8 октября 1993 года
Сентябрь проносится мимо под парусами зарниц. Октябрь расправляет крылья, погода переменилась, становится холоднее, небо приобрело сизый оттенок голубиного оперения.
Мои труды в саду Марго неожиданно принесли плоды. И, несмотря на предсказание Эмиля, Луи не выказывает недовольства. Теперь у нас есть шалфей и розмарин, лаванда и дикая морковь, а также буйная поросль оранжевых и желтых настурций. Помимо желтой розы Cyrano, я обнаружила еще три розы: Albertine; Pleine de Grâce и розу цвета пламени под названием Margot, выбитым на металлической табличке на стебле. Кустов практически не было видно, их задушила ежевика и вьюнки, но я сумела возродить их с помощью расчистки и обрезки; возможно, к концу года мы даже увидим несколько поздних цветков.
На кухне я почти добралась до конца кулинарной книги Марго. Оставались всего два блюда – «Мое кассуле» и «Курица по-тулузски». До сих пор я осваивала рецепты более или менее по порядку появления в книге, пропуская те, для которых требовались сложные региональные ингредиенты. На этот раз я решила начать с курицы, возможно потому, что другой рецепт требовал слишком много времени. Курица по-тулузски выглядела несложной по сравнению с некоторыми блюдами, которые я уже научилась готовить; просто жареная курица с оливками и травами, фаршированная тулузскими колбасками. В двойную духовку Луи легко поместятся три курицы, подумала я, и если добавить к ним давленый картофель с оливковым маслом, посетители будут довольны. Но Луи почему-то доволен не был. В последнее время у него было мрачное настроение, возможно, из-за приближения 13 октября, годовщины смерти Марго и их новорожденного ребенка. К тому же шел дождь, и бистро выглядело серым и унылым. Дождь – помеха для бизнеса. Даже в сезон он отпугивает туристов, а сейчас в городе остались только местные жители. Кое-кто из не самых постоянных посетителей исчез вместе с туристами, и в результате еды оказалось слишком много.
– Завтра приготовлю паэлью, – сказала я. – Положу в нее остатки курицы.
– Чтобы всех отравить?
Луи раздраженно хмыкнул.
– Bonne Mère, а я-то думал, что сумел тебя кое-чему научить. Сегодня ожидалось кассуле. Что случилось?
Я объяснила. Луи фыркнул.
– Люди любят кассуле, – сказал он. – Впредь не отклоняйся от плана.
Интересно, в чем заключается этот план. Луи не говорит о будущем. Он живет одним днем. Все его планы – и планы Маргариты – закончились на Сен-Пьер, в бетонных высотках, которые местные называют Собором тишины. И все же я здесь, со своей трехмесячной беременностью, словно тикающие часы. Как я вписываюсь в его мир? Где я буду через шесть месяцев? Не здесь, говорит октябрьский ветер. Мы уже провели здесь слишком много времени. Книга Марго раскрыла почти все свои секреты. Когда я узнаю оставшиеся, то покину этот дом, не оборачиваясь. Оборачиваться опасно. Оборачиваясь, мы порой видим тени, которые отбрасываем в мир. Вот почему мы движемся только вперед; вот почему никогда не задерживаемся на одном месте. Но на этот раз все иначе. На этот раз я наконец выйду из тени своей матери. Деревня Вианн, моя тезка, по-прежнему зовет меня с юго-востока. Там родится моя Анук; туда нет хода Черному Человеку. Мы найдем себе жилье – возможно, комнатку над кафе, или маленькую chambre d’hôte, домашнюю гостиницу под управлением пожилой пары, – где я буду работать на кухне или даже открою собственное заведение с горячим шоколадом и круассанами. Никто не будет знать, кто мы. Никто не свяжет нас с Жанной Роша или любым другим ее именем. Мы будем жить тихо, скромно, не привлекая внимания. А когда ветер переменится, останемся в доме и будем смотреть, как падают листья, наденем зимние свитера, будем есть сытную пищу, готовить горячие напитки и зажигать костры, чтобы отогнать тени. Я вижу это совершенно отчетливо. Я знаю, что так и будет. Я чувствую запах палой листвы, дыма и мокрой земли. А когда деревья вновь покроются зеленью, я увижу свою маленькую незнакомку.
Но сначала кассуле. Последний рецепт Марго, который много значил для нее. После всего, что она для меня сделала, я должна отдать ей должное. И Луи тоже: это блюдо вновь откроет его сердце, даст шанс любить и быть любимым; вернет ему будущее. Марго никогда не хотела, чтобы он скорбел всю жизнь. Она хотела, чтобы он понял: любовь только растет и растет, чем больше ее отдаешь.
Кассуле надо начинать готовить сильно заранее. Замочить на ночь флотскую фасоль – я нашла в шкафу огромную банку с ней, подписанную Марго: «Флотская фасоль из Лораге. ТОЛЬКО для моего кассуле!»
Я знаю, что бобы очень важны, несмотря на свое скромное происхождение. Ги научил меня различать разные сорта какао-бобов: Criollo, Forastero и редкие белые бобы Porcelana. По версии Марго, эта фасоль из Лораге такая же редкая, она сохраняет свою форму в течение многих часов готовки. Обычная фасоль слишком крупная, говорит она, и развалится на части в процессе. В ее кассуле идет только лучшая фасоль из Лораге.
Следуя ее указаниям, я кладу фасоль в холодную воду вымачиваться и проверяю, что еще нужно. Сложность этого блюда заключается во времени приготовления: варить три часа, затем оставить остывать на два часа и снова нагреть, очень медленно, чтобы вкусы перемешались. Это значит, что придется начать рано утром. Я отправилась к мяснику на углу Рю-дю-Панье и рассказала, что собираюсь готовить.
– Завтра будет кассуле, hé?
Мясника зовут Андре, он один из наших завсегдатаев.
– Мадам Мартен готовила отличное кассуле. По рецепту своей матери.
За последние три месяца я узнала, что еда – это очень личное. Кассуле родилось сотни лет назад в одном из беднейших регионов и стало символом отчаянной гордости за свой край. Свой особый рецепт есть и в Тулузе, и в Кастельнодари, и в Каркасоне. Но существует множество других вариантов, подобных семенам диких трав, которые проросли среди древних руин. Каждый из них – отражение жизни, почти забытой, не считая этого блюда, которое не просто утоляет голод, но и напоминает о любимом человеке.
– Вы ее знали? – спросила я.
– Она вся светилась.
Светилась. Кажется, Тонтон сказал то же самое? Я подумала о женщине, которую увидела в тот день в паре над буйабесом. Она светилась, да; но выглядела встревоженной, истерзанной горем и тоской. Цитата на странице с рецептом кассуле гласила: «Самые красивые стихи – те, что остались незаконченными». Под этим она написала: «Перемены напоминают нам, что мы живы. Неизменна лишь смерть».
Андре нахмурился и оглядел свою мясную витрину.
– Мадам Мартен была из Бержерака, – сказал он. – Значит, колбаса или баранина не подойдет.
Я уже это знала: пухлую свиную колбасу кладут в тулузский вариант кассуле; баранина, часто в сочетании с дичью, – традиция Каркасона. Для рецепта Марго нужна соленая свинина, лопатка, шкурка, гусиный жир, утиное конфи. И любовь, конечно, самый важный ингредиент.
– Луи любит готовить это блюдо на первой или второй неделе октября. Он говорит, это последнее блюдо, которое она приготовила. И первое, что приготовила для него после свадьбы.
