианн. А вас?
Он явно удивился. Возможно, не привык, что кто-то видит в нем не просто источник еды.
– Бал, – наконец сказал он. – А это моя мать, Абани.
Дал был вкусным; теплым и сытным. Я зачерпывала его чапати. Я обратила внимание, что Стефан ест своей ложкой, которую достал из кармана, и отложил немного для Помпонетт. Кошка с урчанием слопала свою порцию. Остальные унесли еду кто куда: в переулок, на закрытую автобусную остановку, в сквер за железнодорожной станцией, который я уже успела заметить.
– Другие никогда не возвращают тарелки, – сказал Бал, когда я принесла ему свою миску. – Вечно бросают их где попало. Иногда жалуются, что в еде нет мяса. Как будто мы недостаточно стараемся.
Абани строго посмотрела на него и произнесла что-то на хинди.
Бал с возмущенным видом промолчал и вернулся к своему котелку с далом, который уже почти опустел. Я подумала, что оба они выглядят очень усталыми: юноша в футболке и выцветших джинсах, женщина в темно-красном шарфе, соскальзывающем с седеющих волос. Они делают это каждый день, подумала я. Каждый день в новом месте.
– Я поищу, – сказала я им. – Посмотрим, сколько смогу найти.
Я отправилась на поиски брошенных тарелок и с помощью Стефана отыскала все до единой. Помпонетт охотно составила нам компанию в надежде на остатки еды. Абани дала ей кусок свернутого чапати, который кошка утащила под фургон, чтобы съесть.
Бал осторожно улыбнулся.
– Спасибо, – сказал он. – Ты меня выручила.
– Давно вы этим занимаетесь?
Бал смотрел, как последние едоки растворяются среди дождливых улиц.
– Это начал мой отец, много лет назад. Это был его фургон. Он разрисовал его. Он говорил нам, что смысл молитвы – наполнять мир добром. А не сидеть в нарядной одежде и слушать, как кто-то вещает о жизни после смерти.
– Ваш отец был хорошим человеком.
Внезапно у меня слезы навернулись на глаза. Небывалое дело. Я никогда не плачу. Но у маленькой Анук есть свое мнение о происходящем, и иногда она настойчиво его высказывает. А запах из баночки с приправами так и висит в воздухе, словно воспоминание: теплый, сладкий и щедрый, как доброта незнакомца.
Наполнять мир добром. Не идеями и молитвами, не проповедями. Я думаю о матери, которая почти агрессивно учила меня заботиться о Самом Главном Человеке, потому что никто другой не позаботится, как повторяла она с ломким и скрипучим смехом, похожим на клекот чаек. Но наполнять мир добром – это кажется таким правильным, таким простым! Делать мир лучше с помощью обычной чечевицы, муки и любви.
– Вам есть куда идти? – спросил он.
Отличный вопрос. С деньгами, даже небольшими, у таких, как я, все еще есть выбор. Но совсем без денег вариантов почти нет. Без денег все становится платным. Вода, возможность помыть руки, разрешение посидеть в общественном месте, не привлекая внимания. Все это доступно своим, то есть тем, у кого есть деньги. Без денег за то, что мы привыкли считать бесплатным, – бесплатные туалеты, бесплатные залы ожидания, бесплатные булочки к супу, бесплатную воду, бесплатный вход в места, предназначенные только для тех, у кого есть деньги, – за все то, что обычные люди принимают как должное, внезапно требуют платы.
– Я знаю один женский приют. Вот адрес, если нужно.
Он протянул мне маленькую желтую карточку.
– Скажите, что вы от меня.
Я поблагодарила его, внезапно вспыхнув. Я знаю, как нелегко найти приют в таком большом городе. А в тот день я чувствовала себя особенно уязвимой. Врач сказал, что у меня будет мальчик; мою дорожную сумку перерыли, украли деньги и розовые пинетки – все это вселило в меня смутную тревогу. Будущее ускользало от меня на крыльях коварного северного ветра. Я снова развернулась, чувствуя аромат рассыпанной приправы в морозном воздухе, и растворилась среди городских улиц, багровая, как порошок какао.
