1

31 июля 1993 года

За последнюю неделю я выучила еще с полдюжины рецептов. Опробованные я записывала в блокнот, который купила в табачной лавочке по соседству. Panisses, котлеты из нутовой муки, которые продают на каждом углу и подают с хариссой, помидорами или жареным халуми или сардинами на гриле; наветт, маленькие печенья с померанцевой водой, которые Луи подает с кофе; фугас, хрустящий прованский хлеб с добавлением оливкового масла и трав; pieds paquets, ножки ягненка в остром томатном соусе; оливковый тапенад с соленым лимонным конфи. Мне нравится учиться, и Луи признает, что у меня неплохо получается. Он стал теплее относиться ко мне. Клиенты довольны. Я даже получила официальное разрешение держать в руках кулинарную книгу. У каждого рецепта есть история. Этот тапенад – первое блюдо, которое она приготовила, когда ей было всего восемь лет, на кухне у бабушки. Это клафути ее матери, в который идут сочные желтые вишни с дерева в глубине сада. А эти pomponettes она приготовила для гостей в день свадьбы; их ароматизируют померанцевой водой и посыпают орехами и сахаром. «Апельсин – это запах надежды, – пишет она торопливым почерком. – Обещание чего-то маленького и сладкого. Обет, сотканный из сахарной ваты и грез, который тает на солнце».

Был ли их брак таким счастливым, как уверяет Луи? Я почувствовала это в первый же день; я чувствую это в ее рецептах. В них есть страстное желание, тоска. Я вижу это в пометках на полях, иногда это цитаты из ее любимого поэта. «Смейся каждый день, чтобы не плакать. Наполни смехом пустоту внутри». И у всего есть истории; истории, которые Луи иногда рассказывает. У каждой чашки, каждого кухонного ножа есть что рассказать. Эта скалка принадлежала его матери. Эту деревянную ложку он вырезал для нее из дерева, которое купил на свои первые деньги. Он заработал их, разнося газеты перед школой. Его родители были бедны. Они научили его трудиться. Любить он научился позже.

– Это был подарок для Марго на нашу годовщину.

Луи указал на расписную тарелку на стене. Господи, благослови наш счастливый дом. Сбоку щербинка, как будто в тарелку чем-то швырнули. От кастрюли поднимается пар, и я вижу в нем ее непроницаемое лицо, похожее на окно с задернутыми шторами. Этот дом не всегда был счастливым. Горе затмило воспоминания. Все мы стираем из памяти тяжелые моменты с любимыми людьми. Вскоре мои воспоминания о маме окрасятся в сплошной розовый цвет.

Но сейчас я почти слышу голос Марго; она бормочет молитву и плачет. Рядом с ее кроватью стоит корзинка с santons – крошечными глиняными фигурками, которые иногда прячут в пироги волхвов. Господи, ниспошли мне дитя. Ниспошли мне дитя. Без него моя жизнь лишена смысла.

Между приготовлением обеда и вечерним открытием я заглянула на Але-дю-Пьё. Ремонт chocolaterie еще не закончен, и хотя она выглядит лучше – гнилые балки заменены, перед входом более или менее наведен порядок, – еще многое нужно сделать. Ремонт полностью в ведении Махмеда: штукатурные работы, столярные работы, проводка, прокладка труб к раковинам из каменной керамики, расстановка столов. Ги совершенно равнодушен к тому, что вокруг кипит работа, по крайней мере, пока не замечает в воздухе гипсовую пыль или дым, которые якобы способны испортить его драгоценное тертое какао в банках и бутылях в подсобных помещениях.

Сегодня я нашла его в передней комнате, будущем магазине. Ги смешивал сливки и шоколад в эмалированной миске, пока Махмед чистил конш-машину в задней комнате. Громко играло радио, повсюду витала пыль какао, и атмосфера, как всегда, была наполнена хаотичной энергией.

– Выгони меня, если занят, – сказала я. – Я просто забежала поздороваться.

Ги усмехнулся.

– Для тебя я всегда свободен. На самом деле, ты как раз вовремя. Мне нужен доброволец – дегустатор моего нового творения.

Он указал деревянной ложкой себе за спину – на тележку с металлическими подносами шоколадных конфет.

– Я приготовил их на скорую руку, – пояснил он. – Пришлось сделать партию ганаша, потому что в конш-машину неким образом попала вода.

Он повысил голос в конце фразы, чтобы Махмед услышал.

– Я не виноват, что твоя машина ненавидит шоколад!

Ги снова усмехнулся.

– Он ее ненавидит. А я говорю, что им надо подружиться.

Я подумала о чудовищной mouli и улыбнулась.

– Понимаю Махмеда. Кухня Луи настоящее минное поле.

– Конденсат – наш злейший враг, – сказал Ги. – Если вода попадет в машину, шоколаду крышка. Иногда можно спасти остатки, добавив сливки, но ганаш долго не хранится. Поэтому у меня теперь три сотни вот таких…

Он взял с тележки конфету, обвалянную в какао-порошке.

– Это трюфели из ганаша, – сказал он. – Самые простые шоколадные конфеты. Даже ребенок может их приготовить. Возможно, даже Махмед.

Я взяла трюфель. От него пахло тьмой, пропитанной золотом; запах одновременно притягивал и отталкивал.

– Я не особо люблю темный шоколад, – сказала я.

– Просто попробуй. Я сам их делаю, «от боба до плитки». Никаких искусственных добавок.

Я откусила кусочек шоколада. Он был горьким и мучнистым, но в нем крылись и другие вкусы, которые стремились на волю.

– Пусть полежит немного на языке. Закрой глаза. Приоткрой рот.

Я повиновалась. Горький запах усилился. Странно, он не слишком мне нравился, но пробуждал воспоминания. В нем чувствовался уголь, мускатный орех, соль, оливковое масло, душистый дикий мед. Он напомнил мне о ладане, и о древесном дыме морозной ночью, и об аромате опавшей листвы под дождем, и о той ночи в церкви, о тепле исповедальни.

Я думала, будто не люблю шоколад. На самом деле я его не пробовала. Те маленькие дольки шоколада, которые я ела в детстве, не имели ничего общего с этим.

– Я знаю. Совсем другое дело, – сказал он. – Здесь восемьдесят процентов какао. Возможно, тебе кажется горьким, но такова природа какао. А то, что продают в местных магазинах, в основном состоит из сахара, пальмового масла и жира. Но это – душа какао-бобов. Их сила. Их горькая мощь. И в такой форме она проявляется особенно ярко. Проясняет мысли. Придает сил.

Я отложила остаток шоколада. Во рту вязало от тьмы.

Он усмехнулся.

– Тебе не нравится?

– Вовсе нет.

– Это потому что ты его плохо знаешь. Поверь, ты привыкнешь. Идем. Я тебе покажу. Сама приготовишь трюфель.

Меньше чем за неделю рецепты стали частью моей жизни. Рецепты Марго, а теперь и рецепты Ги, все с собственными тайнами. Сначала он показывает мне шоколадный ганаш – сливки, сливочное масло и шоколад, которые растопили вместе и дали остыть, а потом скатали в шарик, обсыпав руки какао-порошком. И да, он прав. Это просто. Просто и почему-то интересно.

– Попробуй еще. Не торопись. Твое нёбо уже должно было привыкнуть.

Я снова пробую трюфель, осторожно положив его на язык. Какао-порошок кажется землистым, словно пыль из далекой страны. А серединка непривычно горько-сладкая и тает на языке, как масло. Я пока не знаю, смогу ли полюбить шоколад. Но мне интересно; мне хочется еще.

Ги улыбается.

– Я же говорил. Сейчас я использую бобы Forastero. Они самые недорогие. Но когда мы откроемся, я буду использовать самые старые, самые редкие сорта; те, что использовали майя и ацтеки в непролазных дебрях Амазонки.

Это звучит как путешествие. Я говорю ему об этом, и он снова улыбается.

– Возможно, – говорит он. – Мы путешествуем не только по дорогам и морям. Мы путешествуем в легендах и снах. Вот. Попробуй. Это я приготовил.

Он протягивает мне баночку. На крошечной этикетке коричневыми чернилами написано от руки: Xocolatl. Внутри что-то похожее на сухую землю, хотя это должен быть шоколад.

– Это приправа, – поясняет он. – Можешь класть ее куда угодно: в рагу, в супы, в кофе, даже в десерты, чтобы сделать их чуточку интереснее. Она несладкая, без сахара. Сохрани ее. Расскажи потом, что получилось. Это очень старый рецепт, времен Шоколадных королей; они получили его от Ишкакао, богини любви и сострадания.

Я взяла баночку шоколадной приправы и отнесла в La Bonne Mère. Я не смела использовать ее на кухне – Луи четко дал понять, что рецепты менять нельзя, – но, может быть, она пригодится мне в других целях. В ней крылся некий смысл, как в розовых пинетках, купленных у женщины с Рю-дю-Панье; словно вместе они могли приоткрыть завесу будущего.

2

5 августа 1993 года

Всего за две недели на одном месте я приобрела больше вещей, чем за годы странствий. Разноцветная одежда из благотворительных магазинов; крошечные пинетки и ароматное саше. Блокнот, в котором я записываю рецепты Марго, один за другим. Не так уж и много, но я знаю, что сказала бы мать. Вещи тормозят. Но сейчас мне хотелось замедлиться. Хотелось стать деревом; пустить корни.

Пустить корни или пуститься в странствия? Две стороны одной монеты. Выбор, который всегда стоял передо мной. Желание остаться. Желание бежать. Возможно, мой ребенок это изменит. Я посмотрела на розовые пинетки, которые купила у старухи на Рю-дю-Панье. Травяное саше уже начало писать их историю: лаванда, герань, ароматы начала лета. Беременность обострила мое обоняние. Теперь я чувствовала, как город слоями поднимается из утренних туманов. Сначала негромкий солоноватый запах моря; рыбный рынок в старых доках, нагретые солнцем улицы, пекарни. Потом цветочный рынок; упоительные ароматы гвоздики, мимозы, гардении и дамасской розы. Затем длинный подъем к Bonne Mère по склону холма; ладан, а под ним – потный запах горя, вины и благоговения. Нашла ли та, другая девочка своего розового кролика? Или ее мать, как моя, заставила ее оставить игрушку на обочине дороги?

Кыш, кыш, пошла прочь. Я отгоняю мысль. Это самое простое заклинание. Даже ребенок может его использовать. Дети очень остро чувствуют тревогу; ребенком я научилась отгонять дурные мысли и страхи словами и жестом. С тех пор это стало рефлексом; простым способом успокоиться. Магия по большей части лишь вера, что мы можем изменить себя, мир, свою судьбу и других людей. Мать любила окружать себя ритуалами, чтобы почаще вспоминать об этом. Я продолжаю в том же духе для собственного спокойствия и в память о ней.

Мой ребенок совсем притих после истории с буйабесом. Я чувствую ее, как керамический боб, запеченный в корку пирога волхвов. Она живет, но дремлет: ожидает смены времен года. «Летнее дитя, – сказала старуха. – Летние дети наполнены светом». Но моя дочь родится в марте. Открытое всем ветрам дитя смены времен года; сегодня солнечное, завтра мрачное как туча. Я чувствую это в ней; переменчивый блеск, словно солнце на поверхности океана. И в своих грезах я вижу ее; всегда пяти или шести лет отроду. Ее волосы – спутанный ком сахарной ваты. Ее имя – бесчисленные вариации имени моей матери, Жанны: Анна, Аннетт, Жанетт, Жоанна, Джолин, Энни… Анук.