Я нарисовала в воздухе маленький знак, как будто потянула торчащую нитку. Но Андре не нужно было подталкивать. Он продолжил:
– Кажется, это было в семьдесят третьем. Год Уотергейтского скандала. По радио в тот месяц все время гоняли песню Angélique. Она звучала, когда мне сказали, что Марго умерла. Ей был всего сорок один год.
Моей матери было сорок, когда она умерла. По крайней мере, так она говорила. На самом деле я считаю, что она была старше. Мы не отмечали дни рождения. Я даже не уверена, когда у меня день рождения – он был то третьего апреля, то где-нибудь в сентябре. Но сорок один год… Я ясно вижу Марго. Каштановые волосы тронуты сединой. Марго. У нее было столько причин жить; в ней было столько любви, чтобы отдавать ее миру! Теперь эта любовь живет в ее рецептах; рецептах, которые я собираюсь выпустить на волю.
Андре завернул мои покупки и протянул мне бумажный пакет.
– Желаю удачи, мадемуазель. Надеюсь, вы сможете сделать это блюдо своим.
Я поблагодарила его.
– Да, думаю, что смогу.
9 октября 1993 года
Я встала в шесть утра, чтобы принять заказ из пекарни. Время завтрака – с восьми до девяти. Фрукты, горка пышных круассанов и горка сваренных вкрутую яиц, к ним tartines и кофе. Я подала завтрак завсегдатаям, параллельно обжаривая чеснок и лук, затем бланшировала фасоль из Лораге, приготовила бульон из куриных костей, оставшихся со вчерашнего обеда, добавила в него свежую петрушку, лавровый лист и тимьян, положила фасоль в бульон и занялась приготовлением горячего шоколада.
Сегодня пришло много народу. Не так много, как в сезон, но все равно больше обычной полудюжины. Я заметила Эмиля (еще бы), месье Жоржа, Элен из цветочной лавки, ее подругу Маринетт, Амаду, Родольфа, Тонтона и трех незнакомых молодых мужчин в арабской одежде. Я почуяла, что Эмилю это не по душе. Эмиль не любит иностранцев. Я обслужила незнакомцев, которые вели себя вежливо и робко, разговаривая только друг с другом, вернулась к своему кассуле и обнаружила, что фасоль почти выкипела. Я подумала, что мне не следует отвлекаться. Надо сосредоточиться на рецепте. Я успела спасти фасоль в последний момент и ненадолго вернулась в зал, чтобы попытаться разрядить атмосферу. Эмиль громко и с непривычным удовольствием беседовал с Луи.
– Когда-то весь Панье был французским. А теперь здесь сплошь китайские забегаловки, турецкие пекарни и арабские базары. Через десять лет во всем Старом квартале не сыщешь настоящего французского бистро.
Луи покосился на мужчин, сидевших в углу.
– Я-то буду, – сказал он. – Куда, по-твоему, я денусь?
– Через десять лет? Кто знает. Когда тебе стукнет семьдесят, ты будешь в доме престарелых – если повезет, – а на месте La Bonne Mère откроют индийский ресторан или модную пиццерию…
Цвета Луи вспыхнули, и Эмиль слегка осклабился между затяжками.
– Хочешь об этом поговорить? – спросил Луи. – Хочешь сегодня об этом поговорить?
– Ничего я не хочу. Это не я открываю двери любому перекати-полю.
Он снова усмехнулся, и я заметила, что оба пьют коньяк, хотя едва пробило девять. Между ними клубился сигаретный дым, пропитанный враждебностью. Но чувствовалось в нем и веселье; то агрессивное веселье, которое некоторые мужчины считают выражением симпатии.
Я поспешила обратно на кухню и принесла кофейник с шоколадом. Из носика поднимался ароматный пар с оттенками ванили и кардамона. Я нарисовала на кофейнике знак – Gebo, «дар», руну довольства и примирения.
– Кому какао? За счет заведения.
– Мне чашечку, – немедленно произнес Эмиль.
– Мне чашечку, – передразнил Луи. – Кхм. Я то и дело кормлю тебя бесплатно, а где благодарность?
Эмиль рассмеялся, Луи присоединился к нему, и напряжение между ними отчасти рассеялось. Посетители наконец начали расходиться, хотя, подавая завтрак, добавляя овощи в бульон, обжаривая мясо в чугунной сковороде и приглядывая за клиентами, я уже заметно устала. В зале пахло сигаретным дымом, и я с трудом его выносила в сочетании с запахами чеснока, гусиного жира, лука, кофе и шоколада. Из-за здоровенной сковородки, на которой подрумянивалась утятина, на кухне стоял полуденный жар. Эмиль курил очередную Gitane, запах просочился вглубь зала и дотянулся до кухни. Внезапно накатила тошнота, словно прибойная волна, сильная и неожиданная. Я поставила сковороду и оперлась о большую сосновую столешницу, чтобы прийти в себя.
Кыш, кыш, пошли прочь. Мамино заклинание, которое помогает отогнать дурные мысли и неприятные ощущения. Сейчас не время для утренней тошноты. И повторения истории с буйабесом я тоже не могу допустить. Я выпила стакан воды, и мне немного полегчало.
Из зала донесся голос Луи:
– Вианн! Принеси еще кофе, пожалуйста!
– Может, шоколада?
– Я сказал «кофе». Я что, похож на ребенка?
– Вот, держи.
– И коньяк.
Я налила коньяк. Мне было не по себе. Раньше Луи не позволял себе коньяк на завтрак. Но двадцать лет – это много для горя. Много для чувства вины.
Почему ты опять из-за него переживаешь? Голос Ги трудно игнорировать, как и голос матери. Но Ги, как и мать, не понимает, что мне нужно приносить людям счастье. Пока что это единственная прихоть беременной – потребность видеть, как светлеют их лица, как радость возвращается в сердца. И я знаю, что умею это делать: я могу призвать перемены.
Вернувшись на кухню, я отыскала cassole – большую глиняную емкость, в которой Марго всегда готовила это блюдо. В ее рецепте строго сказано, что никакая другая посуда не подходит. Это очень старая cassole, возможно, доставшаяся ей от матери и бабушки, и почерневшая глина до сих пор хранит отпечаток большого пальца гончара на ободке. Выложи дно свиной шкуркой, затем добавь фасоль, утку и свиную лопатку в три слоя. Залей куриным бульоном, только чтобы покрыть. Запекай три часа. Постоянно проверяй cassole. Поверхность кассуле потемнеет и запечется коркой; когда это произойдет, вдави корку в смесь, добавляя бульон по мере необходимости. По традиции это нужно сделать семь раз за время приготовления.
Понимаете, во всем есть ритуал. Даже в этой скромной алхимии, превращении базовых ингредиентов в нечто, что поможет найти дорогу домой. Семь раз, чтобы герои сказки жили долго и счастливо. Чудовища побеждены, потерянные дети найдены, ночные кошмары изгнаны светом дня. Кулинария предсказуема; она следует правилам; не сворачивает с пути. Ей не приходится собирать свои вещи и бежать под покровом темноты. У нее на все есть причина. У всего есть свое место. В кулинарии есть смысл. Она надежна и безопасна. Она никому не причиняет вреда.
Я прижимаю большой палец к отпечатку на ободке старой cassole. Представь себя этим человеком, – думаю я. – Представь, как оставляешь постоянный след. Представь, что у тебя есть собственное место – собственная кухня с твоими собственными кастрюлями и сковородками. А когда к тебе заглянет Черный Человек, представь, как подаешь ему шоколад.