15 октября 1993 года
Любой бродяга скажет тебе то же самое. У тебя есть примерно двадцать четыре часа в любом конкретном месте, прежде чем тебя заклеймят как нежелательное лицо. Это двадцать четыре часа относительного покоя в зале ожидания, или на железнодорожной платформе, или в переполненном людьми вестибюле автовокзала. Используй его с толком, потому что как только в тебе распознают не простого путника, должностные лица приложат все усилия, чтобы выдавить тебя, напугать, выгнать из безопасного укрытия на продуваемые всеми ветрами улицы, где полицейские будут гонять тебя с места на место, отбирать одеяла, постельные принадлежности, палатку; вынуждая перебираться во все более опасные и неудобные места, пока в конце концов тебе не придется уехать в другой город, где все повторится снова, и снова, сколько хватит сил.
Фокус в том, чтобы все время двигаться и не отдыхать слишком долго. А еще, чтобы убедить других, что ты имеешь право где-то находиться, нужно сначала самому в это поверить. Ненависть к себе – обычное дело. Обращайся с человеком как с отребьем, и он вскоре решит, что и впрямь такой ленивый и никчемный, как считает общество. Почему он не найдет работу? Почему просто сидит и ничего не делает?
Но я-то знаю, что бродяжничать – работа на полную ставку. Когда у тебя ничего нет, все стоит денег; обо всем необходимо позаботиться. Дни напролет люди добывают еду; пытаются согреться; ищут туалет. Одни агрессивно отстаивают свою независимость; другие сбиваются в стаи в поисках тепла и защиты. Кто-то находит утешение в алкоголе. Это порицается, ведь на подобное смотрят сквозь пальцы, только если у тебя есть дом и ты приносишь пользу обществу. Но любой может потерять работу, дом и семью. Добродетель не защита от лишений, что бы там ни говорила Церковь. У каждого своя история.
Стефан рассказывает все это, пока мы сидим на скамейке у автовокзала, укрывшись от дождя его пальто. Помпонетт устроилась у него на плече. Он бродяжничает уже почти четыре года; с тех пор, как распался его брак. Алкоголизм, депрессия, неудачи и дурной выбор советчиков сыграли свою роль в его судьбе; и все же он на удивление жизнерадостен. В этом чудится что-то знакомое.
– Никто не живет на улице дольше пяти лет. Значит, скоро ветер переменится.
Стефан родом из Марселя. Первые восемнадцать месяцев он жил у друзей, спал на диванах и в гостевых комнатах, но в конце концов запасы дружеского участия иссякли, и он попал в лапы торговцев сном, а потом и в самопальный приют в одном из городских бидонвилей.
– Там мне пришлось нелегко, – рассказывает он. – Целый город из мусора, населенный отбросами человечества. Проживи там достаточно долго, и забудешь, что можно иначе. Так что я отправился автостопом в Тулузу – три недели добирался – и вот он я в окружении туристов и праведников, не могу отсюда уехать.
Он со своими друзьями спит на берегу Гаронны, одной из городских рек. Там есть зеленые зоны, можно поставить палатку. Кое-кто соорудил себе хижины. Это не совсем бидонвиль, скорее община. И конечно, у него есть кошка. Кошка – это главное, говорит он.
– Я помогу тебе, если хочешь остаться. Подброшу стройматериалов. Здесь что угодно можно раздобыть. Фанеру, полиэтиленовую пленку. Надо только знать где искать.
– Спасибо. Но я здесь подожду.
– Что, прямо в терминале?
Он предупреждает, что это небезопасно. Ночью в терминале полно бродяг. Чувство юмора его не покинуло – он говорит это с усмешкой, но ничуть не обескуражен.
– Если устроишься спать здесь, тебя запросто могут ограбить.
Я поясняю, что мне необходимо побеседовать с Сесиль.
– Ладно, тогда я останусь с тобой. Обещаю, со мной ты в безопасности.
15 октября 1993 года
Мы дотянули до полуночи, прежде чем нас выгнал дежурный. Одну меня могли бы и не заметить, но Стефан примелькался в районе автовокзала. Долгое бродяжничество накладывает отпечаток на внешность, и загрубевшая кожа Стефана, отсутствие зубов, потертое пальто с лоснящимися локтями говорили сами за себя. И все же я надеялась просидеть в терминале подольше; снаружи все еще шел дождь, и ночь была неожиданно холодной. Я снова вспомнила о покрывале, которое оставила в La Bonne Mère, и о людях, которых покинула; и о матери, и о том, как мы с ней клялись никогда не расставаться.