Вот оно. Анук. То, что надо. Оно связывает нас. В именах скрыта сила. Мы строим свою личность на фундаменте имени. Я вспомнила, что изменила свое имя. А она изменит, когда наступит время? Какой странный источник беспокойства! Я боюсь потерять ее еще до того, как взяла на руки. Но моя мать была такой же; все время бежала, все время боялась, что кто-то меня отберет. Я пообещала себе не быть как она. Я обрету себя здесь. Моя дочь… моя Анук… будет расти спокойно, в окружении знакомых вещей. Возможно, где-то в другом месте, но здесь мой мостик к безопасности.

«Дети – это лучик надежды в трудные времена», – пишет Марго в своей книге рецептов. Выше можно увидеть рецепт зеленого миндального печенья с абрикосовым джемом и несколько крупных пятен слез или просто воды. Подобно Таро моей матери, рецепты Марго помогали ей проживать свои чувства; обрести некий контроль – даже некоторую власть – над своим миром. Возможно, поэтому я чувствую себя иначе, чем прежде, такой безмятежной. Возможно, готовя по ее рецептам, я начинаю меняться.

Луи тоже со временем оттаял и больше не видит во мне незваную гостью. Я получила полный доступ ко всему, мне даже можно самой выбирать кастрюли и кухонную утварь. Я считаю это знаком доверия. Его клиенты тоже начинают ко мне привыкать. Теперь я их знаю: вот Родольф, у него больное бедро, и он питает слабость к моделям корабликов. Тонтон и его пес Галипетт, они одновременно любят и ненавидят друг друга, как некоторые старые пары. Еще Эмиль, и его друг Анрио, и месье Жорж, бывший школьный учитель. Его ученикам сейчас за шестьдесят, но им все еще неловко называть его просто по имени, без дополнительного знака уважения. Вот Амаду из Танжера и Элен из цветочной лавки по соседству, она читает любовные романы в мягкой обложке и часто заходит со своей подругой, Маринетт, которая перебралась в Марсель из Парижа во время войны при несколько загадочных обстоятельствах.

Я не знаю их историй, но уже начинаю разбираться в их вкусах. Эмиль любит все бесплатное и особенно мой буйабес; Анрио нравятся мои хрустящие panisses; месье Жорж обожает морепродукты и ненавидит капусту; Маринетт не прочь полакомиться сладким и всегда просит добавки моего персикового татена, а Амаду говорит, что мои galettes-merguez не хуже тех, что он пробовал на родине.

Не то что бы у меня все получалось идеально. Были и промашки: клафути, который прилип к форме, сырное суфле, которое оказалось слишком сложным. Кто учится, тот совершает ошибки. Даже магия иногда дает сбой. Но как приятно видеть этих людей довольными, видеть их пустые тарелки! Конечно, друзьями их сложно назвать, и все же я вижу их каждый день; это нити гобелена, который ткется у меня на глазах и однажды может стать моей жизнью.

Я больше не встречала старуху с Рю-дю-Панье. Я хотела бы поблагодарить ее за поддержку в тот день, когда я приготовила буйабес, но она больше не заходила в бистро, и я не видела ее с товарами ни на одном из рынков. Правда, мне приснилось, как она сидит в кресле-качалке в шоколадной и держит по младенцу на каждой руке. У одного розовые вязаные пинетки, у другого голубые. В остальном дети совершенно одинаковые.

«Выбирай с оглядкой, Вианн Роше, – сказала она. – Только дочери следуют за ветром». Во сне меня пробрал озноб, и я поняла, что это и есть выбор: с одной стороны – моя Анук и ветер, который не перестанет дуть; с другой – маленький мальчик, который никогда не услышит его зова. Во сне я знала, что такова цена за то, чтобы пустить корни: ветер украдет мое возлюбленное дитя и оставит подменыша.

Кыш, кыш, пошли прочь. Это всего лишь сны. Никто не украдет моего ребенка. Никакой злокозненный ветер не сгонит нас с места. И все же мне не по себе; возможно, потому что здесь я счастлива. Мать говорила, что счастье не может длиться долго. Длиться долго могут только перемены, ветер, который определяет нашу судьбу.

Прошлой ночью я наконец обратилась к картам. Возможно, я чувствую некую вину. Аромат деревянной шкатулки напоминает о другой жизни; карты привычно ложатся в ладонь, тасуются почти без усилий. Я использую любимый мамин расклад и пытаюсь очистить свой разум. Влюбленные. Это должна быть хорошая карта, но мать никогда ей не доверяла. Затем Отшельник; человек с фонарем у пещеры. Рушащаяся Башня, перевернутая; означает разрушения и беспорядок. Шестерка мечей, символизирующая горе, рядом с Шутом, символизирующим беспечность, и перевернутая Четверка кубков, карта недоверия и неуверенности. И наконец Перемены[11], карта, которую мы всегда связывали с ветром; карта покинутых мест, отринутых планов.

Это нехороший расклад, мама; он предвещает секреты, ненадежные планы, неправильные решения, неосторожную любовь. И все же опасности на горизонте не видно. Совсем наоборот; я чувствую тихую привязанность к дому, непривычный покой. Кулинарная книга Марго говорит мне, что жизнь может быть спокойной и полной любви; что повседневность может быть наполнена вкусами и ароматами; что мечта может быть скромной и чистой, уходящей корнями в безопасность.

«Перемены не обязательны, – написано под рецептом печенья наветт. – Прилив сменяется отливом. Чередуются времена года. И все же кое-что может оставаться неизменным. Мелочи. Поцелуй. Прикосновение. Мечта. Любовь. Рецепт». Иногда во время готовки мне кажется, что Марго рядом со мной на кухне. Наверное, это похоже на карты моей матери; только карты велят мне бежать, а рецепты убеждают, что я дома. Я убираю карты. С рецептами проще.

Шоколадная приправа Ги спрятана в глубине полки со специями на кухне. Я еще не пробовала ее, помня строгий наказ Луи насчет изменения рецептов, но меня тянет к ней; ее аромату, ее древним традициям. Истории наполнены магией, и эта пряность может рассказать множество историй. Как и любое искусство, она хочет, чтобы ее использовали; хочет посеять свои семена по ветру. Но пока что я принесла в La Bonne Mère только трюфели, обсыпанные какао-порошком, которые приготовила вместе с Ги.

– Что это? – спросил Луи, когда я подала их с кофе после обеда.

– Просто пробую кое-что, – ответила я.

– Мы подаем кофе с наветт. Так было всегда. Зачем это менять?

– Это всего лишь эксперимент, – сказала я. – Мне нравится учиться новому.

Эмиль попробовал трюфель и скривился.

– Слишком горько, – сообщил он.

Но Тонтону и месье Жоржу эксперимент понравился, а Маринетт, которая старается казаться утонченной особой, взяла три.

– Очень даже неплохо, – сказала она. – Пусть девочка экспериментирует. Что-то новое не помешает для разнообразия. Я пробовала похожие в парижской chocolaterie La Bonne Praline.

– Кхм, – произнес Луи. – Ладно. Наверное. Но не добавляй ничего нового и не экспериментируй с моими рецептами.

Я пообещала, что не стану. И все же баночка с приправой манила меня со своей высокой полки, навевая грезы о далеких местах. Это магия, которую мать, наверное, узнала бы; магия, подобная ветру, который зовет нас при смене времен года. И почему-то я уверена, что кем бы мне ни предстояло стать, этот новый ингредиент сыграет некую роль в моей трансформации.

3

8 августа 1993 года

По воскресеньям у меня выходной, пока Луи посещает кладбище. Обычно я провожу это время с Ги и Махмедом на Але-дю-Пьё. Последние несколько дней они продолжают рассказывать мне о шоколаде.

В Марселе я узнала, что у всего есть история. В каждом рецепте скрыта та или иная трансформация. Сначала нужно взять обжаренные какао-бобы, похожие на коконы в ожидании перерождения. Затем снять шелуху и отделить две половинки боба от крошечного соединительного участка, который Ги называет зародышем. Он утверждает, что это надо делать руками; вот почему процесс такой долгий. Зародыш придает горечь сырому какао. Если его отделить, вкус готового шоколада будет более насыщенным и сложным. Махмед терпеть не может эту работу и часто говорит, что конечный результат совсем не стоит затраченного времени и усилий.

Но Ги по натуре Дон Кихот. Он настаивает. Для него главное процесс. Он говорит мне об этом, когда показывает следующий этап: раскалывание, дробление и просеивание бобов, чтобы получить какао-крупку. Для этого у него есть небольшая машина размером с духовку, из которой по стальной трубе подается крупка. Далее измельчение и конширование; длительный, неспешный процесс, в ходе которого какао-масло тает и превращается в гладкую пасту. В этот момент Ги добавляет в пасту сахар, сухое молоко и дополнительное какао-масло, дает шоколаду остыть и застыть; затем оставляет его в покое на пару недель, чтобы оттенки вкуса и аромата стали глубже.

Ги называет это шоколадом кувертюр. Но он еще не готов к использованию. Сначала его нужно темперировать, чтобы из тусклого и ломкого сделать гладким, блестящим, хрустящим при разламывании. Некоторые chocolaterie используют для этого машины, но Ги, конечно, предпочитает все делать своими руками, на кухне, с помощью большой медной кастрюли и кулинарного термометра. Выглядит довольно устрашающе; но не больше, чем чудовищная mouli Луи. Ги обещает научить меня. Солнечные летние дни наполнены готовкой, смехом, и ветер дует неизменно с юга, и все просто.

«Будь осторожна, – говорит в голове голос матери. – Не привязывайся. Такие, как мы, не пускают корней. Мы не следуем рецептам. И этому есть причина, Виан. Или ее ты тоже забыла?»

Я загоняю предупреждение обратно в шкатулку с картами Таро. Там ему самое место, говорю я себе. Этот голос – всего лишь часть меня, которая боится быть счастливой. Но это был твой страх, мама, а не мой. Эти сомнения – лишь воспоминания той маленькой девочки, которой я была. Я изобретаю себя заново, пишу свою собственную историю; меняю имя на более подходящее для выбранного курса. Старуха назвала меня Вианн Роше. Не Роша, а Роше, как шоколад. В этом есть определенный смысл. Как будто в моем будущем найдется место и для деревни на Баизе, и для chocolaterie на Але-дю-Пьё. Но прежде чем обосноваться на одном месте, я должна научиться быть Вианн. Жить своей жизнью, а не той, которую она избрала для меня.

4

14 августа 1993 года

Еще неделя в La Bonne Mère, и я научилась готовить еще шесть блюд: жаренную на сковороде форель с голландским соусом; темпуру из морепродуктов с айоли; крем-брюле бабушки Марго с пряным компотом из абрикосов; pot-au-feu матери Марго с фасолью и молодым картофелем и торт с шоколадным ганашем по рецепту Ги, который я подала (не без опасений) вчера на обед вместе с традиционным лимонным тартом из кулинарной книги Марго. Луи с сомнением посмотрел на торт, но Эмиль съел два куска, а Маринетт заявила, что он почти как на витрине кондитерской.

– Это твой друг Лакаррьер научил тебя его готовить? – спросил Луи, который так и не попробовал торт.

Я кивнула.

– Он учит меня делать шоколад.

Луи пожал плечами.

– Ну, если тебе нравится…

Полагаю, это можно считать разрешением. Но почему он не хочет даже попробовать мои шоколадные блюда? И хотя Луи разрешил мне немного прибраться на кухне, она по-прежнему принадлежит Марго и хранит память о ней. Я понимаю его сопротивление переменам, я и сама недавно потеряла близкого человека, и все же разве он не заслуживает счастья после того, как столько лет оплакивал жену? Не заслуживает любви? Внезапно я понимаю, что именно это пытались поведать мне карты той ночью. Это было не предупреждение, а указание цели. Так я стану Вианн: так я отрекусь от прошлого. Надо не бежать, а помочь этому человеку, который помог мне.