Посетители бистро в основном разошлись. Кое-кто, наверное, остался – возможно, Эмиль, – но большинство вернется к обеду. Я начала мыть посуду после завтрака, внимательно поглядывая на cassole. Вдави корку в смесь семь раз. Раз: розовый кролик, оставленный на скамейке на железнодорожной платформе в Сиракузах. Два: ветер воет под стрехой, моя мать разговаривает во сне. Три: лицо Черного Человека, который преследовал нас по всему миру. Четыре: друзья, которых мы покинули, когда нас унесло ветром, словно семена одуванчика. Пять: запах сырых простыней, потертых ковров в дешевых гостиницах. Шесть: фейерверк над рекой Гудзон. И семь…
Для семи нужно что-то большее. Что-то похожее на отпечаток большого пальца на ручке кастрюли; что-то, что сделает это блюдо моим. Банка с шоколатлем спрятана среди специй; от нее пахнет двором Шоколадных королей; лесами Южной Америки. В нем есть приятная горечь; вкус темный, точно память. Он взывает ко мне сквозь толщу лет:
Попробуй меня. Отведай. Вкуси.
Конечно, я уже приправляла им десерты и какао. Но лучше всего шоколатль раскрывается в сытных блюдах. Я уже чувствую, как он добавит глубины ароматам. Чеснок, лавровый лист и розмарин, увенчанные шоколатлем. Нужно всего щепотку или две; ароматы уже меняются, тасуются, подобно колоде карт, открывая иное будущее.
Я в седьмой раз поднимаю крышку, выпуская облако пара. Он пахнет домом и историей. Отпечатком пальца на любимой кастрюле. Воспоминанием о смехе. Отпечатком крошечной ножки на странице альбома. Ароматом макушки младенца, которого придерживает мать, сладким, как кровь и шоколад.
Я выключаю огонь, чтобы блюдо дошло. Оно уже выглядит потрясающе. Я в седьмой раз вдавливаю запеченную корку. К обеду будет идеально. Это мой дар тебе, Марго. Это мой дар тебе, Луи. Магия – настоящая магия – не может оставаться незамеченной. Магия проявляет нас на ткани бытия; вот почему мы все время в пути. Но я скоро снимусь с места и могу себе позволить небольшой фейерверк. В отличие от Марго, мне не нужны ни благовония, ни заклинания. Я уже взяла что мне нужно, из пара над старой cassole, превращая базовые ингредиенты почти в чудо. Горе в любовь. Солому в золото. Скорбь в принятие. Кое-что можно изменить… или призвать. Кое-что… и кое-кого.
Седьмой раз довершает чары.
Думаю, у меня получается все лучше.
9 октября 1993 года
Некоторые блюда становятся легендами. Как то кассуле, поданное в лучшей посуде Марго с чесночным хлебом и бокалом красного вина. Я видела, как лица посетителей освещались изнутри; их цвета сияли нимбом в тенях тусклой маленькой комнаты. Сегодня все были счастливы. Тепло их сердец и скромной трапезы ощущалось как благословение.
Конечно, это просто еда. Я знаю. Но Маринетт сегодня будет лучше спать; у Родольфа будет меньше болеть бедро; Тонтон подставит лицо солнцу и отправится на долгую прогулку с собакой. И даже Эмиль неожиданно почувствует приятное тепло. А Луи… у меня есть подарок для Луи, который я планировала с тех пор, как Хамсин отдала мне детский альбом. Четыре сотни франков в похоронном бюро – больше, чем я ожидала, но результат потрясающий. Я собираюсь вручить ему подарок в годовщину как напоминание о том, что любовь – это не место, не время и даже не воспоминание. На десерт был кофейно-шоколадный чизкейк со взбитыми сливками, к нему черный кофе и трюфели на закуску. Трюфели я приготовила вместе с Ги однажды вечером на Але-дю-Пьё, и я видела, как Луи покосился, когда я их разносила, но ничего не сказал. Я заметила, что Эмиль взял три, хотя якобы не любит горький шоколад; а месье Жорж взял еще один и припрятал на потом.
Как правило, мы с Луи обедаем в три, когда завсегдатаи расходятся, но сегодня смогли сесть за стол только в половине пятого. Погода прояснилась, и небо из серого стало бледно-голубым. Линию горизонта смягчали облака, похожие на косяк макрели. Я обратила внимание, что Луи все еще выглядит напряженным, как будто что-то задумал. Сколько же коньяка он выпил за день вместе с кофе?
– Готов обедать? – наконец спросила я.
– Не особо. Я не голоден.
Я пропустила его слова мимо ушей и поставила перед ним тарелку с кассуле. Томленые региональные блюда вроде этого в разогретом виде часто только вкуснее. Густой, насыщенный аромат; идеально шелковистое мясо; нежная фасоль, приправленная лавровым листом, гвоздикой и розмарином.
Луи попробовал. Я ожидала его вердикт.
– Кхм. Неплохо.
Я улыбнулась. «Неплохо» – высшая похвала в устах Луи. Луи Мартен не слишком щедр на комплименты. Но я видела его цвета сквозь пар над старой cassole: утренние серые грозовые тона сменились более мягкими и теплыми оттенками; пастельными красками детства; палитрой надежды; розоватой рассветной дымкой любви.
– Это фирменное блюдо моей Марго, – сказал он, поглощая кассуле, и вздохнул. – На вкус – как вернуться домой.
Я спрятала улыбку.
– Я рада. Я постаралась отдать ему должное.
Он кивнул.
– Ты приготовила его вчера вечером? Вкус очень насыщенный. Я подумал, может…
Во вкусе есть что-то необычное. Я вижу, как он пытается сообразить, что это. Я различаю в струйках пара воспоминание о другом времени, о времени, когда мы были кем-то еще; о смехе и о пробках от шампанского, которые вылетали, как салют…
Вот видишь, Луи, Господь отвечает на наши молитвы. Рано или поздно отвечает.
Нет, Луи не всегда был Отшельником. В тот день он был совсем другим, веселым, как безумный мартовский заяц, а она была теплой и округлой, как слива, полной радости от жизни внутри. Моя собственная внутренняя жизнь откликается; притихшая в последнее время Анук присоединяется к празднованию. Моя маленькая Анук. Я вижу ее как наяву в крошечных розовых пинетках. Летние дети наполнены светом. Господь отвечает на молитвы. Он нам отвечает.
Луи поднял взгляд от пустой тарелки. Его усталые глаза сияли.
– Это было вкусно. Но чуточку иначе, чем обычно. Ты изменила рецепт?
Я покачала головой.
– Я следовала ее рецепту.
Но это не вполне правда. Я добавила щепотку горькой приправы, дозу чего-то яркого и необычного. И еще немного искусства моей матери; того, что отличает нас от других. Того, что помогает понять, что нужно людям. Того, что видит, чего людям не хватает, и с улыбкой подает им желаемое.
– Боюсь, чизкейк съели. Я приготовлю что-нибудь другое на десерт.
Я достала свою самую маленькую медную кастрюльку, налила молока, положила какао. Щедрую порцию красного чили для тепла. Тертый мускатный орех для сладости. И щедрую щепотку шоколадной приправы, густой, темной и насыщенной.
– Полагаю, это значит, что пора платить тебе приличную зарплату. В смысле, из-за ребенка и вообще.
– Ты был более чем добр, – заверила я.
– Я тебе всю душу вымотал, и ты это знаешь.
Я засмеялась.
– Тогда попробуй мой горячий шоколад. Тебе понравится, если дашь ему шанс.
– Кхм. Ну разве что чуть-чуть.
10 октября 1993 года
Ночью мне приснилась мать. Мы стояли у беленой церкви, какая есть в любой деревне на юго-западе. Дул сильный ветер, и в небе порхали клочки бумаги. На колокольне над нами яростно метались и трезвонили колокола.