Воспоминание, яркое, как рождественские огоньки: мы сидим вдвоем в каком-то гостиничном номере. В руках у нас бокалы с игристым вином. Мне восемнадцать; у матери уже заметны признаки рака, который сведет ее в могилу. «За нас! – со своей обычной улыбкой восклицает она. – За нас, Вианну, и больше ни за кого!» Ее смех звенит в замызганной комнате, как битое стекло, а глаза полны предчувствия беды, полны страха, надежды, любви и упрямства. «За Флориду! Эверглейдс! Диснейуорлд! И за нас!» Я смеюсь, потому что мы всегда смеемся и потому что мысль о смерти матери не укладывается у меня в голове. «За то, чтобы оставить все в прошлом», – провозглашает она, и смеется, и пьет вино, и в комнате пахнет можжевельником и морем, и дымом маминых сигарет, и картами, разложенными на грязном покрывале с вышивкой фитильками. Башня. Отшельник. Колесница. Смерть.
Стефан начал возмущаться, когда нас выводили.
– Мы никому не причиняем вреда, – сказал он. – Чего прикопался?
Но дежурный – мужчина лет сорока с маленькими усиками, типичными для должностных лиц, – был не в настроении спорить. Это все униформа. Чем меньше реальной власти она предоставляет, тем более неумолим ее носитель. Черный Человек часто оказывается дорожным регулировщиком, билетным контролером, парковщиком, социальным работником или даже священником – вот почему мы всегда старались избегать подобных людей в своих странствиях. Именно они конфискуют палатки и постельные принадлежности; они запирают общественные туалеты на ночь; они отбирают детей у матерей; они стерегут урны рядом с супермаркетами, чтобы голодные в них не рылись. Они считают себя честными и порядочными; они уверены, что не познают нужды; они ходят в церковь по воскресеньям и полагают себя великодушными. Это прекрасно уживается с жестокостью к другим, ведь они не признают этих других людьми.
– Чего прикопался? Работа у меня такая. Следить здесь за порядком. Так что на выход, не то полицию позову.
Без Стефана я бы, может, попыталась очаровать и задобрить дежурного. Но было уже поздно. Стефан начал злиться, стряхнул руку мужчины с усиками. Помпонетт спряталась в корзинку и наблюдала оттуда желтыми лунами глаз.
Дежурный смотрел на нас с холодной ненавистью; его цвета переливались, как бензиновая пленка на воде. Я видела презрение в его глазах, нервическую враждебность в его позе.
– Работа у меня такая, – повторил он. – Хотя откуда вам знать, что такое работа.
– Идем, – сказала я и взяла Стефана под руку. – Идем. Без толку спорить.
Я вывела его из терминала под исчерканное дождем небо, в переулок за Café Pamplemousse. На мокрых камнях плясали тусклые оранжевые отблески огня. Я завернула за угол и обнаружила двух женщин – одна в инвалидной коляске, другая с рюкзаком, – которые устроились под одеялами. Костер горел в жестянке, стреляя искрами в хмурое небо. Я узнала женщин из очереди в фургон с чечевицей, и улыбнулась им. Ноль реакции.
– Дело не в тебе, – сказал Стефан. – Они ни с кем не разговаривают. Пойдем, покажу одно место. У реки. Там есть из чего соорудить укрытие. Там даже электричество есть. Один парень с речной лодки сумел зацепить провод за фонарь.
Я покачала головой.
– Но почему?
– Я не пропаду. Стефан, я серьезно. Ты не обязан оставаться со мной.
Он пожал плечами.
– Мне что одна дыра, что другая. Давай только спрячемся от дождя. Помпонетт не любит дождь.
Рядом с мусорными баками нашелся навес и куча картонных коробок. Стефан выпустил Помпонетт из корзинки и принялся собирать сухой картон и газеты для подстилки. Женщины из очереди за чечевицей с подозрением посмотрели на меня.
– Ничего, если мы устроимся рядом? – спросила я.