Влюбленные. Должно быть, это Луи и Марго, а рядом с ними Шестерка мечей, означающая горе. Отшельник – это Луи, каким он стал, угрюмый и замкнутый. Четверка кубков – La Bonne Mère, застывшая в скорби, словно муха в янтаре. И Перемены – наверное, это я? Перемены как чередование времен года. Перемены как хороший расклад; простые, словно бегущие облака, горько-сладкие, словно шоколад.

– Я принесу тебе еще кофе, – сказала я и вышла на кухню.

Маленькая баночка шоколадной приправы по-прежнему стояла на полке среди специй. На этикетке было написано Xocolatl. Конечно, так называется их магазин, но я чувствовала, что для Ги это значит намного больше. Он говорит, что шоколад называется одинаково на всех языках мира, только написание немного отличается; и все варианты происходят от этого слова на языке науатль, позаимствованного испанскими захватчиками. Я знаю, что в таких историях скрыта сила. Сила кроется и в желании; в стремлении к мечте.

Я открыла баночку. Шоколатль Ги пахнет землей после короткого жаркого ливня; специями, растертыми грязной рукой; ароматами, знакомыми мне только из легенд. В нем была ваниль, сильфий, кардамон, имбирь и шафран. Кассия, бадьян, фенхель, мускатный орех и куркума. А еще в нем была память о великих шоколадных королях: Монтесуме I, Монтесуме II, Ицкоатле и Тисоке. Мое обостренное обоняние чувствовало все это и многое другое; я осторожно взяла щепотку и добавила в кофейник. Затем я налила напиток в чашку и вынесла в зал.

– Попробуй.

Луи с подозрением посмотрел на чашку.

Я улыбнулась.

– Просто попробуй. Я приготовила новую смесь.

Он пожал плечами и поднес чашечку ко рту. Медленно отпил кофе.

– Нравится?

Он пожал плечами.

– Кофе как кофе.

Но он допил его, и я увидела, как его аура из тускло-зеленой стала солнечной, золотисто-розовой, и подумала про себя: работает, работает, и прикрыла улыбку рукой.

А сегодня утром, за завтраком, я добавила щепотку шоколатля в пенку café-crème Луи, и щепотку в café noir Эмиля, и еще немного в кофейник с горячим шоколадом, который приготовила, чтобы подать с круассанами. Аромат был таким соблазнительным, что половина завсегдатаев бистро налила себе чашечку, а кое-кто вернулся и за второй.

– Горячий шоколад на завтрак, – произнес Эмиль с презрительной, но жадной усмешкой. – Что мы, дети малые?

Я улыбнулась ему.

– Я попробовала кое-что новое. Возможно, и тебе стоит.

Эмиль пожал плечами.

– Попробую, коли бесплатно.

Это просто, если знаешь, что делать. Ги показал мне рецепт. Молоко в кастрюле с медным дном. Черпак тертого какао. Большая щепотка шоколадной приправы. Подавать в крошечных чашечках для эспрессо со свежей выпечкой и сливочным маслом.

– За счет заведения, Эмиль, – заверила я.

Я увидела, как Луи вскинул брови, и произнесла, тихо, чтобы не услышал Эмиль:

– Доверься мне. Это всего лишь эксперимент. Давай посмотрим, есть ли спрос.

5

15 августа 1993 года

Сегодня 15 августа, День святой Марии, Доброй Матери, Девы Нотр-Дам-де-ла-Гард. Бистро закрыто в честь праздника, и Луи понес цветы для Марго на могилу Эдмона Ростана. Сегодня в гавани будет фейерверк. Мама любила фейерверки. Она всегда говорила, что хочет взлететь, как ракета, когда наступит ее час. Возможно, поэтому фейерверки всегда казались мне немного грустными: столько жизни и красок ради чего? Ради пары мгновений восхищения? Ради мимолетного проблеска света? У нас будет намного больше, Анук. В Вианн у нас будет свой собственный уголок: хорошо оборудованная кухня. Обещаю, у тебя будут игрушки, Мольфетта всегда рядом. И истории. Множество историй, чтобы ты знала, откуда взялась.

А еще сегодня на Але-дю-Пьё Ги учит меня готовить каштановые пралине. Сначала ганаш: две части шоколада на одну часть сливок. Немного соленого сливочного масла, чтобы трюфели были более нежными. Нагреть сливки в медной кастрюле; добавить тертый шоколад. Это всего лишь очередной рецепт, проще, чем большинство рецептов Марго, и я вскоре начинаю получать удовольствие от непривычного инвентаря: маленькой медной кастрюли, мутовки, большой керамической миски для смешивания. Добавить крупно нарубленные каштаны и, быть может, немного ликера калуа. Скатать из пралине шарики одинакового размера, окунуть в расплавленный шоколад и выложить на застеленный поднос остывать.

– Пойдешь сегодня на фейерверк? Там будут танцы, музыка и вино. Я верну тебя домой к полуночи.

Я не собиралась соглашаться. Но почему-то кивнула. Возможно, из-за шоколада. А может, просто потому что он сказал «домой».

– Луи не понравится, если я буду гулять допоздна, – сказала я.

– Луи много чего не нравится, – парировал Ги. – Какое тебе до него дело?

Хороший вопрос. С одной стороны, никакого. С другой, он дал мне мою собственную комнату, когда у меня ничего и никого не было. И познакомил меня с Марго – Марго, чьи слова, чьи рецепты так меня изменили. Я в долгу перед ним – перед ней. Мир – это сад, а не рудник. Мы должны заботиться о нем, чтобы расти.

– Всякое может случиться, если бродить там одной, – сказал он чуть раньше, перед моим уходом.

– Я буду не одна.

– Ты знаешь, о чем я.

Я должна остерегаться его заботы. Остерегаться доброты других людей. Сначала их желание защитить может казаться любовью, тихой гаванью. Но, как говорила мать, оно быстро превращается в желание присвоить. Мы все время в пути, потому что не хотим меняться ради других. И все же другие могут изменить меня. Я уже вижу это. Луи проник в мое сердце. И Ги с его историями об ацтекских королях, и Махмед с его напускной грубостью. Но главное – Марго. Она почти стала частью меня. Сущность, подобная моей матери, которая хранилась между страниц. Я почти ощущаю вину из-за того, что эта женщина так много значит для меня.

Старый порт пахнет порохом, сигаретным дымом, горячим жареным тестом, потом и удовольствием толпы, пылью старинных улиц под ногами. Я вдыхаю запах почти как магию, слой за слоем. Здесь палатка с сахарной ватой; там запах пива и сигарет Gitane. Духи девушки, идущей мимо, ее парень обнимает ее за плечи. Жареная рыба; хот-доги; анис; свечной дым от парада с фонариками; бензин; сахарная пудра; несвежий запах моря.

Малышка Анук во мне лежит смирно. Она еще не больше любого из какао-бобов Ги, и все же я чувствую ее настроение. Ей не нравится дым и шум. Я хотела бы сказать ей, что шум – это цена за радость, которая вспыхивает на лицах в толпе. Синий, зеленый, розовый, белый. Ахххххх. Ракеты распускаются цветами над гаванью, над Холмом, над морем. Добрая Мать тоже наблюдает. Она любит праздники.

Покровительница Марселя охотно спускается со своего места на Холме, чтобы присоединиться к веселью. Ее скульптурное изображение шествует по освещенным лампами и украшенным цветами улицам Старого порта, раскрашенное гипсовое лицо улыбается.

Наблюдая, я чувствую, что Ги внимательно следит за моими движениями. На нем гавайская рубашка с узором из цветов и досок для серфинга. Я для него загадка: такая юная, такая одинокая, такая свободная. Он задает себе вопрос, реальна ли я; не растворюсь ли в ночи. Через мгновение он задаст вопрос. Я это знаю. Все они одинаковы; эти мужчины, которые настолько сосредоточены на собственном пути, что думают, будто я хочу того же. Я хочу сказать ему, что напрасно он считает меня загадкой. Нет ничего романтичного в том, чтобы плыть по течению. А я именно так себя и чувствовала большую часть жизни, летела, как пушинка на летнем ветру, и ждала, чтобы меня задержали, заставили почувствовать, что мое место здесь. Какое-то время это делала мама. Я жила в ее исполинской тени. Мы были настолько близки, что я часто забывала: мать не подруга. С Анук я буду об этом помнить. Я не могу себе позволить дружить с ней. Ребенок – это не навсегда; однажды она найдет свое место в мире, и если я буду слишком сильно полагаться на нее, как моя мать полагалась на меня, то в конце концов уподоблюсь сломанному компасу, стрелка которого беспомощно вращается в поисках исчезнувшего севера.

Красный. Белый. Голубой. Аххххх. Нью-Йорк пах крендельками и пивом. Здесь запах кажется сильнее, как будто просыпается что-то дикое. Фейерверк достиг кульминации. Букет морских анемонов расцвел над Старым портом. Последний оглушительный залп аплодисментов. Затем временное затишье, и толпа постепенно начинает рассасываться, палатки потихоньку разбирают, Добрая Мать отправляется в долгий обратный путь по узким мощеным улицам к старой базилике. Мне всегда становится грустно в такие мгновения. Столько сил приложено, столько энергии, столько совместных переживаний, и ради чего? Всему приходит конец. Мать пыталась объяснить мне, что ничто не длится вечно. Но она не расставалась с частью собственного сердца каждый раз, когда говорила «прощай». Ее интересовало только предстоящее приключение.

– Ты плачешь?

Я никогда не плачу.

– Я просто немного устала. Мне пора домой.

– Я провожу тебя.

Ну конечно, проводит. Они всегда так делают, эти мужчины, которые хотят защитить меня. И все же он отличается от других. Он не полюбит меня. Я чувствовала это с самого начала и знала, что он никогда не станет мне больше чем другом. Возможно, именно поэтому он так мне нравится – потому что не представляет для меня угрозы. И все же мне хочется знать, каково это – любить. Принадлежать другому человеку. Идти домой рука в руке по мощеным улицам с отцом моего ребенка к дому, который мы построили вместе.

Казалось бы, приятная картина, но меня от нее внезапно зазнобило.

– Я прекрасно дойду сама. За мной не нужно приглядывать, – сказала я.

Ги поднял бровь.

– Извини. Я не хотела…

– Не извиняйся. Но на всякий случай скажу, что никогда не думал, будто тебе нужна мужская защита.

Я с облегчением вздохнула. Хорошо. Он не похож на мужчин, которых я знала прежде; любовников на одну ночь, потенциальных защитников, всех, кого мы стряхивали со своей одежды, словно репьи, когда приходила пора двигаться дальше. И все же он чего-то от меня хочет; я вижу это в дыме, наплывающем с моря. Я пока не знаю, чего именно; но это пахнет ванилью, кардамоном и жарящимися какао-бобами.

– Со мной все будет в порядке, – сказала я.

Он улыбнулся.

– Я все равно тебя провожу.

6

16 августа 1993 года

Домой я вернулась уже за полночь. Опять это слово, такое правильное, такое неправильное, со множеством оттенков неправильности. В зале еще горела лампа, и решетка из света и тени падала на залитую лунным светом мостовую. Луи сидел у двери, закутавшись в зимнее пальто, хотя летние ночи были еще теплыми. Он вскинул взгляд, когда я вошла, и я увидела, как серо-зеленый цвет тревоги сменился неожиданно тусклым темно-оранжевым.

– Уже поздно, – сказал он. – Где ты была, кхм?

– Ходила посмотреть на фейерверк.

Он издал тот резкий хриплый звук, который означает, что он недоволен.

– Я же говорил. Ночью небезопасно. Особенно для такой девушки, как ты.