На матери было что-то вроде мантии, как на Императрице в колоде Таро. Растрепанные волосы торчали дыбом, как у ведьмы. Перед ней стояла жаровня. А потом я увидела, что она совершенно седая, и поняла, что это вовсе не моя мать, а Хамсин с Рю-дю-Панье; мантия Императрицы развевалась и хлопала вокруг нее, как лоскутное одеяло.
Она перекрикивала звон колоколов: «Все меняется! Все меняется!» И я поняла, что заполнившие воздух обрывки бумаги – это пепел; пепел карт Таро моей матери, пылающих в жаровне; жаровне, которая в то же время была старой глиняной cassole Маргариты с отпечатком большого пальца на ободке… Во сне я поняла, что совершила нечто ужасное: что все эти колокола звонят по мне и что, призвав перемены для Луи, я каким-то образом навлекла на нас лавину, а потом я проснулась под звон колоколов Нотр-Дам в вышине и поняла, что это был всего лишь сон, а на дворе воскресенье.
Я натянула джинсы. Они становились мне малы. Я не стала застегивать верхнюю пуговицу, но вскоре понадобится размер побольше. Я еще не вполне пришла в себя после дурного сна. Маленькая Анук лежала тихо, но в гостевой комнате внизу, которую мы никогда не используем, что-то происходило, а из окна тянуло утренней прохладой и, внезапно, осенью. Ночью погода переменилась; море из голубого стало зеленым, и на горизонте собирались лиловые тучи. Обычная смена времен года, подумала я, но потом вспомнила свой сон и голос матери, перекрывающий голос ветра:
Все меняется! Все меняется!
Я накинула мешковатую рубашку, чтобы скрыть расстегнутую пуговицу, и подвязала волосы старым шелковым шарфом из благотворительного магазина. Спустившись, я обнаружила, что Луи открыл вторую гостевую комнату и увлеченно метет пол. Солнце сияло сквозь окна, и в воздухе кружились пылинки. У двери стояли три невскрытые банки с краской и новый набор кистей, а рядом с ними – картонная коробка с половиками и выцветшими занавесками.
Он оглянулся на меня и усмехнулся.
– Встала наконец! А я-то думал, до полудня проспишь.
– Что ты делаешь? – озадаченно спросила я.
– Решил, что пора привести в порядок эту комнату. Проветрить, выкрасить стены, повесить чистые занавески, может, коврик постелить…
Я кивнула.
– Отличная идея. Но… разве ты сегодня не идешь на Сен-Пьер?
Он покачал головой.
– Схожу в среду.
– Конечно. Тебе виднее, Луи.
В среду годовщина. Тринадцатое октября. Двадцать лет со дня смерти Марго. И все же, хотя Андре сказал, что Луи тоскует в это время года, он вовсе не казался мне грустным. Напротив, его переполняла энергия хаоса. Глаза его горели; он словно заряжал воздух электричеством. И он приготовил завтрак на двоих: просто кофе, фрукты и круассаны, но это было впервые после того, как я поселилась здесь два месяца назад.
– Я подогрел остатки этого твоего шоколада, – сказал он. – Пожалуй, я смогу к нему привыкнуть.
– Рада, что тебе понравилось, – произнесла я с улыбкой, хотя мне было не по себе. Перемена – в чем бы она ни заключалась – была одновременно радостной и тревожной. Луи выглядел как человек, который двадцать лет страдал бессонницей и наконец-то выспался. В его цветах я тоже заметила изменение; что-то нежное, полное надежды, светлое, особенно по контрасту с тем зловещим сном, и меня охватило дурное предчувствие.
Но это же была такая мелочь!
Мелочей не бывает, chérie.
Верно, мелочей не бывает. Теперь я это понимаю, но уже слишком поздно. Слишком поздно. Вот почему она всегда снималась с места, пока мы не привязались слишком сильно. Почему заставила меня бросить игрушку на скамейке у железной дороги. Не пускай корней, всегда говорила она. Корни тянут нас к себе. Они тянут нас вниз. Они строят крепости на наших костях. Корни мешают нам улететь, и худшие из них – люди. Они раскинулись в темноте, отчаянно пытаясь зацепиться. И сейчас, слишком поздно, я чувствую, как эти корни жадно тянутся ко мне, и понимаю, что означает перемена в его цветах, и знаю, зачем он перекрашивает комнату.
– Покрасить стены – дело недолгое. С лаком вот придется повозиться, но погода еще хорошая, проветрим, так что запаха не будет. И тогда ты решишь, чего здесь не хватает. У меня уже есть кое-что полезное. Колыбелька. Кое-какая детская одежда. Игрушки. Они все в старом шкафу в моей комнате. Руки не дошли выбросить, а тебе они скоро пригодятся.
Я никогда раньше не слышала, чтобы Луи столько говорил. Обычно он отвечает односложно, но этим утром говорил без умолку; слова лились из него, как вино.
– Луи, это очень мило с твоей стороны. Но…
– Я знаю, знаю. Еще шесть месяцев.
Он усмехнулся.
– Для меня это все равно что завтра. Ты молода. Но, поверь, шесть месяцев – это очень мало для подготовки.
Он посмотрел на меня.
– И тебе это нужно, Вианн. Потому что сейчас у тебя нет ничего. Ни постоянного жилья, ни банковского счета, ни номера социального обеспечения. Ни медицинской страховки, ни родных, ни обручального кольца, ни парня.
– Я справлюсь, – сказала я. – Как всегда.
– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – возразил Луи. – Сколько тебе лет? Двадцать? Двадцать один? У тебя никого нет. Как только ты придешь в больницу на осмотр, тебе придется объяснять врачам и социальным работникам, как ты собираешься растить ребенка. Иначе его заберут. Это ты должна понимать.
«Он думает, это мальчик, – сказала я себе, размышляя о розовых пинетках. – Точно так же как Марго была уверена, что у нее родится мальчик».
Я покачала головой.
– Они не могут.
– Могут и заберут. Но я могу помочь. Я могу поддержать вас обоих. Я разберусь с бумагами, врачами и страховкой. Я могу стать кем-то вроде приемного дедушки для малыша.
Я уставилась на него.
– Погоди, что?
– На всякий случай, Вианн, – продолжил Луи. – Я не попрошу тебя больше ни о чем. Господи, да ты мне в дочки годишься. Но когда ребенок родится, вы с ним не останетесь одни. Я скопил денег. Бизнес идет хорошо. И ты можешь продолжить работать у меня на полставки, а у ребенка будет своя комната. Она прямо под твоей, так что ты будешь его слышать. И…
Он немного смутился.
– Приятно будет смотреть, как он растет. Знать, что я наконец-то сделал что-то хорошее.
Ах, Луи. Мне так жаль. Конечно, он желает мне добра. Но это не просто желание. Я чувствую его вокруг, воздух вибрирует, словно звонят беззвучные колокола. Корни ненасытны, думаю я. Подобно детям, они думают только о пище. Сквозь пылинки, сверкающие в воздухе, я вижу внезапные проблески возможного будущего в его воображении: я сижу с ребенком в кресле-качалке. Спальня выкрашена в желтый и голубой. С таблички на внутренней двери свисает пара голубых пинеток. На табличке написано единственное слово: Эдмон.
Вот чего я добилась. Вот какую перемену призвала. Я вернула надежду, но какой ценой? Вернула любовь за счет своей свободы? Дать имя – значит заявить свои права. И как скоро Луи спросит, выбрала ли я уже имя? Как скоро объявит моего ребенка своим? Как скоро лицо моей маленькой Анук сменится незнакомым лицом?