– Как будто мы можем помешать.
В жестянке была только бумага, которая пылает жарко, но быстро прогорает. Я добавила несколько кусков фанеры из ближайших баков. Заглянув в мусор еще раз, я уловила аромат рассыпавшейся шоколадной приправы. Он раскрылся во влажном сумраке переулка, как ночная фиалка. Я уже замечала, что этот запах долго держится, как духи, как воспоминание. Он вызывает на откровенность.
– Как тебя сюда занесло? Ты не похожа на одну из нас.
Голос женщины подсвечен солнечным юго-восточным акцентом. Это та, что в инвалидном кресле; коротко стриженная с узким лицом, лет сорока пяти. Ее подруга немного старше; седые волосы до подбородка, черная вязаная шапка. Обе выглядят как люди, которые слишком долго живут на улице. Дело не только в грязной одежде или гнилых зубах. Их взгляды говорят: со мной так давно обращаются как с отребьем, что я поверила в их правоту.
Мама однажды рассказала мне об английской светской львице, которая два года прожила без крыши над головой. Питалась канапе на приемах, которые посещала каждый вечер. Женщина в вечернем платье на улицах Лондона редко привлекает внимание; эта девушка прекрасно знала свой мир и умела воспользоваться случаем. Ребенком мне казалось, что ее история похожа на сказку. Сейчас я подозреваю, что светская львица в основном спала на диванах и в кроватях людей, с которыми познакомилась на этих роскошных приемах. У нее была запасная одежда. Была косметика и украшения. У нее были привилегии ее класса и расы, ее связи. Не иметь дома и жить на улице – далеко не одно и то же. В городских улицах нет ничего привлекательного. Они пахнут тоской и отчаянием. За двадцать лет мы с матерью спали на улице всего несколько раз, в парках и на железнодорожных станциях, и никогда не дольше пары ночей; подобная жизнь не успевала наложить отпечаток на наши лица.
Я пожала плечами.
– Я сейчас в пути.
Я достала из дорожной сумки бутылку воды, которую мне дали в больнице.
– Будете?
Женщина в вязаной шапке с подозрением посмотрела меня.
– Она запечатана? Можно взглянуть?
Я протянула ей нетронутую бутылку. Она осмотрела ее и удовлетворенно кивнула.
– Некоторые люди оставляют бутылки с отравленной водой, – сказала она. – Как приманку для крыс.
Она порылась у себя в рюкзаке и достала жестянку.
– Ладно. Хорошо. У меня есть кофе.
– Звучит прекрасно.
15 октября 1993 года
Слабый и горький кофе был сварен в оловянном котелке, который знавал лучшие времена, и разлит по бумажным стаканчикам из мусорных баков. Я добавила в него сахар из пакетиков, которые взяла в Café Pamplemousse, и последнюю щепотку шоколатля Ги.
– Что это? – с подозрением спросила седая женщина в вязаной шапке. Она сказала, что ее зовут Роксана, а ее подругу в инвалидном кресле – Пупуль. Вряд ли это настоящие имена; но в именах заключается власть, их не называют первому встречному.
– Смесь приправ. Я кладу ее в…
– Я не буду это пить.
Роксана отодвигает свой стаканчик, как будто я призналась, что подсыпала яд.
Стефан пожимает плечами и отпивает из своего.
– Нормально. Даже вкусно. Немного похоже на…
Фейерверк. Четвертое июля. Запах дыма; вкус слез; прах матери на ветру. Тепло руки незнакомца; его вкус, похожий на персики.
Она берет стаканчик.
– Ладно. Давай сюда. Лишь бы горячее.
Она пьет и передает стаканчик Пупуль.
– Хмм. Дай подумать. Что-то такое…
Какое? Сладкое? Пробуждающее воспоминания? Что для нее значит этот запах? Ее цвета пляшут на камнях, как отблески костра. В пламени мотыльком вспыхивает воспоминание о детстве, о грусти, о дыхании спящей матери за стеной. У Роксаны было несчастливое детство. Возможно, ей приходилось заботиться о матери. А теперь она заботится о Пупуль. Какие отношения их связывают? Они близки настолько, что говорят на языке отрывистых взглядов и отдельных слов. Пупуль нежная; женственная, похожая на птичку, с мелкими чертами лица. Ее пластичность и хрупкость Роксаны прекрасно дополняют друг друга. Обе пьют кофе с опасливым видом людей, которые не привыкли получать удовольствие.