Он имеет в виду мою беременность, конечно. В его глазах я все еще невинное дитя. Я хотела сказать ему, что посещала места, которые он и представить не может; что мне доводилось бывать «зайцем», воровкой, персоной нон грата, беглянкой. Еще я хотела сказать, что моя безопасность не его дело; что я давно выживаю одна и мне не нужен защитник.

Вместо этого я сказала:

– Я приготовлю чай. Мне он всегда помогает расслабиться.

Он снова издал хриплый звук, но я уже направилась на кухню. Травяные чаи стояли на отдельной полке, но я всегда составляла собственные смеси сообразно ситуации. Мать не умела готовить, но разбиралась в травах и их свойствах. Валериана, чтобы спокойно заснуть. Лепестки роз для сладости. Серебряный лист, чтобы улучшить вкус, и пригоршня сочной свежей мяты. А еще щепотка шоколадной приправы Ги, и успокоительный настой готов.

– Вот, выпей, Луи. Поможет заснуть.

Он молча выпил чай, и мне показалось, что его лоб немного разгладился.

– Ты опять была с Лакаррьером? – спросил он, отставляя пустую чашку.

Я кивнула.

– Это серьезно?

– Не в том смысле, который ты вкладываешь. Мы друзья.

– Просто друзья, – прорычал он, но его взгляд смягчился. – Не думай, что я лезу не в свое дело, но ты живешь под моей крышей, и я…

– Все в порядке, Луи.

Я улыбнулась ему.

– Я уже давно забочусь о себе сама.

– Кхм.

Я налила еще чашку чая. От него поднимался пар, похожий на туман над лугом. Мать всегда говорила, что я умею видеть не только суть людей, но и то, что им нужно, и Луи было отчаянно нужно кого-то любить и защищать, хотя он этого не сознавал.

Но я ему не дочь и не могу утолить этот голод. Я начертила маленький знак на боку чашки; руну солнца, Sól, чтобы спокойно уснуть и видеть добрые сны. Голос матери в моей голове прошептал, что это опасно. Мы не должны привязываться. Это мешает нам двигаться дальше. Но немного тепла ему не повредит. В конце концов, я здесь ненадолго. Лишь пока ветер не переменится.

7

23 августа 1993 года

Прошел ровно месяц с тех пор, как я оказалась в La Bonne Mère. Отчего-то кажется, что больше; возможно, потому что я узнала много нового. Четыре недели назад я понятия не имела, как готовить по рецептам; за это время я освоила почти сорок разных блюд и постепенно набираюсь уверенности. Во многом благодаря Марго; ее присутствие ощущается во всем. Я знаю ее кухонную утварь, ее книги, ее фотографии, ее узоры. Я даже знакомлюсь со стихами ее любимого поэта, Эдмона Ростана, уроженца Марселя, сумасброда и романтика. Я понимаю, почему он ей нравится: Марго тоже была мечтательницей. Я вижу это в ее рецептах и в пометках на страницах ее любимых книг.

Вчера было воскресенье, и я воспользовалась возможностью в отсутствие Луи исследовать крошечный сад на задворках бистро. Наверное, когда-то здесь было хорошо: плетистые розы на стене; плодовые деревья, обвитые омелой; остатки небольшого огорода и полоска трав со стебельками розмарина и шалфея под пологом ежевики.

Я всегда любила сады. Мне знакомы все травы. Ребенком я сажала желуди и бобы в тех местах, где мы останавливались, и мечтала увидеть, как они растут. Мне нравится думать о бесчисленных деревьях, которые растут вдоль дороги; растут потому, что я их посадила. Сад Марго зарос, но если убрать лишнее, что-то еще можно спасти. Вооружившись старым садовым совком и садовым ножом, я выкорчевала сорняки, обрезала ежевику и взрыхлила истощенную почву, чтобы расчистить место для трав и культурных растений. Работа так и кипела в руках; я почти услышала вздох облегчения, который издала полузадушенная роза, когда я освободила ее от сети ежевики, державшей ее в плену. Теперь это мой сад, подумала я. Здесь я буду собирать травы для рецептов Марго. И каждый раз, срывая лист, побег, корень или цветок, я буду думать о ней, и улыбаться, и знать, что она рядом. Я отодвинула завесу плюща и увидела, что здесь тоже когда-то были посажены цветы; желтые настурции на бледных вытянувшихся стеблях, чахлые остатки розмарина, тянущегося к свету. И единственная маленькая желтая роза; почти лишенная листьев. Ее бледные лепестки в форме сердца осыпались на землю. На металлическом ярлычке на стебле розы было написано: «Сирано де Бержерак».

Наверное, ее посадила Марго. Розу, названную в честь ее любимого героя. В одной из задних комнат La Bonne Mère есть пьеса Ростана. Я прочла ее однажды вечером, когда не могла заснуть. Это история о мужчине – блестящем мужчине, герое, знаменитом фехтовальщике. Считая себя недостойным любви, он помогает другу завоевать сердце женщины, которую много лет втайне любит сам, с помощью писем. В них Сирано признается в любви под маской своего друга. Полагаю, это книга Марго: некоторые абзацы подчеркнуты, на полях есть пометки, короткие фразы, как на страницах с рецептами:

Мы зовем своих детей. Иногда они приходят на зов. Ребенок – это обещание миру.

И самое грустное: «Не все семена прорастают». Все это написано рукой Марго, которую я почти вижу: смуглая мозолистая рука с одним-единственным – обручальным – кольцом. Я сорвала желтую розу и поднесла ее к лицу; от нее пахло сладко и пряно, пахло летом.

– Это Луи тебя попросил?

Голос вернул меня в реальный мир. Я подняла глаза и увидела Эмиля, который смотрел на меня из-за стены. На его узком лице читалось подозрение.

– Эмиль.

Мне стало не по себе, как часто бывает в его присутствии. Я не нравлюсь Эмилю. Никогда не нравилась, с того первого дня в июле, когда я спустилась к завтраку. Это видно по его цветам и по его кислой мине, коrда он смотрит на меня. И хотя моя стряпня ему по вкусу, он никогда меня не благодарит и даже словно не замечает, что это я приготовила. Сейчас его цвета были мутными, недовольными, хотя что плохого в том, чтобы немного привести сад в порядок?

– Это Луи тебя попросил? – повторил он. Темные глаза маслянисто блестели под козырьком берета. – Потому что если нет…

Он закурил сигарету Gitane. Глубоко затянулся горьким дымом. Затем продолжил совсем другим тоном:

– А ты, смотрю, совсем освоилась. Обслуживаешь столики, готовишь еду. Что еще ты собираешься прибрать к рукам?

Весьма откровенно для Эмиля, который обычно только бросает взгляды, пожимает плечами и насмешливо фыркает. Но в отсутствие Луи он осмелел, точно голодная крыса, которая почуяла возможность напасть.

– Я просто помогаю, – сказала я. – Ничего я не прибираю к рукам.

Он поднял бровь.

– Свежо предание. Ты втираешься в доверие, девочка. Не староват он для тебя?

От неожиданности я засмеялась.

– Ты все не так понял.

Он щелчком отправил окурок в заросли плетистой розы.

– Твое место на Але-дю-Пьё с твоими дружками. Я вижу, как ты шастаешь туда по воскресеньям, когда Луи нет дома. Он в курсе, сколько времени ты проводишь в этой дыре? Знает, насколько близко ты подружилась с этими парнями из шоколадной лавки?

– Это тебя не касается, и его тоже, и вообще никого. Но у Луи нет причин не одобрять моих друзей.

Эмиль насмешливо фыркнул.

– Так предложи ему туда сходить, – произнес он своим тонким, скрипучим голоском. – Попробуй затащить его в это место. Ты много чего не знаешь, девочка, и это только малая доля.

С этими словами он закурил еще одну сигарету и неторопливо направился дальше по Рю-дю-Панье, насвистывая сквозь зубы, словно гремучая змея в обличье человека.

8

29 августа 1993 года

В конце августа темп жизни города резко меняется. Туристы исчезают буквально за ночь; лето стремительно увядает. В сентябре еще жарко, но это другая жара. Городская жара, несмотря на море, которое лелеет нас в своих ладонях; пыльная жара с примесью бензина и песка, предвестница грядущих дождей.

Ветер меняется. Пора в путь.

Голос матери сложно игнорировать. Но я еще не закончила с Марселем. Мне еще многое предстоит здесь узнать, и не в последнюю очередь – оставшиеся рецепты Марго. К тому же я в долгу перед Луи, и долг этот надо вернуть.

Но сначала кое-что попроще: рататуй. Его настолько легко готовить, что вариаций миллион. Подобно народной песне, он пересек континенты и стал своим в самых разных уголках мира. Для рецепта Маргариты нужны помидоры, сладкий красный перец, баклажаны, лук, чеснок в сочетании с лавром, приправами и щедрой порцией оливкового масла. Подавать с барабулькой, приготовленной на гриле. Получается простая, здоровая еда, к которой хорошо подходит строчка из любимого поэта Марго: «Для подлинной любви найдется место лишь рядом с подлинной мечтой». Для Марго еда – это любовь: простая, теплая и неизменная.

Я же освоила ее кулинарную книгу почти на две трети. Я умею готовить мадлен, бриошь, pieds paquets, помпонетт, leblebi, рагу из нута с колбасками merguez, марсельскую пиццу, айоли, наветт и fiadone – корсиканский чизкейк, который обожают завсегдатаи бистро. Я знаю, чем песочное тесто отличается от слоеного, а фугас – от писсаладьера. Я умею срезать филе с мелкой морской рыбы; сохранять головы для бульона; вмешивать красный шафран в рис для самого ароматного ризотто. Готовка стала мне в радость, я открыла в себе неожиданный талант. Может, домашняя магия и не такая зрелищная, как чары и фокусы моей матери, и все же она меняет мир.

А еще есть рецепты Ги, по которым я иногда готовлю под предлогом экспериментов на кухне. Особенным успехом пользуется горячий шоколад. Его полюбили многие наши клиенты, хотя Луи так и не попробовал. Разумеется, кофе мы тоже подаем; но я стала добавлять щепотку шоколатля в каждую чашку, и некоторые из наших завсегдатаев дополняют свой обычный завтрак чашечкой chocolat noir. Меню завтрака стало совсем другим. К стандартным яйцам, кофе и свежему багету добавились какао, pain au chocolat, помпонетт, круассаны и несколько видов свежих фруктов. Еда стала выглядеть более празднично, и в бистро потянулись новые клиенты. La Bonne Mère снова процветает после многих лет небрежения. Да и Луи словно обрел вторую молодость; на днях, во время ужина, я даже слышала, как он смеется. Так почему мне кажется, что мой долг ему ничуть не уменьшился с того дня, как я приехала сюда? И почему в лучах солнца я чувствую осенний холодок?

9

3 сентября 1993 года

Chocolaterie на Але-дю-Пьё все еще далека от совершенства. Ги уверяет, что все идет по плану, но Махмед явно считает иначе и проявляет беспокойство. Он отвечает за финансы компании, а Ги – за разработку продукта и творческую сторону бизнеса. Такая договоренность соответствует темпераменту обоих; но я уже поняла, что Махмед не всегда разделяет оптимизм Ги.

Во-первых, место отнюдь не идеальное. Але-дю-Пьё находится на задворках, в миле от туристической тропы, и даже это тесное пространство приходится делить с закусочной с блюдами навынос, Happy Noodles. Заведение совсем крошечное: кухня, два стола, стойка и подтормаживающая неоновая вывеска. Семья живет над магазином: мать, две девочки и бабушка, китаянки из Гонконга. Девочки хорошо говорят по-французски и часто работают за стойкой по выходным. Остальное время еду отпускает их мать, а бабушка трудится на кухне. Еда дешевая и сытная; по вечерам в пятницу и субботу нередко выстраиваются очереди. Запахи еды, мусор, шум, груды пустых бочонков из-под растительного масла в переулке, утренние доставки, которые блокируют проезд и устраивают беспорядок, – все это тревожит Махмеда.