– Я знаю, тебе нужно подумать, – сказал Луи, увидев выражение моего лица. – Все в порядке. Думай сколько нужно. А пока я попросил своего друга… врача… зайти и осмотреть тебя. Он хороший человек и неболтливый. Он убедится, что с тобой и ребенком все в порядке.
– Это очень мило с твоей стороны. Но я…
– Ничего не говори, – перебил он. – Просто поразмысли над этим. Иди позавтракай. Круассаны совсем свежие. Только оставь мне чашку своего шоколада.
10 октября 1993 года
Я не хотела завтракать. Не больше, чем оставаться в La Bonne Mère и выслушивать планы Луи на будущее. Конечно, я рада за Луи. Я хотела, чтобы он справился с горем и нашел свое собственное будущее. Но я не стану его частью. И мой ребенок не заменит Эдмона. Теперь я понимаю, как беспечна была, позволив Луи привязаться ко мне. Я должна была сообразить раньше, понимая, что его опека скоро распространится на мое дитя. Но я была слишком поглощена собственными открытиями – историей Марго, ее рецептами, своими экспериментами с шоколадом, – и не заметила, как сгущаются тучи. Теперь передо мной стоит новая проблема; и мне неведомо решение, которое никому не причинит боли.
Вот почему мы никогда не задерживаемся надолго, – шепчет голос матери с Холма, где Добрая Мать, окутанная плащом из дождевых облаков, взирает на Марсель. – Вот почему мы ни к кому не привязываемся; вот почему уходим со сменой времен года. Лето давно закончилось, Виан. Пора нам поступить, как всегда.
Внезапно мне захотелось поговорить с Ги. Сидеть в chocolaterie, вдыхать аромат жарящихся какао-бобов, слушать гул конш-машины и наслаждаться его историями. Ги всегда понимал мое стремление к независимости. Он не преследовал меня и выражал лишь мимолетный интерес к моей беременности. Не то что бы я сейчас нуждалась в его помощи, но в шоколадном магазине мне всегда становилось легче на душе. И я отправилась на Але-дю-Пьё, где обнаружила, что Махмед вычерпывает мусор из переполненной канавы. Его волосы растрепались, лицо было забрызгано грязью, он выглядел раздраженным и усталым.
– Проклятый магазин. Проклятая работа. Ни конца, ни края, – приговаривал он, сгребая лопатой стопку мокрой бумаги, соломы и тряпок в мусорный мешок. – Только решишь, что почти закончил, как возникает новая проблема. То канаву затопит. То крыша потечет. То в стене конский волос, господи помилуй.
Он умолк и пнул кусок мокрой древесной плиты, который от удара разлетелся крошевом по переулку.
– Черт. Черт!
– Ты занят, – сказала я. – Ги дома?
Он покачал головой.
– Он в Тулузе. Со своей семьей.
– Вот как.
Меня удивило собственное разочарование.
– А когда он вернется?
Он пожал плечами.
– Не знаю. Через неделю, наверное.
– Ясно.
И снова укол разочарования. Через неделю меня здесь не будет. Я не смогу с ним попрощаться. Хотя мы никогда не прощаемся. Мы просто уходим со сменой времен года.
Махмед, видимо, заметил выражение моего лица.
– С тобой все в порядке? – спросил он. – Давай я сварю тебе кофе.
Он заметил мою нерешительность.
– Заходи. Честное слово, я только рад буду отвлечься.
Я прошла за ним в шоколадный магазин. Он уже начал принимать форму, появились прилавок, полки вдоль стены и плексигласовая перегородка между торговым залом и мастерской, чтобы покупатели могли разглядывать конш-машину, формы, конвейерную ленту и другие атрибуты ремесла. Стены выкрашены в элегантный оттенок охры с размашистыми красными и коричневыми узорами, которые должны изображать стручки какао. У двери стоит кофемашина, которая уже выглядит изрядно потрепанной. Махмед сварил себе эспрессо и вопросительно посмотрел на меня.
– Не надо, – отказалась я. – Меня сейчас тошнит от одного запаха кофе.
Махмед смутился.
– Конечно, – сказал он. – У моей сестры было так же. Я сейчас…
Он скрылся в подсобке и через несколько минут вернулся с чайником и двумя маленькими чашками.
– Это чай с кардамоном, – пояснил он. – Моя мать готовила такой.
– А как же шоколад?
Я хотела пошутить, но вышло довольно грустно. Он усмехнулся широкой, открытой улыбкой и стал похож на мальчишку, несмотря на седеющие волосы.
– Иногда хочется чего-то другого, правда? Честно говоря, Ги любит шоколад намного больше, чем я, но… что тут скажешь? Это его страсть.
Он налил две чашки чая с кардамоном. Горячего, сливочного, вкусного.
– Так его семья в Тулузе?
Он кивнул.
– Он редко с ними видится. Его отец – старший партнер в юридической фирме в городе. Наверное, Ги должен был пойти по его стопам. Вот почему ему тяжело навещать родных. Думаю, они в нем разочаровались.
Я удивилась.
– Ги? Юрист?
Я попыталась представить, как Ги изучает право. Но на ум пришел только тот день, когда мы с ним познакомились; расхристанный, в гавайской рубашке и ветхой соломенной шляпе, глаза горят весельем и соблазнами дальних стран. Я посмотрела на Махмеда, предположив, что он шутит, но его лицо было почти грустным, а кривая улыбка – горькой.
– Ты даже не представляешь, как тебе повезло – не иметь семьи. От тебя никто ничего не ждет. Ты не…
Он заметил выражение моего лица.
– О нет! Вианн, прости, ради бога. Я знаю, что ты потеряла мать.
– Все в порядке, – заверила я. – Я знаю, что ты не хотел. А как насчет твоей семьи? Ты с ними видишься?
– Мои родители всем говорят, что я умер.
Снова эта кривая улыбка.
– Это проще, чем рассказывать, что я сбежал от невесты, которую они мне нашли. Проще, чем говорить… – он осекся. – Проще.
Я отпила еще немного чая. Завитки ароматного пара поднимались в воздух, словно лепестки.
Что с тобой произошло?
Посмотри и увидишь. Все равно тебе пора уходить.
Я вдыхаю ароматный пар. Он пахнет розами и горькой гвоздикой. Глядя сквозь пар, я вижу расклад Таро, который преследует меня с самого первого дня. Отшельник. Шут. Колесница. Перемена. Шестерка Мечей. Четверка Кубков. И Влюбленные, вновь переплетенные.
– Понимаешь. Сын – единственный сын – должен представлять семью. Хранить традиции. Растить детей. Придерживаться курса. Девушки могут делать что захотят. Но мужчины… они делают то, что должны.
– Только дочери следуют за ветром.
Он явно удивился.
– Что это значит?
Я пожала плечами.
– Моя мать так говорила.
Погода снова переменилась, омытое дождем небо просияло голубизной.
– Мне пора назад в La Bonne Mère. Луи будет волноваться.
Я обняла его.
– Передай Ги мои лучшие пожелания. Удачи с chocolaterie.
10 октября 1993 года
Последние несколько дней я молча прощалась с Марселем. Прощалась с рынками, со Старым кварталом, с гаванью, где в преддверии зимы почти не осталось прогулочных лодок. Прощалась со своими посетителями; с Маринетт и ее элегантностью и любовью к моему какао; с Тонтоном и его псом, Галипеттом; с Эмилем и его волчьим голодом и злобой. Прощалась с садом и розами, которых не увижу в цвету; прощалась с кулинарной книгой Марго и всем, что она мне дала. Остался только Луи и подарок, который я для него приготовила, подарок, с которым теперь была не в силах расстаться, потому что это означало бы прощание.