– Мокко, – наконец произносит Роксана. – Вот на что это похоже.
Жаль, я не могу приготовить им какао, как в La Bonne Mère: горячее молоко, сладкая ваниль, душистый перец, мускатный орех и кардамон. Но это лучшее, что я могу предложить им прямо сейчас. Я посылаю Роксане крохотную вспышку утешительного света. Ее улыбка почти безмятежна. Я бы хотела сделать для них больше, но и этого пока может быть достаточно. Я осознаю, что, возможно, наполняю мир добром. Не потому ли мне стало теплее? И в то же время я чувствую укол тревоги. Он чует это, Вианну. Чёрный Человек. Он знает, когда тебе становится не все равно. И да, мне действительно не все равно, понимаю я. Не все равно, что будет с моими новыми друзьями. И не все равно, что будет со старыми – Ги, Махмедом, Луи и даже Эмилем. Это странное и опасное чувство, но я не хочу отказываться от него. Я наливаю Стефану остатки из котелка. Они пахнут палой листвой и древесным дымом. Мир наполняется добром. После Роксана и Пупуль достают маленькую двускатную палатку и постельные принадлежности. Стефан уже обустроил для нас лежанку под навесом у баков. Он предлагает мне одеяло. Огонь догорает, но еще дает иллюзию тепла. Помпонетт дремлет между нами, типичная уличная кошка – величавая и невозмутимая.
Обычно я плохо сплю под открытым небом. Да и кому это может быть по душе, несмотря на одеяла и подстилки? Воздух сырой; земля твердая и неровная. Но сегодня ночью я чувствую себя в безопасности. Дымок от горящей бумаги и цепкий аромат шоколада перекрывают менее приятные запахи. Я подожду. Завтра станет ясно, куда ведет мой путь. Кошка дергается во сне у меня под боком. Роксана и Пупуль какое-то время беседуют приглушенными голосами.
Дождь закончился. Тлеют остатки костра, и ночь проносится мимо, словно колода карт, пронизанная звуками, запахами, дискомфортом и тревожными воспоминаниями. Наверное, мне все же удалось задремать, потому что я увидела Мольфетту. Вот только во сне я ее не бросила, а осталась вместе с ней на скамейке на железнодорожной станции ждать Черного Человека, и когда я проснулась, он стоял в конце переулка.
16 октября 1993 года
«Он нашел нас! Он здесь!» – в панике подумала я, и все же не почувствовала ни прямой угрозы, ни опасности. Роксана и Пупуль настороженно выглядывали из-под козырька палатки, как птички, которые пытаются спрятаться среди листвы. Огонь погас, но дождь закончился, и небо над головой было мраморное, светлое. Часов шесть, наверное. Пахло сигаретами, сажей, пеплом, сырым камнем, хлебом, кофе и мусором. Помпонетт пила из водосточной трубы, Стефан курил сигарету. Мне показалось, что он выглядит уставшим. Спал ли он? Или всю ночь сторожил наш покой?
Черный Человек поднял руку, как будто в знак приветствия. Я села. Я замерзла, тело затекло. За время, проведенное в La Bonne Mère, я привыкла к своей удобной кровати; к своим одеялам, своей ночной рубашке, своим подушкам. После всего одной ночи под открытым небом я чувствовала себя разбитой и больной. А сколько ночей на улице провели мои друзья? Не в походе, не в пути, а в любую погоду и без исключений. Я достала из кармана карточку, которую мне дал Бал, и улыбнулась Роксане. Она деловито паковала палатку и постельные принадлежности в свой рюкзак.
– Спасибо за прошлую ночь, – сказала я. – Возможно, это пригодится вам с Пупуль.
Она взглянула на желтую карточку в моей руке.
– Он дал тебе карточку приюта? Ты хоть понимаешь, какая это редкость? Какого черта ты туда не пошла?
– Я же говорила. Я просто в пути. Возьми, – повторила я, когда она замялась. – Честное слово, у меня все будет хорошо.