– Туристы придут, когда мы откроемся, – сказал Ги с уверенностью человека, который никогда не видел ни цифр, ни счетов. – С семейством Ли договоримся. Может, они даже помогут нам привлечь клиентов.

– С каких пор крысы любят шоколад?

– Махмед! Ты выше этого. К тому же, сам увидишь, о нас узнают. Подлинные жемчужины этого города притаились на маленьких улочках, таких как эта.

Махмед покачал головой.

– Хорошо быть художником, – сказал он. – Но художники в конце концов умирают от голода.

Ги усмехнулся под маской из пыли какао.

– Так пусть едят шоколад, – предложил он и отправил трюфель в рот. – Побольше веры, друг мой. Подожди шесть месяцев. Обещаю, через год мы станем Шоколадными королями Марселя.

Махмед против воли улыбнулся. Когда он говорит с Ги, то так и светится, несмотря на свою осторожность.

– Королями закоулков, – поправил он. – Королями канав.

Он горестно покачал головой.

– Как нам заманить покупателей нужного сорта в эту часть города? Даже если предположить, что мы успеем…

– Мы успеем, – заверил Ги. – Они придут.

– Откуда ты знаешь?

– Просто поверь мне.

Я завидую их дружбе. В детстве у меня никогда не было друзей. Но за последние несколько недель я стала считать их обоих друзьями: Махмеда – за суховатый юмор и преданность Ги, Ги – за экспансивность и страсть к шоколаду. Но, несмотря на подозрения Луи, я вовсе не хочу сближаться еще больше, как будто роман подведет черту под нашей зарождающейся дружбой.

Луи это сложно понять. С его точки зрения, женщина не может дружить с мужчиной просто так. Он говорит, что за этим кроется что-то еще, ведь я привлекательная женщина. Я пытаюсь объяснить, что Ги и Махмед – не разлей вода; что их связывает мечта Ги открыть изысканную chocolaterie.

– Ты должен как-нибудь зайти и познакомиться с ними, – настаиваю я. – Ты все поймешь, когда поговоришь с ними.

До сих пор он всегда отказывался. Он говорит, что слишком долго подниматься обратно в Старый квартал по бесчисленным ступеням. К тому же ему нужно управлять бистро; всегда есть неотложные дела. Он не любит знакомиться с новыми людьми; не знает, что сказать им. И к тому же он не любит шоколад; это непомерно дорогая приторная дрянь, годная только для туристов и бабулек.

Я думаю о том, что сказал Эмиль в саду. «Так предложи ему туда сходить. Попробуй затащить его в это место». Почему Эмиль был так в этом уверен? Что такого в Але-дю-Пьё – или в шоколаде – настолько не по душе Луи? Я решила попробовать другой подход. Сегодня после завтрака, перед тем как готовить обед, я предложила прогуляться в Старый порт, заглянуть на ежедневные рынки и купить немного свежих овощей. Луи согласился, и по дороге обратно с корзинкой чеснока и сельдерея я повела его к Але-дю-Пьё, весело щебеча.

– Я только хочу кое-куда заглянуть. Ты не прочь немного прогуляться, Луи?

Переулок находился у самого подножия Холма, и за пятнадцать минут пути от Старого порта наш разговор увял, сменившись мрачной тишиной. Возможно, солнце слишком припекает, подумала я, или дело в этих коротких пролетах каменных ступенек, ведущих в Старый квартал; в веревках с бельем, натянутых между чугунными балкончиками; в мусоре, скопившемся в канавах и под решетками.

– Так вот куда ты хотела заглянуть, – сказал он, когда мы спустились по дюжине разбитых ступенек, ведущих в конец Але-дю-Пьё. – Я же тебе говорил. Это дыра. Гиблое место. Люди пытались вести здесь бизнес. Ни у кого не получилось.

Переулок выглядел не лучшим образом. Видимо, приезжала доставка, и проход был наполовину заставлен коробками, мешками и поддонами. Happy Noodles работала, и из нее несло маслом для жарки, чесноком, жареной свининой и специями. Несколько бочонков использованного масла стояли на задворках закусочной в ожидании вывоза. А рядом с заброшенной типографией располагался Xocolatl с его картонной вывеской, глухими окнами, шелушащейся краской и мусором – пустыми коробками, пылью какао, строительными материалами, наваленными рядом с заколоченным окном. Луи молча смотрел на все это.

Наконец он спросил:

– Это то самое место? Твой шоколадный магазин?

– Он еще не доделан, – сказала я. – Заходи, осмотрись.

Наверное, я еще верила, что смогу показать ему то, что вижу сама. Волшебство, скрытое за обыденностью. Романтическую и таинственную историю. Мы зашли через заднюю дверь и нашли Ги на складе. Он проверял доставку из Колумбии. Ги обнаружил, что под видом бобов высшего сорта, очищенных вручную, ему продали обработанные термически бобы, которые не годятся для его процесса. В результате он едва заметил, что Махмед провел нас внутрь, и осыпал бранью низкопробный товар, а также его продавца, который, по мнению Ги, заслуживал такого же обращения, какое видели пленники ацтеков.

– Мерзавец! Бобы сорта A? Это дерьмо. Дорогущее дерьмо. Проклятое бесполезное дерьмо по грабительской цене!

Он раздавил бобы в руке и высыпал на пол горсть порошка. Запахло какао.

– Что мне с этим делать? Огород удобрять?

Махмед прочистил горло.

– Ги.

Ги повернулся посредине тирады и увидел нас троих. Его рубашка с кричащим узором из ананасов и гавайских танцовщиц была наполовину расстегнута, а волосы стояли дыбом, словно иглы дикобраза. Он выглядел умалишенным и в то же время смешным.

– Вот видите, что эта проклятая работа со мной делает? – спросил он, протягивая к нам руки в пятнах какао. – Я был вполне цивилизованным человеком. А теперь я планирую убийство. Или планировал бы, если бы Колумбия не находилась на другом конце земли. А так мне остается надеяться лишь на какое-нибудь дальнобойное вуду.

– Вуду? – недоуменно переспросил Луи.

Я положила руку ему на плечо. Он выглядел сбитым с толку, ему было не по себе. Он глядел на грязные, наполовину покрашенные стены магазина, как будто пытался найти смысл в них.

– Луи, это Ги, – сказала я. – Мой друг. А это Махмед, его партнер…

– Соучастник, – поправил Ги. – А вы, наверное, Луи Мартен. Вианн нам все о вас рассказала.

Луи помолчал, оглядывая наваленные как попало коробки и мешки, раздавленные какао-бобы на полу, закопченные стены.

– Я здесь бывал, – заметил он. – Лучше не стало.

– Дайте время, – сказал Ги. – Здесь нужно поработать. Но когда мы торжественно откроем магазин, он будет просто потрясающим. Мы станем знаменитыми. Давайте я покажу вам коншировочную. Это место, где творится магия.

– Магия? – повторил Луи.

– О да, – Ги усмехнулся. – Шоколад – это древняя магия. Дар небес, который боги майя вручили человечеству. Он ценился дороже золота и использовался в самых темных ритуалах. Конкистадоры украли его; он погубил двух пап, расколол Церковь; проник на все континенты. И теперь он здесь. Здесь, в Марселе, творится его магия.

Луи хрипло прочистил горло.

– Кхм. Что ж, спасибо за предложение. Но мне нужно открыть бистро сегодня вечером, а подъем по Холму долгий.

– Но, Луи, ты же не видел… – начала я.

– Я видел достаточно, – отрезал Луи. – Ты привела меня сюда. Я посмотрел. Спасибо, хватит. А теперь нам пора домой. Надо готовиться к вечернему открытию.

Обратно мы поднимались в молчании. Похоже, Луи не нравятся мои друзья. Ему не нравится их район. И особенно ему не нравится Але-дю-Пьё; я вижу это в его цветах, хотя не понимаю, что именно ему так ненавистно. А болтовня Ги о магии – о ритуалах — привела Луи в смятение, хотя он не особо религиозен и суеверностью не отличается.

– Откуда ты знаешь Але-дю-Пьё? – наконец спросила я, когда мы пришли домой. – Откуда знаешь шоколадный магазин?

– Тогда это был не шоколадный магазин.

– А что?

– Логово нелегальной знахарки. Случился пожар. Все выгорело. Жаль, не сгорело дотла.

Он оставался таким же мрачным, когда мы составляли завтрашнее меню. Отверг все мои предложения. Нет, кассуле – это зимнее блюдо, слишком сытное для последних теплых дней. Нет, только не очередной салат, клиентам нужно что-то посущественнее травы для кроликов. Нет, не мидии, уже не сезон, сентябрь начался; и не макрель, в прошлый раз я притащила с рынка одни кости. В конечном счете мы сошлись на soupe au pistou[12] с чесночным хлебом и яблочном bourdon на десерт.

– Яблоки какие попало не бери, – сказал Луи. – Только «Рен де Ренетт» или «Голден». Любые другие превратятся в кашу в духовке. И аккуратнее с песочным тестом, в прошлый раз ты его передержала.

10

5 сентября 1993 года

Soupe au pistou успеха не снискал. Особенно возмущался Эмиль, по его словам, этот суп годится только для старух, а мужчин нужно кормить как следует.

– Заруби себе это на носу, если не хочешь остаться одна, – сказал он, когда я принесла ему вторую порцию десерта. – Симпатичное личико – это хорошо, но путь к сердцу мужчины…

Он замолчал, чтобы осмотреть свой яблочный bourdon.

– Что это сверху?

– Поджаренный коричневый сахар и корица, чтобы придать яблокам пряный вкус.

– Хм. Неплохо. Сойдет.

Эмиль никогда не делает комплименты. Для него опустошенная тарелка – уже похвала; все прочее – излишество. Но Луи сегодня не стал брать десерт и снова отказался от моего горячего шоколада со словами:

– Мне нужно следить за весом. Такими темпами ты превратишь меня в свинью.

Разумеется, его вес был ни при чем. Что-то случилось на Але-дю-Пьё; что-то связанное с моими друзьями и chocolaterie. Его молчаливое неодобрение кажется клубком колючей проволоки. Но шоколад тут тоже ни при чем; это как-то связано с той знахаркой и пожаром, который уничтожил ее лавку. Я пыталась разузнать подробности, но никто, похоже, толком не знает. Только то, что Але-дю-Пьё – гиблое место и бизнес там не выживает.

Вечером я снова обратилась к картам. Я снова вытащила те семь карт, но в другом порядке. Перемена. Рядом с ней Отшельник, наверное, это Луи, мужчина, погруженный в горе, который медленно выходит на свет. Шут с его неизменной улыбкой напомнил мне Ги – невинного, строящего планы, полного оптимизма. И Шестерка мечей, которая, как и Башня, означает горе – возможно, горе из-за смерти матери, а может, еще более страшное горе, которое ждет в будущем.

Как бы мне хотелось увидеть ее! Мне так ее не хватает. Помоги мне. Помоги мне понять.

От шкатулки все еще пахнет сандаловым деревом и пылью тысячи трав. Лаванда для спокойного сна; зверобой, чтобы прогнать тревогу; имбирь, чтобы успокоить кровь; ромашка от боли в суставах. Мать знала их названия, их медицинское применение. Что бы она сотворила из шоколатля Ги? Я уже знала, что простота или сложность магии зависит только от тебя. Всем хочется изменить этот мир, свою жизнь, иногда даже себя самого, вот почему превращения так часто встречаются в историях о волшебстве. Солома превращается в золото, вода – в вино, изнурительный труд от зари до зари – в счастье и процветание. Возможно, поэтому мы постоянно ищем волшебный способ осуществить это превращение. Волшебную палочку. Религию. Но магия на самом деле не про то, как превращать лягушек в принцев. Иногда для нужного превращения достаточно всего лишь посмотреть на мир под другим углом – показать миру новое лицо – назвать новое имя. Вот почему слова, обозначающие магию, так часто связаны с личностными чертами. Шарм. Гламур. Харизма. Нам не нужна волшебная палочка, чтобы измениться; просто мы не всегда осмеливаемся это сделать. Вот почему мы используем предметы и ритуалы со смыслом – колоду Таро, заклинание, особую ложку, облатку, – не потому что в них сокрыта магия, а чтобы сосредоточиться.