Ты уже должна была уйти, Виан, говорит голос моей матери с вершины Холма. И я знаю, что она права: я вижу, как разворачиваются перемены. Гостевая – нет, детская – комната полностью готова, хотя Луи говорит, что запах краски продержится еще несколько дней. Я отгоняю его аппетитными запахами своей стряпни: тарталеток с абрикосами, поджаренного на сковороде кальмара с маслом чили, pieds paquets с шафрановым рисом. Луи больше не возвращался к нашему разговору, но я все время чувствую его рядом как призрак невыполненного обещания. Я уже должна была уйти. Я это знаю, и все же соблазн задержаться – всего лишь на день, на неделю – почти невыносим.
Но сегодня мой последний день. Я уже попрощалась с Марселем, молча, как и следует. В моем списке осталось всего одно место: самое первое место, которое я посетила. За последние месяцы Добрая Мать стала частью моей жизни; оставить ее почти так же тяжело, как оставить Луи и бистро. А погода сегодня не предвещает ничего хорошего; небо давит; теплый воздух наполнен обещанием дождя. На середине подъема я оборачиваюсь и смотрю на море: стена лиловых туч на горизонте оторочена молниями. Грома пока не слышно, но в сумрачном воздухе зреет перемена. Я спешу к вершине Холма. Женщина у дороги продает марсельское мыло из корзины. Оно пахнет летом, морем и оливковым маслом, из которого его варят.
Торговка средних лет, неприметная; одета во что-то вроде комбинезона, как и многие местные женщины.
– Сколько стоит? – спрашиваю я.
– Пять франков.
Так много разных ароматов, так много разных цветов! Лаванда, ветивер, пачули, водоросли, роза… Грубо нарезанные бруски со штампом «Savon de Marseille, 72 % Extra Pur». Я покупаю брусок мыла с мимозой, который пахнет летним солнцем. Торговка протягивает его мне в бумажном пакете. Голос в моей голове лукаво шепчет: его тоже придется оставить. Он похож на голос моей матери, но это не ее голос. Возможно, это голос ветра, который дует с моря – трамонтаны, сирокко или, в случае Марселя, мистраля – и дергает меня за полы рубашки.
Вианн или как там тебя. Пора.
Дымка, которая заволокла горизонт, похожа на пар над буйабесом и на пар из моих снов, и я вижу в ней ту комнату в La Bonne Mère, голубую и желтую, как мимоза, у кровати стоит ваза с цветами, у открытого окна – колыбель. В комнатке полно игрушек: кроликов, мишек и конструкторов; в шкафу висят вещи ручной вязки, у двери стоит лошадь-качалка, вырезанная вручную, как и деревянная колыбель. Но дитя в колыбели не Анук. Пар показывает мне маленького мальчика, который никогда не последует за ветром, сколько бы тот ни звал. Этот мальчик был желанным ребенком. Этого мальчика любили. Этот мальчик был бы счастлив здесь. Этот мальчик был бы дома в Марселе, рвал бы сливы с дерева, растущего за La Bonne Mère, играл в Старом порту, гонялся за бродячими собаками и мечтал о кораблях, проплывающих мимо. Но сын Марго не выжил.
И пустота, которая осталась после него, голодна.
Зачем, Марго? Чего ты хочешь? Я переняла твои рецепты. Прочла твою книгу. Увидела отпечаток ножки Эдмона на странице. Куда бы я ни направилась, память о тебе и о нем не умрет. Но я не могу дать тебе еще и это. Не могу изменить свою суть. Не могу изменить будущую суть своей дочери.
Снова голос матери: Виан, вспомни, чему я тебя учила. Мать подобна акуле, chérie: если она заснет, то умрет. Ты спишь слишком долго. Пора проснуться и…
– Бежать, пока не разразилась гроза.
Я осознала, что закрыла глаза. Открыв их, я увидела, что торговка марсельским мылом застегивает ремни на боку своей тяжелой плетеной корзины. Лиловые тучи уже совсем близко; в них ветвятся молнии.
– Что вы сказали?
– Что мне пора бежать. Пока не разразилась гроза.
Женщина взвалила корзину себе на спину.
– Если дождь попадет в мой товар, от него одни обмылки останутся.
Я смотрела, как она прилаживает груз, и внезапно мне стало не по себе. Когда я выбирала мыло, мне показалось, что она моложе, но сейчас я видела, что она намного старше и коса на ее спине не серая, а почти белоснежная. Это была женщина с Рю-дю-Панье. Она наблюдала за мной глазами цвета лиловых туч с ветвящимися молниями.
– Хамсин! Ты выглядишь по-другому.
– Иногда полезно слиться с толпой.
Она улыбнулась.
– Так ты решила уйти, – сказала она. – Ты покидаешь Марсель и двигаешься дальше.
– Откуда ты знаешь?
– Я многое знаю.
Между нами упала крупная капля дождя, хлестнув по дороге, как ругательство.
– И все же, отправляясь на поиски себя, постарайся не забыть саму себя. Ты не хочешь такой жизни для своего ребенка, Вианн. Менять направление вместе с ветром, вздрагивать, раскладывая карты. Маленький мальчик будет тебе в радость. Хорошенький мальчик с синими как море глазами, который любит свою мать и никогда ее не покинет. Мальчик, который спит по ночам и не слышит зов ветра.
Это прозвучало почти как угроза. И все же голос женщины был добрым.
– У меня будет дочь, – сказала я.
– Тогда беги, – ответила женщина. – Надвигается гроза.
10 октября 1993 года
Пока она говорила, на камни мостовой передо мной упала еще одна капля. Другая. Третья; большие, как пятифранковые монеты. Раскат грома, словно грузовик едет вниз по холму, и внезапный проливной дождь. Мостовая потемнела. Хамсин исчезла.
Я бросилась к ближайшему балкону, под которым стоял мужчина. Светлоглазый; лет тридцати, в чем-то вроде темного плаща, из-под которого виднелся пасторский воротник. Меня охватила внезапная тревога – страх матери перед Черным Человеком по-прежнему сидит во мне как заноза, – но прятаться было больше негде, не рискуя промокнуть насквозь.
Мужчина бросил беглый взгляд на мое лицо, когда я забежала под балкон; моя рубашка уже прилипла к коже, волосы под шарфом повисли унылыми сосульками. Я прятала пакет с мимозовым мылом под мышкой; он казался тяжелым. Я достала его; бумага промокла. Но внутри не оказалось бруска мыла. Там лежали карты моей матери, аккуратно перевязанные бечевкой, готовые вернуться в шкатулку, в которой она хранила их всю мою жизнь. Меня как будто молнией ударило. Я ахнула и ощутила, как карты тасуются в моей руке, словно сами по себе; почувствовала запах мимозы от мокрой бумаги. Как она нашла их? Как придумала способ вернуть их мне?
Мужчина в темном плаще смотрел на меня. Я поняла, что он моложе, чем мне показалось; немногим старше меня. Возможно, séminariste, подумала я, или недавно рукоположенный диакон.
– С вами все в порядке? – встревоженно спросил он. – Вы не собираетесь падать в обморок?
Я покачала головой.
– Это вряд ли.
Молодой человек молчал. Его глаза были необычного бледно-зеленого оттенка, как вода в гавани.
– Вы в Марселе проездом?
Он кивнул. Мне показалось, что ему не по себе, как будто он боится, что его ограбят. Возможно, его просто вывело из равновесия мое внезапное появление, помешавшее слиянию с дождем.