Хотелось бы верить. Черный Человек продолжал наблюдать за нами с другого конца переулка. За его спиной стояла та женщина, Сесиль; я узнала ее цвета. Я покрепче запахнула куртку, расправила плечи, пригладила волосы. Затем я встала и пошла к Черному Человеку. Его лицо все еще было скрыто в тени, но что-то в нем казалось знакомым. Темный костюм и черные туфли были новыми. Обычно растрепанные волосы были коротко подстрижены и зачесаны назад. Но глаза его остались прежними: яркими, небесно-голубыми, полными искр и отражений.
– Ги!
Он засмеялся.
– Не ожидала? Господи, ты что, провела здесь ночь?
– У меня не было выбора, – сказала я. – Кто-то забрал мои деньги.
Кажется, Сесиль за его спиной вздрогнула.
– Это сейчас неважно, – сказал Ги. – Мы нашли тебя. Вот что главное.
Он засмеялся при виде моего лица.
– Что? Ты правда думала, что мы дадим тебе уйти, даже не попрощавшись? Махмед позвонил две ночи назад. Сказал, что приходил Луи из La Bonne Mère и требовал тебя вернуть. Сказал, что ты собрала свои вещи и уехала. Выяснить куда оказалось несложно. Люди тебя запоминают.
Я посмотрела на Сесиль.
– Какие люди?
Он усмехнулся.
– Ладно, признаю. Мне помогли. Сесиль нашла твои документы.
Он крепко обнял меня.
– Вот же дурочка. Почему ты сбежала? Я искал тебя повсюду.
– Зачем?
Он картинно вздохнул.
– А ты что, не знаешь? Вианн, у тебя есть друзья. Люди, которые заботятся о тебе.
«Именно этого я и боялась», – подумала я. И Ги выглядит иначе в костюме. Как будто притворяется кем-то другим.
– Я нашла свою сумку в одном из ваших баков, – сказала я Сесиль.
В ее цветах вспыхнула тревога. На лице отразилась неуверенность.
– Наверное, кто-то выкинул ее туда. Я…
Ги оборвал ее взглядом.
– Давайте для начала покормим Вианн.
Он повернулся к Стефану и остальным.
– И вас тоже. Как насчет круассанов и кофе?
Он завел нас в кафе. Роксана и Пупуль вели себя настороженно; Стефан – со своей обычной жизнерадостностью. Сесиль двигалась скованно, подала кофе и круассаны, не глядя в глаза. Интересно, о чем она думает? Они явно знакомы. Ее не удивляет его вид. Я подумала об Отшельнике, его хитрой улыбке, не внушающем особого доверия взгляде.
– Ты выглядишь совсем иначе, – заметила я.
– Обычный камуфляж, – сказал Ги. – Не обращай внимания. Пей свой café-crème.
Интересно, почему он выбрал слово «камуфляж»? Кого он хотел обмануть? Он всегда казался таким искренним, таким непосредственным. Но это не мое дело. Путь в Вианн уводил меня прочь от него. И что-то здесь было неправильно; я чувствовала это.
– Прости, что доставила столько хлопот. Надо было предупредить, что я уезжаю.
– Уезжаешь? Но почему? В Марселе что-то стряслось?
Я вспомнила Эмиля в тот последний день. «Я тут поспрашивал кое-кого». Как мне ему объяснить? Мы всегда уезжаем. Мы не отбрасываем тени. Вот только я уже нарушила это правило. И что-то изменилось. Как будто я что-то забыла, хотя должна была помнить.
Вианн.
– Я еду в Вианн, – сказала я.
– Но зачем? Что тебе там нужно?
Я покачала головой.
– Дело в Луи?
Я пожала плечами.
– Махмед сказал, что ты заходила пару дней назад. По его словам, ты выглядела встревоженной. Он навел справки.
Он понизил голос.
– Я серьезно, Вианн. Если в бистро не сложилось, ты могла бы подыскать другое место в Марселе. У тебя же там была жизнь. Друзья. У тебя были мы, если тебе нужна была поддержка.
Я покачала головой.
– Ты не понимаешь.