Сосредоточься, Вианн. Постарайся увидеть.

Но я не вижу в картах ничего, кроме ее недовольства. Она говорит, что магия – наш дар, который нечего тратить на других. Я позволила себе привязаться – к Луи, к Ги, к Махмеду и в особенности к Марго. Мать ни за что бы не позволила мне совершить такую ошибку. В результате ее карты молчат в моих руках. Снаружи доносится шум прилива – словно кто-то точит нож.

Ветер меняется. Пора в путь. Карты, как и ты, прикованы к месту. Задержишься слишком долго, Виан, – пустишь корни; станешь беспомощной, как бескрылая птица, легкой добычей для любого хищника.

Этот голос был со мною всю жизнь. Страх, который гнал нас восемнадцать лет с континента на континент. Страх, который я не стану передавать моей Анук, когда она родится. Черного Человека больше нет; у ветра нет власти над нами. И если карты отказываются говорить, я найду истину в другом месте. Возможно, в рукописной кулинарной книге или в баночке шоколада.

Осторожнее, Виан. Ночной ветер доносит до меня голос матери, похожий на одинокий крик совы. Не делай этого. Это опасно. Остановись, пока не поздно. Тот, кто исправляет чужие жизни, губит свою.

Но я не думаю, что это так, мама. Мы можем помочь друг другу. Доброта не пропадает втуне, ласковое слово приносит утешение. И мне кажется, что теперь я знаю, где найти ответы, которые ищу. Не в картах, а в более доброй, более домашней магии. Босиком на кухне я достаю кулинарную книгу с полки. Открываю тетрадь на случайной странице; стараюсь сосредоточиться; стараюсь увидеть.

11

6 сентября 1993 года

У магии нет правил. Иногда ее порождает пар над кастрюлей, иногда отражения в луже или слова, прошептанные на ветру. Иногда она возникает из случайного сочетания элементов: расклада карт, пригоршни рун, соседства предметов. Порой магию можно отыскать в самых неприметных местах, например на страницах книги. Романа, гримуара, Библии. Или даже кулинарной книги.

Я советуюсь с набором рецептов как с колодой карт. Сначала выпадает буйабес, самый первый рецепт, который я узнала. Хорошее сытное блюдо, которое требует любви и усердия. Затем фуагра с черносливом, региональное юго-восточное блюдо, которое мне вряд ли доведется приготовить, возможно, привезенное с собой из Бержерака. Далее каштаны с фасолью и кабан, фаршированный дикой вишней. Материковые рецепты, Луи они ни к чему. Прибрежный Марсель не подходит для специфических региональных блюд. Но Марго все равно хранила их; и в этом тоже слышится ее голос.

Напрягая глаза в лунном свете, я нахожу в тетради кое-что еще внутри переплета. Достаю, разворачиваю. Похоже на отдельную страницу с рецептами, но, в отличие от остальных страниц, почерк мелкий, убористый; трудно разобрать.

Средство от душевной маяты: взять кардамон, корицу, ваниль, бадьян и чили. Сжечь эвкалиптовый лист, чтобы отогнать тревоги и сомнения. Для истинной любви: зажечь алую свечу в полночь на летнее солнцестояние. Добавить сердцевину граната и перо из грудки голубки. Произнести его имя трижды с любовью, и любовь непременно придет.

Я читаю и понимаю, что это не рецепты, а чары. Зелье храбрости: растворить в стакане воды щепотку драконовой крови. Как завести друзей: взять розовую свечу, лаванду и мускатный орех, поджечь на восходе луны со словами «Приди, друг» и молитвой Исиде. А вот и способ призвать в мир ребенка: запалить белую свечу с сандалом; взять святую воду и бокал вина. Разломить хлеб на пороге дома и спальни. Рассыпать соль вокруг дома, чтобы прогнать злых духов. Спеть ласковую колыбельную, чтобы призвать дитя.

Выходит, наша Марго – ведьма. Не такая, какой была моя мать, а искренняя, отчаявшаяся. У меня сжимается сердце. А вот и средство от разбитого сердца: рассыпанные семена, синяя свеча, молитва Деве Марии в ипостаси Матери. И ниже пометка для себя: «Некоторые мужчины боятся быть любимыми; еще больше боятся любить. Сирано бы понял».

Сирано де Бержерак. Мужчина, который скрывал свою любовь. Что она пытается мне поведать? Чего надеялась достичь ведьмовскими заклятиями и ритуалами?

Перевернув исписанный листок, я нахожу на обороте имена. Рафаэль. Лоик. Алексиан. Франсуа. Энрио. Жан-Луи. Пьер-Эмиль. Бьянёрё. И наконец, Эдмон, подчеркнутое, рядом с небольшим рисунком колоколов и колыбели.

Спеть ласковую колыбельную, чтобы призвать дитя.

Теперь мне кажется, что я понимаю ее тайное горе. Бедная Марго, которая могла бы стать такой хорошей матерью! Бедная Марго, которая обратилась к зельям и заклятиям, когда молитвы не помогли!

В лунном свете я вижу ее у кухонной двери; волосы небрежно убраны с лица, в глазах сверкают отражения. Она кажется такой реальной, такой настоящей, что я почти могу ее коснуться. Она протягивает руку, и я вижу крошечную пару вязаных пинеток, совсем как те, что я купила у старухи на Рю-дю-Панье, только не розовые, а голубые – голубые, как плащ Богоматери.

– Эдмон. Его зовут Эдмон, – раздается ее голос прямо у меня за спиной. – Вианн, его зовут Эдмон. Вианн. Найди его. Найди его. Приведи домой.

Что это значит? У нее был ребенок? Луи никогда об этом не говорил. Но, судя по рисунку, пинеткам и, возможно, самое главное, имени, мог быть. Кто такой Эдмон? Он существовал на самом деле? Или он всего лишь сон одинокой женщины, порождение колдовства и лунного света?

Но Марго уже исчезла. Ее запах – аромат лаванды – повис в золотистом воздухе. Но слова на странице реальны, как и чары, способные призвать в мир ребенка. Я думаю о своем ребенке – моей Анук, которая кажется такой реальной, – и мое сердце замирает при мысли, что она тоже может быть сном.

12

18 сентября 1993 года

В сентябре в Марселе тепло; в воздухе чувствуется только легкий намек на приближение осени. Палящая августовская жара проходит, но ветер остается теплым, а цвета моря и неба приобретают особую глубину и прелесть. Жизнь в бистро тоже стала приятнее. Походы на рынок; готовка; еженедельные визиты на Але-дю-Пьё. Ежедневный кофейник горячего шоколада, сегодня с капелькой кокосового молока и посыпкой из жареного кунжута. Плюс новый ингредиент из времен Шоколадных королей; чили и сырое какао; корица, ваниль, шафран, мускатный орех, душистый перец. Дар Ишкакао, богини любви и сострадания.

Да, я начала добавлять приправу Ги в некоторые блюда попроще. Щепотка на тарт, чтобы подчеркнуть вкус фруктов. Ложка в горячий шоколад, чтобы усилить аромат. С ним ванильный рис становится ярче, тапенад слаще, суп или запеканка выразительнее. Мне нравится думать, что Марго была бы не против; люди меняют рецепты, передавая их друг другу.

Разница совсем небольшая; но я вижу ее в посетителях; в том, как они говорят со мной, в их цветах. Теперь они называют меня по имени, а не просто «мадемуазель», комментируют меню, хвалят мои успехи. Луи тоже немного смягчился, хотя по-прежнему отвергает мой горячий шоколад; но я вижу перемену в нем и знаю, что магия действует.

Единственное исключение – Эмиль. На его кислое лицо и едкие замечания домашняя магия явно не действует. Наверное, в шоколатле чего-то не хватает, а может, не в нем, а в Эмиле. Но сегодня Эмиль запаздывает, а Луи отправился в банк, и я впервые подаю обед одна.

До сегодняшнего дня я не понимала, насколько по-собственнически Эмиль относится к La Bonne Mère. Возможно, из-за многолетней дружбы с Луи, а может, потому что практически живет здесь, но в отсутствие обоих атмосфера стала совсем иной; как будто открыли окно, впустив свежий воздух.

– Вианн, что сегодня на обед? – спросил месье Жорж.

Он заглянул в бистро вместе со своим старым другом Тонтоном, который всегда приводит на обед своего старого пса Галипетта. Я заранее знаю, что он закажет. Два блюда дня, бутылку красного вина и кусок колбасы для Галипетта, который уже с надеждой поднял ко мне трепещущую морду.

Сегодня на обед сардины гриль на подушке из пряного табуле. Простой рецепт, так что у меня полно времени, чтобы поболтать.

– Ты готовишь лучше, чем Луи, – сказал Тонтон с полным ртом рыбы. – Эти сардины гриль…

Он причмокнул, и Галипетт выжидающе поднял взгляд.

– Что ты в них положила? Белое вино? Розмарин?

Я улыбнулась.

– Просто они утром еще плавали. Как насчет десерта? Могу предложить лимонный тарт и свежие наветт…

Тонтон издал горлом одобрительный звук.

– Ага, и еще твоего шоколада. Я на него подсел.

От этих стариков не дождешься спасибо. Кивок – вот и вся благодарность. Но я начинаю понимать их гортанные звуки, их жесты. И в отсутствие Луи они разговорчивее, чем когда он рядом.

Я принесла шоколад со щепоткой шоколатля, как обычно.

– Луи никогда не подавал шоколад? Даже при жизни Марго?

Тонтон поглядел на стойку, словно хотел убедиться, что ни Луи, ни Эмиля там нет. Затем он покачал головой.

– Нет, не помню такого.

– Но ее вы помните? – спросила я.

Он кивнул.

– Конечно. Все помнят.

Я начертила в воздухе маленький знак, лучик, чтобы он разговорился.

– Какой она была?

Он пожал плечами.

– Марго?

Он снова огляделся, будто проверяя, что никто не подслушивает. Но, не считая месье Жоржа, который сидел напротив него за столом, никто не обращал внимания.

– Все любили Марго, – сообщил он, когда я принесла десерт. – Она была душой La Bonne Mère.

Месье Жорж кивнул.

– Точно. Она вся светилась.

Я налила две чашки шоколада из серебряного кофейника на стойке. Пар повис в воздухе, похожий на хвост волшебной птицы.

– Кажется, она умерла совсем молодой, – сказала я. – Что случилось?

– А он тебе не сказал?

Я покачала головой.

– Она забеременела, – наконец сказал Тонтон. – Были осложнения. После этого Луи так и не оправился. Трагедия для всех.

Я выудила историю из струйки пара, более красноречивой, чем эти двое. И конечно, я уже знала правду от самой Марго; из торопливых заметок на полях кулинарной книги; из сохранившихся следов ее присутствия, в которых было больше смысла, чем в словах.

– Она так хотела ребенка! Пыталась еще долго после того, как врачи сказали: не судьба. Такой уж была наша Марго – никогда не сдавалась. Даже когда Луи ее просил.

Они сказали, что это было чудо. Забеременеть в сорок один; наконец-то выносить ребенка после множества выкидышей. Шесть месяцев она едва осмеливалась двигаться; делала только самую легкую работу. Врач ничего не обещал, но был настроен позитивно; а Луи, давно отказавшийся от мечты о ребенке, помогал Эмилю перекрашивать стены в гостевой комнате La Bonne Mère и менять мебель.