– Мои… эээ… коллеги по семинарии отправились смотреть на базилику.
Я обратила внимание, что он не сказал «друзья».
– Да, она очень красивая, – подтвердила я.
Он пожал плечами.
– На мой вкус она слишком… эффектная.
Я улыбнулась.
– По-моему, так и задумывалось.
– Господь не нуждается в позолоте.
Он заметил выражение моего лица и нахмурился.
– Я сказал что-то смешное?
– Нет, вовсе нет. Хорошо бы и другие священники считали так же.
Его уста тронула ледяная улыбка.
– Я не священник. Пока. Но скоро…
Его глаза цвета окатанного морем стекла потемнели.
– Священник из моей родной деревни перенес инсульт. Епископ полагает, что вряд ли он вернется к своим обязанностям. Я бы сразу отправился к себе, но епископ считает, что мне нужно дать время – повидать страну, обдумать все доступные возможности, – перед возвращением домой.
– Звучит разумно, – согласилась я.
Он снова пожал плечами.
– Я увидел достаточно. Мне не нравится путешествовать.
Мы молча смотрели, как дождь барабанит по мостовой. Мои ноги в сандалиях были забрызганы грязью от пыльной улицы; навес над нами грохотал; в канавах клокотала вода.
– Почему вы хотите вернуться? – спросила я, когда дождь начал стихать. – Почему не выберете хотя бы другую деревню? Или город, такой как Марсель? Или даже другую страну?
Он посмотрел на меня не то с жалостью, не то с презрением.
– Это невозможно объяснить. Вы или чувствуете себя где-то дома, или нет. Полагаю, у каждого есть такое место.
Он опустил взгляд на мои лодыжки, забрызганные уличной грязью.
– Пусть даже и Марсель.
– Не у каждого. Некоторые из нас следуют за ветром.
– Следуют за ветром, – повторил он, как будто подобная идея была для него в новинку.
Я не стала объяснять. Вряд ли он когда-нибудь размышляет о ветре. Одни из нас – усоногие рачки, которые с рождения цепляются за свои скалы веры, или страха, или семьи. Другие – пушинки легче воздуха, которым мы дышим… пока налетевшая гроза не втопчет нас в канаву.
В Вианн сейчас осень; платаны по берегам реки начинают желтеть. Интересно, как выглядит деревня этого священника? Будет ли он рад моему появлению? Каково это – всецело принадлежать месту, которое другие не считают чем-то особенным?
– Дождь закончился, – заметил священник.
Я посмотрела. И правда. Сквозь расходящиеся тучи пробивается серый свет.
– Мне пора, – сказала я. – Осенью этот город не такой гостеприимный, как летом.
Он взглянул на меня.
– Удачи вам.
– Как называется ваша деревня? – спросила я. – Может, загляну в нее когда-нибудь.
– Вряд ли вы о ней слышали. Она называется Ланскне-су-Танн. Чужих там не бывает. И мне это нравится.
Я обратила внимание, что он не пригласил меня посетить его деревню. Я вышла из-под балкона, крепко сжимая в руке колоду карт моей матери.
– Благополучного пути в родную деревню, mon père.
Почему-то мне казалось, что я только что исповедовалась.
12 октября 1993 года
Я так и не попрощалась с Луи. Не нашла удобного времени: надо было то готовить, то обслуживать посетителей. И подарок свой ему не отдала. Оставлю завтра в бистро, когда Луи отправится на кладбище и предоставит мне всем распоряжаться. Это доказательство доверия, которое он теперь ко мне питает. Не уверена, что заслуживаю этого. В конце концов, я предала его. Щепотка за щепоткой я изменила вкус рецептов, которым поклялась неукоснительно следовать. Кассуле. Буйабес. Теперь они тихонько шепчут о других краях, других привязанностях.
Я все думаю о том священнике, которого встретила во время грозы, юноше из деревушки на Танне, такой крошечной, что ее даже нет на моей карте. Надо было спросить, как его зовут. Вы или чувствуете себя где-то дома, или нет. Полагаю, у каждого есть такое место. А у меня нет, правда, мама? Ты об этом позаботилась. Возможно, поэтому я присвоила имя одного из укрепленных поселений. Вианн, маленькая обнесенная стенами бастида, крепость с женским именем. Какой она была, та, другая Вианн? Была ли она тоже матерью? Я снова открываю свой карманный атлас, как будто в поисках ответов.
Французское слово carte обозначает и географическую карту, и гадальные карты, и меню. Carte. Каждое слово подразумевает распространение, исследование, установление связи, возвращение домой. Радушный прием. Каждое заключает в себе магию; загадку; проблески возможного будущего. Каким оно будет? Какая карта хранит мою историю?
Карты Таро вернулись в свою шкатулку, лежат в моей собранной дорожной сумке. Сейчас мне кажется, что их возвращение было неизбежным. Обычно перед тем, как тронуться в путь, я раскладываю карты, но на этот раз мне не хватает смелости. Вместо этого я вглядываюсь в пар, который поднимается от ромашкового чая, но вижу только Маргариту. Она сидит на краю кровати, рядом с ней – тарелка со сладостями. Я присматриваюсь и понимаю, что это вовсе не сладости, а сантоны, рождественские фигурки; крохотные керамические волхвы, ягнята, ангелы, пастухи и младенцы. Каждая фигурка – прошептанный секрет, желание, молитва, откровение.
Теперь он хранит их в деревянной шкатулке, похожей на ту, в которой я храню карты Таро мамы, вместе со стопкой писем, написанных корявым почерком, локоном каштановых волос с проседью и высохшей розой из свадебного букета. Роза еще смутно пахнет давно минувшими днями. Завтра он заглянет в шкатулку и один раз вдохнет этот запах. Затем купит алую розу, которую не вправе положить на ее могилу, и вновь отправится на Сен-Пьер.
Но на этот раз все будет иначе. На этот раз ему есть что сказать. На этот раз, пройдя через Собор тишины и возложив свою розу на могилу Ростана, он достанет из кармана фляжку и нальет себе капельку ликера prunelle, который поставил в первый год после их свадьбы. В нем сливы с маленького дерева на заднем дворе La Bonne Mère. Сейчас не время для слив, но спелые они желтые, как медовые соты, и такие же сладкие. У него осталась всего одна бутылка; и она пахнет золотистыми летними днями, когда мир был еще ласков и полон надежд. Он нальет себе последнюю рюмку и выпьет у могилы, где воспоминания о ней наиболее ярки. Прочтет что-нибудь из Эдмона Ростана, возможно, из «Сирано»; выльет остатки на землю, чтобы почтить дух места. Этот ритуал он выполняет каждую годовщину. Но на этот раз он скажет что-то еще. Я почти слышу его слова.
Марго, шепчет он голосом, который слышим только мы с ней. Марго, после всех этих лет мне кажется, что, возможно…
Я кое-кого встретил.
13 октября 1993 года
Луи ушел перед обедом, на котором было непривычно безлюдно. Я приготовила барабульку и рататуй со щедрой порцией оливкового масла, репчатого лука и трав, а на десерт – ананасовый татен. Пришли Эмиль, месье Жорж, Амаду и Маринетт, но большинство завсегдатаев отсутствовали, а туристов им на замену не было.
Собранные вещи уже ждали наверху. Мамины карты, мои документы, блокнот с рецептами, розовые пинетки, свитер, смена одежды, баночка с шоколатлем Ги и деньги, которые удалось отложить. Все было аккуратно упаковано в сумку, с которой я приехала из Нью-Йорка. Остальную одежду – блузки из благотворительного магазина, шифоновые юбки, летние платья, скупленные в призрачной надежде носить следующим летом, – можно оставить, или продать, или раздать. Я старалась не думать о том, как Луи их найдет, будет вспоминать, хранить в шкафу, как платья Марго. Надо было вернуть их в благотворительный магазин, но вещей слишком много, а время поджимает.