Разумеется, он не понимает. Ги повсюду заводит друзей. Он легко ладит с людьми. Вряд ли он задумывается о том, какое впечатление производит. Мать говорила, что мы должны проходить сквозь мир, как камень сквозь воду, скользить, не оставляя следа. Ги проходит сквозь мир, не замечая ни репьев, которые цепляются к нему, ни подлеска, который он топчет. Я завидую ему. Завидую его беззаботности. Но именно поэтому он никогда не поймет. Такие люди, как мы, совсем другие. Таким людям, как мы, надо быть осторожными. Но разве не этого я хотела? Оставить свой след, и чтобы на мне тоже остались следы? Почему я так боюсь ряби за своей спиной?
– Возвращайся со мной на Але-дю-Пьё. Будешь жить в гостевой комнате и помогать нам в магазине. Основы ты уже знаешь.
– Ты предлагаешь мне работу? – спросила я.
Он рассмеялся.
– Почему бы и нет? Ты способная. Умная. Умеешь ладить с людьми. Со временем ты научишься вести дело. Что?
Он обратил внимание на выражение моего лица.
– Ты думаешь, что не сумеешь? Я же видел, как ты управлялась с La Bonne Mère. Ты вдохнула жизнь в эту старую развалюху. Ты можешь делать то же самое в шоколадном магазине. В моем магазине. В любом магазине. Возвращайся со мной в Марсель. Учись на шоколатье. Фургон ждет за дверью, к вечеру мы будем дома.
Дома. Я подумала о La Bonne Mère и о словах Эмиля; о Маргарите, и Луи, и Эдмоне, и Хамсин, которая сказала: «Отправляясь на поиски себя, постарайся не забыть саму себя». Какую часть себя я забыла? И сколько еще мне предстоит потерять?
Моя маленькая Анук притихла после того, как я попала в больницу. Я не чувствую, как она дремлет или трепещет от предвкушения, не чувствую ее тепло. Мальчик, сказал врач. У меня будет мальчик. Но Анук совершенно реальна. Я заявила на нее свои права. Я видела ее у реки в Вианн. Я думала, что если уеду, то так и будет. А вместо этого мне кажется, что я теряю ее, как потеряла розовые пинетки.
– Решайся, Вианн, – сказал Ги. – У тебя отлично получалось в Марселе. Я собирался научить тебя темперировать шоколад. Готовить розовую помадку, пралине, хрустящую миндальную карамель и рахат-лукум…
Внезапно я ощущаю под ребрами едва заметный толчок. Трепетание крыльев бабочки. Моя маленькая Анук прислушивается. Какая же у нее сильная воля уже сейчас, думаю я, как быстро она высказывает свое мнение!
– Давай, Вианн. Пока не родится ребенок. Над магазином есть комната для тебя. Я буду платить тебе приличную зарплату. Научу тебя всему, что знаю о шоколаде и ведении бизнеса. А потом ты сможешь уехать… или остаться. Тебе решать. Как тебе такой план?
Снова трепетание. Она его слышит, подумала я, слышит как зов ветра. Возможно, моя маленькая незнакомка лучше знает, что нам нужно. И возможно, быть матерью – это не только бояться.
Я кивнула.
– Отличный план.
– Тогда договорились, – с улыбкой сказал Ги. – Я за фургоном. Мы едем домой.
16 октября 1993 года
Я встала, чтобы выйти следом за остальными, но Сесиль тронула меня за локоть.
– Погоди, – тихо сказала она. – У меня есть кое-что твое.
Я прошла за ней в подсобку, в которой пахло плесенью и грустью. Полки с припасами. Жестянки с едой; гигантские банки с кофе. Над головой мигала неоновая лампа, заливая комнату безрадостным светом. Сесиль выглядела хмурой и поникшей, как если бы неприятности происходили каждый день и я была только одной из них. Она показалась мне очень уставшей, как будто это она, а не я, провела ночь на улице.
– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила я.
Она вздрогнула. Такие люди, как Сесиль, часто считают, что не заслуживают ничего лучшего. Затем она отвернулась от меня и принялась копаться на полке с жестянками. Я спокойно ждала; иногда людям нужно дать время. Наконец она повернулась и спросила тихим отчаянным голосом:
– Это ты?