– Некоторые люди верят в чудеса, – заметил Тонтон, потягивая шоколад. – Марго верила. Она верила во все сразу. Молилась Деве Марии и всем святым. Строго соблюдала церковные праздники. И при этом у нее был целый ящик амулетов, которые она купила у той женщины с Але-дю-Пьё…

– Але-дю-Пьё?

– Той лавки давно нет. В ней продавался ладан, карты Таро, медные браслеты от ревматизма, синие бусины от дурного глаза и серебряные амулеты для исполнения любых желаний. Марго мечтала о ребенке. Та женщина сказала, что может ей помочь. Луи это не нравилось, но Марго все равно ходила туда.

Логово нелегальной знахарки. Это объясняло сложенный листок с заклинаниями в переплете кулинарной книги Марго. Списки эзотерических ингредиентов: белый сандал, драконова кровь, корень Иоанна Завоевателя. Короткие заговоры, рифмованные строки. А еще это объясняло недоверие Луи к Але-дю-Пьё, к бездумной болтовне Ги о магии. Магия – это желание, которое сбывается благодаря упорству и настойчивости. А Марго так хотела ребенка, что была готова пойти по любому пути, ухватиться за любую надежду. Но за все надо платить. Мир должен оставаться в равновесии. И все, что ты взял, когда-нибудь придется вернуть.

Месье Жорж продолжил:

– Возможно, она не замечала признаков, потому что во все это верила. Она говорила, что у нее просто болит голова. Не надо раздувать из мухи слона. Но в те последние недели она была странной. Рассеянной, странной и скрытной. Затем появились другие симптомы, боли, опухшие руки и ноги. В конце концов Луи вызвал скорую. Но было уже поздно. Она сгорела в одночасье.

– А… ребенок?

Я чуть не сказала «Эдмон». Он покачал головой.

– Он не выжил.

«Бедная Марго, – подумала я. – Бедный Луи». Я хорошо узнала их обоих, пока училась готовить по ее рецептам. Мне известно, какие вкусы вызывали у нее улыбку; какие воспоминания она лелеяла. Мне знаком ее горячий нрав: щербинка на тарелке, подаренной на годовщину, появилась оттого, что она швырнула ее в раковину во время ссоры с Луи. Я знаю, о чем она мечтала; а теперь и о том, что она потеряла, о невыносимом горе, которому смерть не положила конец.

– Может, и к лучшему, – добавил Тонтон, допивая какао. – Я слышал, с ребенком что-то было не так. Что-то генетическое.

– И слава богу, – поддакнул Жорж. – Только представь необходимость заботиться о…

Он прикусил язык.

– Кхм. Что ж, мне пора. Я сегодня играю в петанк.

Тонтон кивнул.

– Да, мне тоже. Прекрасный обед. До завтра, мадемуазель.

На мгновение я опешила от такой внезапной перемены обращения. А потом увидела, что в зал вошел Эмиль и встал у открытой двери. Его кепка была надвинута на глаза, цвета пылали голубым газовым пламенем. Я понятия не имела, что он успел услышать, но при виде меня он широко усмехнулся, как акула.

– Что на обед? – спросил он. – Я припозднился. Надеюсь, ты мне отложила.

Я смотрела, как Тонтон и месье Жорж поспешно собирают вещи. Эмиль уселся за свой обычный столик, закурил и выпустил в воздух облако вонючего дыма.

– Где Луи?

– Отправился в банк.

– И оставил тебя за главную?

Я кивнула.

– Кхм. Ты сводила его в шоколадный магазин?

– Мы заглянули туда пару недель назад.

Он снова усмехнулся.

– Он наверняка был очень рад. Познакомиться с твоими друзьями и так далее.

Я налила ему бокал охлажденного белого вина.

– Может, сам его спросишь, Эмиль? А если тебе так уж интересно, то Ги охотно проведет для тебя экскурсию.

Он издал резкий гортанный звук.

– Я что, похож на туриста? И мне не по карману пижонский шоколад.

Я улыбнулась.

– А ты попробуй. Кто знает? Вдруг тебе понравится.

13

18 сентября 1993 года

В зале все еще пахло сардинами гриль. В сочетании с сигаретным дымом это было невыносимо. Я поставила основное блюдо перед Эмилем и открыла дверь бистро, чтобы впустить немного свежего воздуха, но ветер уже стал прохладным, и Эмиль недовольно огляделся в поисках источника внезапного сквозняка.

– Хочешь, чтобы я пневмонию подхватил?

– Извини. Мне просто нужно было глотнуть свежего воздуха. Я закрою через минуту.

Было уже почти три часа. Тарелки опустели; большинство гостей разошлись. До меня дошло, что при появлении Эмиля другие часто уходят, хотя его дружба с Луи означает, что в целом его терпят. Он молча съел основное блюдо и отодвинул тарелку, ожидая, когда я подам десерт. Ни комментария, ни хотя бы улыбки. Кроме него, в зале оставалось всего несколько человек, попивающих горячий шоколад. Я налила чашечку Эмилю, который при Луи притворяется, будто терпеть не может шоколад, и все еще верит, что я не замечаю его пристрастия к сладкому.

– У шоколада другой вкус. Вчера мне понравилось больше.

– Сегодня я добавила кокосовое молоко. Возможно, ты чувствуешь его вкус.

Он пожал плечами.

– Возможно.

Он взял наветт.

– Сама печешь?

– Да.

– Кхм.

У них с Луи была схожая манера поведения, как будто за много лет они переняли привычки друг друга. Но, в отличие от Луи, Эмиль не переменил отношения ко мне. Он по-прежнему насторожен и подозрителен, как будто со мной что-то не так; как будто я здесь ненадолго; вот-вот подведу. Он смотрел на меня, сощурившись, его цвета были тусклыми и в то же время раскаленными. Он достал из кармана пачку Gitane без фильтра. Большинство завсегдатаев бистро постепенно перестали курить рядом со мной, но Эмиль – исключение; и резкая вонь крепкого табака застряла у меня в горле, будто рыбья кость. Наверное, он заметил, как я вздрогнула, потому что его губы растянулись в усмешке.

– Что-то не так, мадемуазель?

Я покачала головой.

– Вот пепельница.

– Отлично, – он снова усмехнулся. – И налей мне еще шоколада.

Травы от душевной маяты. Но щепотки специй недостаточно, чтобы успокоить Эмиля. В нем горит неугасимая злость, которую я заметила еще в тот первый июльский день, когда спустилась к завтраку. Злость… или ненависть. Но к кому?

Я попыталась разглядеть ответ в струйке дыма над его сигаретой, но увидела только лицо женщины в ярком шелковом платке, которая сидела за стойкой и с любопытством наблюдала за мной.

– Шоколад! Можно и мне чашечку?

Она не принадлежала к числу наших завсегдатаев. По правде говоря, я только сейчас ее заметила. Местные жители одеваются тускло; носят выцветшие черные и коричневые береты; парусиновые брюки; темные пальто. На этой женщине было лоскутное пальто; ее смуглое лицо напоминало спелый нектарин, в глазах горел озорной огонек.

– Мы знакомы?

Женщина улыбнулась. Я присмотрелась и с удивлением узнала в ней старуху с Рю-дю-Панье, которую в последний раз видела в La Bonne Mère в день, когда готовила буйабес. Без соломенной шляпы и корзины она выглядит намного моложе – скорее лет на шестьдесят, чем на восемьдесят. От ее веселой и ясной улыбки разбегаются тонкие морщинки.

Я налила ей шоколад. Она пила его медленно и задумчиво.

– Я чувствую океан, – сказала она. – Кокосовые пальмы на скалистом берегу. Песок крупный и почти черный; воздух пахнет франжипани. С помощью вкусов легко перенестись в другое место. А может, и еще что-нибудь наколдовать.

Она улыбнулась.

– Хорошо выглядишь, Вианн. Лучше, чем при нашей первой встрече. Беременность тебе к лицу. И шоколад тоже.

Я взглянула на Эмиля. Похоже, он не замечал женщину у себя за спиной. Дымок от его сигареты распустился цветком.

Женщина снова улыбнулась мне. Мы словно были наедине.

– Ты все же присвоила это имя. Название деревни на Баизе. Имена тоже обладают волшебной силой… и властью.

– А вас как зовут? – спросила я.

Она снова улыбнулась.

– Хочешь получить власть надо мной? Можешь называть меня Хамсин. Это одно из множества имен, которые я носила, и оно мне нравится.

– Откуда вы так много знаете обо мне?

У меня начинала кружиться голова, от дыма сигареты Эмиля в желудке словно подбрасывали блин на сковородке.

Женщина с сочувствием взглянула на меня.

– Попробуй понюхать шоколад, – посоветовала она. – Его запах усмиряет тошноту.

Я поднесла к носу кофейник с шоколадом и вдохнула. Запах был насыщенным, теплым и приятным; спокойным, как ровное шоссе.

– Выпей немного. Ребенку тоже полезно.

Я осознала, что голодна, и налила себе шоколаду. Она оказалась права; мне полегчало. Я чувствовала, что Анук трепещет, как мотылек; сигаретная вонь ослабла. Женщина допила свой шоколад и поставила чашку на стойку. Она достала из кармана плоский пакет, завернутый в папиросную бумагу, и протянула его мне.

– Она бы хотела, чтобы это было у тебя, – сказала она. – Возможно, это тебе поможет.

Я взглянула на сверток. Он был похож на книгу. Я начала было спрашивать, кого она имеет в виду, кто она такая, но пока я подбирала слова, женщина с Рю-дю-Панье исчезла, проскользнула в открытую дверь, едва касаясь земли, словно лист, подхваченный ветром, и затворила ее за собой.

– Другое дело, – сказал Эмиль, туша окурок. – Некоторые хотят, чтобы мы все замерзли насмерть.

Я посмотрела на него.

– Кто это был? – спросила я.

Он налил себе еще чашку шоколада из кофейника.

– Кто?

– Женщина за стойкой.

Я попыталась описать ее.

– Седые волосы. Платок. Лоскутное пальто. Она только что сидела вот здесь.

Эмиль озадаченно посмотрел на меня.

– Я не видел никакой женщины. Может, тебе померещилось?

14

20 сентября 1993 года

Подарок старухи и впрямь оказался книгой в переплете из выцветшего атласа. На обложке было напечатано: «Мой первый альбом». Листая его, я увидела, что каждая страница предназначалась для вехи в развитии ребенка. Заголовки наподобие «Мой день рождения!», «Мои крестные!», «Моя первая улыбка!» перемежались с напечатанными рамками для фотографий. Но фотография была всего одна, под заголовком «Мои родители»: черно-белая фотография Марго и Луи, стоящих рука в руке перед, по всей видимости, деревенской церковью. Дул ветер, в воздухе порхали конфетти, волосы Марго выбились из-под фаты и наполовину закрыли ее смеющееся лицо. Она выглядела такой молодой, такой счастливой! Но Луи я узнала с трудом, настолько он отличался от знакомого мне Луи. Годы не пощадили мужчину с черно-белого снимка; горе, утрата и одиночество оставили следы на его лице. Под фотографией почерком Марго были написаны дата, 19 июля 1959 года, и рецепт croquembouche – свадебного торта в виде пирамиды профитролей, скрепленных карамелью. «Сколько надежд в этой фотографии! – подумала я. – Сколько надежд в этом рецепте! Что стало с этой девушкой? Что стало с этими людьми?»

Остальные страницы были заполнены почерком Марго. В основном рецепты, чары и убористые дневниковые записи.