Я подумала, что сразу после обеда закрою бистро и отправлюсь в путь. В путь. Во мне отчаянно боролись необходимость и нежелание уходить. Легче, чем сегодня, уже не будет. Тяжелее – возможно, но не легче. Свой подарок Луи я оставлю на кухне. Там я впервые встретила Марго; там еще чувствуется ее присутствие. Это речной камешек размером с ладонь; отполированный, гладкий, синевато-серый. На нем в мельчайших подробностях воспроизведен отпечаток стопы ее ребенка, как будто он на мгновение оперся о камень мокрой ножкой, переходя через реку. Сверху протравленная надпись почерком Марго: Эдмон Лоик Бьен-Эме Мартен.
Думаю, Марго бы понравилось. Надеюсь, Луи поймет, что это значит. Это значит, что все мы оставляем след, даже те, кто уходит слишком рано. Это значит, что мы соединены друг с другом и с прошлым; что любовь не исчезает вместе с жизнью, а остается, чтобы приглядывать за нами и помогать нам расти.
Я выглянула в зал и увидела Эмиля, обедающего в одиночестве. Он задержался после того, как остальные разошлись и я убрала посуду. Затем он допил кофе и отнес пустую чашку на кухню, где я собиралась мыть посуду в большой старой раковине, достойной фермерского дома, глубокой, почти как ванна.
Мгновение он стоял и смотрел на меня; его цвета переливались тревожащей смесью серых, зеленых и недовольных фиолетовых оттенков. Мне показалось, что он выглядит болезненно, на лице прорезались новые морщины; и все же он улыбался, как всегда перед тем как сказать что-то неприятное. Я продолжала мыть посуду, но уголком глаза видела, что он наблюдает за мной, оглядывает кухню, время от времени что-нибудь трогает – деревянную ложку, медную кастрюлю – с видом человека, который попал в незнакомую обстановку.
– Вианн Роша, – наконец произнес он, словно читая по бумажке. – Вианн Роша… или как тебя на самом деле.
Я повернулась к нему.
– Да?
Он пожал плечами. Он выглядел сердитым и больным, и все же продолжал улыбаться.
– Я тут поспрашивал кое-кого, – сказал он, – после того как ты явилась.
У меня екнуло сердце.
– Неужели? И о чем?
Улыбка превратилась в ухмылку.
– Хватит притворяться. Я знаю, кто ты такая. Сразу понял, как ты вошла в дверь. Думаешь, ты первая, кто пытается провернуть этот трюк? Не льсти себе. Он тебе не рассказывал? Та женщина из магической лавки притворялась, будто может разговаривать с мертвыми. Он ей тысячи франков отдал, прежде чем до него дошло наконец. А теперь вот ты. Думаешь, я не знаю? Думаешь, я не знаю, что ты делаешь?
Он еще никогда не говорил со мной столь многословно. И я не сомневалась, что он заранее тренировался, я чувствовала, сколько усилий ему это стоит, сколько энергии отнимает. Он даже приоделся сообразно случаю – темно-серый костюм, кожаные туфли. Эмиль, который обычно одевается как на рыбалку! И я чувствовала в нем ярость, ту самую ярость, что он испытывал при виде меня c самого первого дня, она пылала, как прожектор, заливая воздух его цветами.
– И что же я делаю?
– Хватит притворяться, – с ненавистью повторил он. – Ты и твой горячий шоколад! Ты обращаешься с ним как с ребенком. И, господи помилуй, ему это нравится!
– Неправда, – спокойно возразила я. – Луи мой друг. Я в большом долгу перед ним. И что не так с горячим шоколадом? Все его пьют. Ты пьешь.
– Луи никогда не пил.
Еще одна кривая ухмылка, и я вспомнила, что увидела в нем в тот первый день за завтраком: что-то связанное с женщиной, с ребенком. Луи не единственный, кто чтит эту годовщину. В своем темно-сером костюме Эмиль выглядел в точности как Черный Человек, безжалостный в своей ненависти, своем стремлении выжечь все хорошее.
Мне хотелось сказать: я готовила для тебя. Разве это ничего не значит? Но я была полностью поглощена попытками сохранять спокойствие. Я скрестила пальцы за спиной. Кыш, кыш, пошел прочь. Но он по-прежнему стоял и смотрел на меня, злющий, как осенняя оса. Осы такие злые осенью, говорила моя мать, потому что знают, что скоро умрут. Они чуют приближение холодов. И нападают на существ с теплой кровью.
Эмиль криво усмехнулся.
– Что теперь? Пожалуешься Луи? Скажешь, что старый товарищ считает его идиотом?
Я покачала головой.
– Зачем мне это?
Эмиль пожал плечами.
– Чтобы победить.
– Эмиль, это не война.
– А по мне так она.
Я пожала плечами и снова повернулась к посуде. Мне хотелось сказать ему, что он глубоко ошибается, но зачем? Я ухожу. За моей спиной Эмиль презрительно фыркнул. Я услышала, как он повернулся, чтобы уйти. Повисла тишина.
– Что это? – спросил он.
Он увидел подарок для Луи.
– Я сделала это для Луи.
Он взял камень и разглядывал, как мне показалось, целую вечность. Затем чиркнула спичка и запахло Gitane.
– Ты это сделала? – спросил он. – Для Луи?
Я кивнула, не смея обернуться.
Он осторожно положил речной камень, и я услышала его удаляющиеся шаги.
– Прощай, Эмиль, – сказала я. Но вряд ли он меня услышал.
13 октября 1993 года
Сначала я домыла столовую посуду. Затем начистила кастрюли и сковородки, которые использовала, вытерла насухо и аккуратно развесила по местам. Последней я помыла медную кастрюльку Маргариты, в которой готовила шоколад, и повесила обратно на стену. Я больше не притронусь к ней. Как и к ее любимой шумовке, к чугунной сковородке, к разделочной доске, к cassole, к ножам или к mouli. Я оглядела кухню, мысленно прощаясь с раковиной, с плитой, с коробками и жестянками в кладовой, с полкой для специй, уставленной баночками с рукописными этикетками, с видом из открытого окна. На столе появились новые шрамы от неудобного разделочного ножа; след кастрюли, которую я поставила прямо на стол, без подставки; пятно от въевшегося в дерево какао.
Это сделала я, сказала я себе. Это следы моего пребывания.
Луи вернется к пяти. У меня еще полно времени. Наведя на кухне безукоризненный порядок, я вернулась в свою маленькую комнату. Я уже сняла, выстирала и высушила постельное белье и убрала его в бельевой сундук, вместе с детским альбомом. Ветер переменился, принес тепло с материка. Ребенок во мне плачет: «Давай останемся!»
Мать отвечает: «Извини. Нам пора».
Их голоса сливаются в единый голос; мой голос; голос ветра, который бросает меня из стороны в сторону, словно парус, обещающий: посмотрим в следующий раз, посмотрим, что случится в следующий раз, как будто я все еще тот ребенок на скамейке на железнодорожной станции в Сиракузах, рыдающий, несчастный, но уже знающий: когда вещей слишком много, они тормозят, и моя мать наблюдает. Перед уходом я пишу записку Луи и оставляю на кухонной столешнице.
Дорогой Луи!
Спасибо тебе за все. Жаль, что я не могу остаться еще.
Целую, Вианн