Я подумала о документах в своей сумке, которые она могла видеть. Затем я увидела выражение ее лица, ее цвета, пронизанные тоской, и поняла ее вопрос.
Ох. Потеря ребенка – это больше чем горе. Это потеря части собственной души, которую невозможно восполнить. Лишившись дочери, которую она втайне называла Ондин, Сесиль уподобилась пустой комнате, в которой распахнуты все двери и гуляет ветер.
– Прости. Я не твоя дочь.
Она поникла.
– Но ты знала. Ты знала ее имя. И когда Ги сказал, что вы знакомы…
– Ты знаешь Ги?
– Я знаю его семью. Все знают его семью. И Софи, конечно.
Я вспомнила женщину на шпильках, которую Сесиль встретила очень тепло.
– Я подумала, может, ты что-то слышала. Или даже знакома с ней.
Я покачала головой.
– Прости, – повторила я.
Сесиль тихо плакала.
– На самом деле я знала, что это не ты. Но она приснилась мне сегодня ночью. Она выглядела совсем как ты. Вы с ней примерно одного возраста. И она никогда, никогда не узнает, что я всеми силами пыталась сохранить ее.
Я обняла ее. От нее пахло кофе и сигаретами. Совсем как от моей матери, словно горе потери приобрело человеческую форму. Я лишилась матери. Она лишилась дочери. Но любовь… любовь всегда остается. Освещает нам путь. Возвращается в воспоминаниях.
– Она знает, – сказала я.
– Ты так думаешь?
Тушь размазалась вокруг ее глаз.
– Я ведь даже не знаю ее имени. Приемные родители, кем бы они ни были, дали ей другое. Какое ей дело до меня?
– Я считаю, что любовь не исчезает бесследно. Она окрашивает все, к чему прикасается. Дарить миру любовь – вот что важно. Чем больше отдаешь, тем больше получаешь взамен. И мир становится чуточку лучше.
Она засмеялась.
– Много же я добра принесла! Я потеряла свою единственную радость. Хуже того, я отказалась от нее.
Я покачала головой.
– Вовсе нет, Сесиль. Ты сохранила ее в сердце. Любовь сама нас находит. И ты заслуживаешь любви не меньше, чем кто-либо другой.
Она взглянула на меня.
– Ты правда веришь в эти хипповские бредни?
Я улыбнулась.
– Моя мать научила меня этому. Надеюсь, я научу своего ребенка тому же.
Сесиль выглядела задумчивой. Ее глаза покраснели, но цвета начали проясняться.
– Мне бы такую мать, – сказала она. – Моя была лицемерной сукой. Иногда мне кажется, что я точно такая же.
– Это поправимо, – сказала я. – Мы можем выбрать собственный рецепт.
Она на мгновение задержала мой взгляд. Внезапно повеяло какао, кардамоном, черным перцем, бадьяном… шоколатлем Ги, въевшимся в мои ладони. Властный аромат звал обратно в мою комнату в La Bonne Mère, к синему небу над Холмом, к той надежде…
Я внезапно вспомнила Марго на кухне. Найди его. Приведи домой, сказала она. Но вместо этого я сбежала. И с тех пор я в разлуке – со своей жизнью, своим ребенком, своим будущим, с самой собой. Что я упустила в своем стремлении к свободе? Какое обещание забыла исполнить?
Сесиль опустила руку в карман.
– Вот. Прости. Не следовало мне их забирать.
Она достала конверт – мой конверт с двумя тысячами франков – и пару вязаных пинеток. Но они были не розовыми. Они были голубыми; голубыми, как риза Богородицы. Я отвела взгляд, посмотрела еще раз, и это были те самые пинетки, которые я купила на Рю-де-Панье, все еще слегка пахнущие лавандой, нежные, как паутинка, розовые, как лепестки шиповника.
Это всего лишь игра света. Всего лишь игра света в подсобке.
И все же я знала, что мне не померещилось, как не померещился голос Марго на страницах ее кулинарной книги и отпечаток детской ножки в альбоме. И наконец я поняла, почему должна вернуться в Марсель: почему врач увидел в моем будущем мальчика, а не девочку; почему каждый шаг к Вианн был шагом от себя самой.
Его зовут Эдмон. Найди его, Вианн.
Сын Марго жив.