Моему маленькому Эдмону три месяца; говорят, он размером со сливу. У него формируются ногти и мочки ушей. На ночь заваривай валериану, чтобы спокойно спать и не болеть. И привыкай называть его по имени. Дать имя – значит заявить свои права.

Моему маленькому Эдмону четыре месяца. Луи говорит, нужно сделать УЗИ, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Он боится: он не знает, как мы справимся с больным ребенком. Но Эдмон уже само совершенство. Уже чудо. Как бы я хотела, чтобы Луи думал так же! Как бы я хотела, чтобы он позволил себе любить нашего ребенка, не страшась его потерять.

Я ясно слышу ее голос в этих дневниковых записях. Отчетливее, чем в ее рецептах, хотя в них я услышала его впервые. Но в рецептах Марго звучат голоса всех ее родных: в потофё бабушки, в яблочном турновере матери, в вишневой о-де-ви прабабушки из вишен с собственного дерева. А для Эдмона – особое блюдо: сливовый пирог наподобие клафути с арманьяком и корицей. «Рецепты как дети», – сказала я в тот день, когда приготовила буйабес. Довольно неожиданное суждение для девушки, которая умела разве что заваривать лапшу в чайниках безликих отелей, готовить суп из пакетиков и смешивать заправки для салата. И все же я это понимала. Возможно, потому что понимала ее. Рецепты продолжают жить, даже когда нас больше нет. И голос Марго – сперва через кулинарную книгу, а теперь и через детский альбом – звучит громко, тепло, ободрительно и полон надежды.

Минуло уже пять месяцев, и мой маленький Эдмон может слышать мой голос. Мне нравится читать ему стихи и петь колыбельные по ночам, чтобы он не заблудился в темноте. На этот раз я уверена. Я знаю, что он придет. Мой Эдмон сильный. Он найдет меня.

Она ничуть не сомневалась, что у нее родится мальчик. Точно так же, как я знаю, что Анук – девочка; я знала это с самого начала, когда она была еще семечком. Поэтому она дала ему имя так рано? «Дать имя – значит заявить свои права». Моя мать могла бы сказать нечто в этом роде, пока мы переезжали из страны в страну, меняя имена как одежду, в зависимости от обстоятельств. Но чем это было для Марго? Демонстрацией неповиновения? Молитвой? А может, криком в лицо Господу, который отобрал у нее столько детей? Тот список имен в кулинарной книге… Другим она тоже дала имена? Или только Эдмона по-настоящему назвала своим? И почему женщина с Рю-дю-Панье хранила этот альбом столько лет, хотя он явно должен был принадлежать Луи?

Луи по-прежнему отказывается называть его по имени. Он считает, что давать имя ребенку заранее – дурная примета. «Вдруг он умрет? – говорит он. – Или, еще хуже, родится с генетическим дефектом». Такое не редкость у женщин моего возраста. «Дать ему имя значит заявить свои права», – возражаю я, но Луи не понимает. От страха за меня он злится. Он почти перестал со мной разговаривать. Но для любви нужны трое. С ребенком наша семья станет полной. Без него я всегда буду чувствовать пустоту внутри.

Ближе к концу ее почерк становится более размашистым и небрежным. Я чувствую ее нетерпение, ее усталость; я понимаю ее беспокойство.

Всего два месяца осталось. Мой маленький Эдмон уже почти размером с дыню. И он голоден; я чувствую, что он мечтает оказаться у меня на кухне. Зажги в сумерках желтую свечу и рассыпь соль у порога. Помолись Доброй Матери в ее ипостаси Ишкакао: подожги древесину кедра и драконову кровь, чтобы отвести глаза Человеку Без Тени.

И наконец, на последней странице, такими неровными буквами, что я едва их разобрала, она написала:

Мой милый Эдмон! Я люблю тебя больше, чем можно выразить словами. Позаботься о своем отце. Он хороший человек, но упрямый. Он никогда не верил, что одной любовью можно чего-то достичь. Эдмон, докажи ему, что это не так. Люби его за нас обоих, когда меня не станет. Хотя на самом деле я всегда буду рядом, пока ты ходишь по земле. Мой Эдмон, я оставляю этот альбом у подруги, которая поможет тебе. Надеюсь, когда-нибудь мы прочитаем его вместе. Но если нет, запомни вот что: ты всегда был лучшей частью меня.

Твоя любящая мать,

Маргарита

Это последняя страница альбома. Но к внутренней стороне обложки прикреплен листок бумаги; на этот раз на нем аккуратный чернильный отпечаток стопы. Ужасно крошечный; даже меньше, чем пинетки, которые я купила у женщины с Рю-дю-Панье, совершенный в каждой детали, вплоть до миниатюрных пальчиков. Под ним кто-то написал: «Эдмон Лоик Бьен-Эме Мартен. 13 октября 1973 года».

15

23 сентября 1993 года

Его зовут Эдмон. Найди его, Вианн. Но искать больше нечего. Не было ни крещения, ни похорон. Только отпечаток стопы на карточке, свидетельство того, что он существовал. Видимо, этого она хотела от меня. Чтобы я увидела его и поняла. Эдмон Лоик Бьен-Эме Мартен. Сейчас ему было бы столько же лет, сколько мне.

Прошлой ночью я опять разложила карты. Они сказали, что пора уходить. Ничего хорошего из этого не выйдет. Ребенок Марго вне моей досягаемости. Но у меня еще есть ее рецепты, и мой долг перед ней – передать их дальше, забрать с собой в мир. Я заработала достаточно, чтобы начать, чтобы сделать первый шаг на своем пути. Возможно, я найду небольшое кафе в той деревне на Баизе. Или открою собственное заведение, где буду подавать кофе и блюдо дня. Это станет наследством Марго, которая столько мне поведала о магии повседневности. И может, Луи придется по душе, что его память о жене будет жить в сотне приятных мелочей; в сахарной корочке крем-брюле; в уютном тепле клафути. У Луи рецепты Марго стали монументом, застывшим в неизбывном горе. У меня они будут развиваться, будут жить, помогать людям забыть о своих тревогах. Перемены – это жизнь, а жизнь прекрасна, сколько бы боли она ни несла.

И конечно, кое-что уже изменилось с тех пор, как я начала работать в бистро. Шоколадная приправа Ги не единственный новый ингредиент в рецептах Марго. Мамины чары отлично подошли для магии другого рода: небольшой знак в воздухе на удачу, еле слышное слово, чтобы утешить. Еда должна помогать обрести душевный покой; и здесь немало душ нуждаются в покое. Злость Эмиля; горе Луи; одиночество завсегдатаев, которые приходят в кафе ради общества. Еда это не лечит; но приносит некоторое облегчение. Своего рода отпущение грехов. Разрешение любить и быть любимым. Некоторые мужчины боятся быть любимыми; еще больше боятся любить. Вот чего здесь не хватало до меня; вот что я оставлю после себя. Это и, возможно, кое-что еще.

Я убрала карты матери обратно в шкатулку. Они мне больше не нужны. У меня есть другой рецепт своего будущего. В воскресенье я зажгу тебе свечу у ног Доброй Матери. Я оставлю твои карты Таро в базилике, под карамельными тростями арок и мерцающими золотыми мозаиками. А затем я уйду от тебя, оставив позади все твои страхи.

16

26 сентября 1993 года

Сегодня воскресенье, и Луи отправился на могилу Эдмона Ростана. В любое другое воскресенье я бы навестила Ги и Махмеда; но на этот раз выбрала другую дорогу и поднялась по множеству лестничных пролетов на вершину Холма, откуда Добрая Мать смотрит на гавань с ясным золотистым сочувствием. И в кулинарной книге, и в детском альбоме Марго упоминалась Добрая Мать, вперемешку с Исидой, Венерой, Церерой, Ишкакао. Матерей почитают повсюду. Матери обладают властью.

Я оставила карты Таро моей матери там, где нашла игрушечного кролика. Кролик исчез, и церковь переливалась яркими цветами, в воздухе парили пылинки, резко ложились тени, перекатывался шепот. Здесь всегда был волшебный свет, подернутый рябью отражений, словно летний карнавал в вихре конфетти. Возможно, кто-нибудь найдет ее карты и будет использовать. Кто-то потерявшийся… возможно, ребенок… кто-то, кто не может отыскать свой путь.

У ног статуи Девы стоит коробка со свечами. По франку за штуку, на стене небольшой деревянный ящик для монет. Я зажигаю свечу для матери; свечу для Марго; свечу для себя. Ставя свечи в подсвечник, я замечаю, что часть стены отведена под благодарности. К стене приколоты сотни записок и серебряных подвесок; за каждой – услышанная молитва; за каждой – история. Я ловлю себя на том, что приглядываюсь к подношениям. Некоторые записки выцвели от времени; другие еще можно прочитать. Спасибо, что спасла моего отца; мое дитя. Спасибо, что спасла моего мужа. Спасибо, что облегчила страдания моей матери, теперь она с ангелами. Добрая Мать, помоги мне справиться с сердечной болью, я ведь тоже потеряла сына.

Последняя записка привлекает мое внимание. Она не подписана, как и остальные, но почерк похож на почерк Марго. Я тоже потеряла сына. Я пытаюсь представить, как теряю Анук. Уже сейчас это невозможно вообразить. Как Эдмон был настоящим в воображении Марго с самого начала, так и моя маленькая Анук стала реальнее, чем что-либо в реальном мире. Я знаю, как она выглядит; знаю, когда улыбается. Я видела ее шестилетней; я вижу ее двенадцатилетней; девятнадцатилетней. Потерять ее сейчас означало бы потерять все будущие версии человека, которым станет моя дочь. И все же она незнакомка. Для мира, для себя, для меня. Как странно, что моя маленькая незнакомка занимает такую огромную часть меня, хотя она еще совсем крошечная. Теперь я понимаю, что чувствовала Марго. Почему не спешила обращаться за помощью. Как она хотела дать своему ребенку максимум шансов, даже ценой собственной жизни. И я знаю, что на ее месте поступила бы так же.

Я помню последние дни моей матери. Она отчаянно боялась потерять меня. Все время говорила об этом, забывая, что я уже взрослая, вспоминая меня в детстве. «Ребенка так легко потерять. Дети такие юные, такие доверчивые. Так легко забрать малышку из коляски или из машины, пока ее мать отвернулась. Так легко стереть ее воспоминания, заставить поверить, что она с самого начала была твоей».

Мне приходилось напоминать ей: «Я не ребенок. Я больше никогда тебя не оставлю».

Конечно, она странно себя вела в последние недели. Говорила много чепухи. Черный Человек всегда находился где-то рядом, и даже в беспамятстве боль была сильнее опиатов, которые она принимала. Я проводила с ней столько времени, сколько могла, но я работала, чтобы кормить нас обеих и платить за номер в мотеле в самой дешевой части Бруклина. Каждое утро, цепляясь за мой рукав, как ребенок, она говорила: «Виан, обещай, что вернешься». Ее тело трепетало, словно стайка птиц. «Виан, обещай, что не сбежишь», хотя прошло уже тринадцать лет с тех пор, как я сбежала, и я толком не помнила почему. Возможно, это как-то связано с Мольфеттой. Моим кроликом. Кролик и Черный Человек; вечная загадка. Нерешенное уравнение, которое следует за мной по пятам.

Я поворачиваюсь к выходу. Моя молитва закончена. Я чувствую себя более легкой и свободной. Мать всегда будет со мной, но она больше не выбирает мой путь. Мне не нужно раскладывать ее карты, чтобы найти дорогу. Ветер усилился с тех пор, как я поднялась на Холм. Обратно я словно не иду, а лечу. Я думаю о записке, приколотой к стене придела Девы. Добрая Мать, помоги мне справиться с сердечной болью. И я знаю, что приготовлю сегодня; что подам завтра. Clafoutis pour mon petit Edmond — блюдо для безутешных.