Я открыла глаза, ощущая знакомый страх. Не в силах пошевелиться, я лишь скользила глазами по комнате. Казалось, невидимые путы сковали мое тело. В руках и ногах не было силы, пальцы ничего не чувствовали. На потолке скапливалось нечто.
Это нечто, дрожа и колеблясь, становилось все больше и наконец обрело форму, напоминающую человеческую фигуру. Словно капля воды, оно сорвалось с потолка, ударилось о мое тело и исчезло под кроватью. За ним последовали другие тени-капли, они срывались и стремительно падали, но всякий раз проходили сквозь меня. Они явно пытались завладеть моим телом. Каждый раз, ощущая их холодные прикосновения, я чувствовала, как они проникают внутрь и отнимают тепло.
С какого-то момента я начала страдать от сонного паралича. Чтобы не заснуть, я смотрела телевизор всю ночь или включала свет во всех комнатах и громко ставила музыку. Отец, возвращаясь домой к утру, гасил одну лампу за другой, приговаривая: «Так же счета за электричество будут огромные». Даже неудобная больничная кровать казалась мне уютнее. Когда становилось совсем плохо, паралич настигал меня каждую ночь, и я кричала вслед отцу, в полночь уходившему к маме, словно проклиная его:
«Мама не чувствует одиночества! Она даже не понимает, рядом мы или нет! Просто брось ее!»
На самом деле я никогда не произносила этих слов вслух. Они звучали только в моих снах. Может быть, скажи я их, наша жизнь стала бы лучше. Но пока я сдерживала рвущиеся наружу эмоции и пыталась привыкнуть к темноте в своей комнате.
Сразу после того как маме поставили диагноз, папа отвез меня к бабушке, а сам практически прожил год в больнице. Только когда бабушка больше не могла заботиться обо мне, он забрал меня домой. Мы не думали, что больничная жизнь затянется так надолго, но справлялись. Я не капризничала и не была беспомощным ребенком, который ничего не может сделать сам. Отец, разрываясь между работой и больницей, самоотверженно ухаживал за мамой. Постепенно в больнице скапливалось все больше наших вещей. Когда я пошла в среднюю школу, мы стали ночевать у мамы по очереди: в основном я дежурила после обеда, а отец – ночью. Так кто-то из нас всегда оставался рядом с ней, но кто-то был вынужден ночевать дома в одиночестве.
В такие ночи я лежала в постели, будто парализованная. Обращая взгляд к тусклому свету, я слышала, как настольная лампа говорила: «Выключай свет и ложись спать». Зеркало добавляло: «Снова? Вставай! Приди в себя!» Холодильник гудел, будто уговаривал меня что-то съесть.
Когда началась эпидемия Проксимо, мы с Хэвон были в шестом классе. Говорили, заражение начинается с головокружения и сильнейшей головной боли. Каждый день в новостях рассказывали, как быстро распространяется инфекция, насколько тяжелые симптомы, сколько новых случаев зарегистрировано, однако в моем окружении, да и вообще в нашем районе, никто не заболел, и новости казались нам страшной сказкой из далекого внешнего мира. Даже данные о смертности в пять процентов не казались пугающими. У нас были свои заботы. Хэвон готовилась к музыкальному конкурсу, а я думала о семейной поездке за границу на зимних каникулах.
Сегодня день рождения Хэвон. Написать ей или нет? Я долго колебалась, но потом решила, что молчание будет выглядеть совсем странно, и по дороге в школу отправила поздравление.
Как ты узнала?
Конечно! 9 октября. День хангыля[14]. Только полный дурак мог бы забыть.
Нет, друзья не в курсе.
Похоже, Хэвон отключила в настройках соцсетей оповещения о дне рождения. Может, у нее не очень хорошие отношения с одноклассниками? Конечно, сейчас все заняты подготовкой к Суныну[15], но мне казалось, что хотя бы скромное празднование у нее будет. Впрочем, меня-то там быть и не могло. Или все же?
Тогда встретимся после школы?
Я решила не задавать лишних вопросов, просто предложить. Ответа пришлось ждать долго. Может, она отмечает не с друзьями, а с семьей? Или, что вероятнее, идет на свидание? Может, я поставила ее в неловкое положение? Я уже начала жалеть о своей спонтанности, как наконец пришел ответ.
Она действительно собиралась провести день одна? Но почему?
Сегодня всего шесть уроков, я освобожусь на час раньше обычного. Если только поужинать и вернуться, я, наверное, все успею.
Один день можно и опоздать.
Я подойду к твоей школе.
Это довольно далеко. Да и я там не ориентируюсь.
Синчхон казался слишком далеким. Даже если постараться вернуться как можно раньше, к шести я точно не успею. Наверное, стоило бы извиниться и предложить встретиться где-то поближе, просто перекусить вместе. Но что-то тихо подсказывало: «Час, а может, и два – это ведь не так страшно». Если предупредить, что я задержусь на полчаса, госпожа Чхве Сонхи ничего не заподозрит. Она все равно уходит ровно в шесть. Главное – не затягивать, тогда никто и слова не скажет.
Ладно. Давай съездим.
Я с трудом себя узнавала: с такой легкостью решилась нарушить правила!
Мы встретились у входа в метро. Было бы лучше, если бы я ничего не заметила, но я, на свою беду, слишком наблюдательна. Глаза Хэвон опухли и покраснели. Она попыталась замаскировать это, нарисовав стрелки толще обычного и наложив тени потемнее, но подавленное настроение невозможно было скрыть. Нам предстояло ехать в метро почти час. Мест рядом не нашлось, и мы сели порознь, но друг напротив друга. Всю дорогу Хэвон слушала музыку в наушниках.
Неужели у нее действительно нет близких друзей, раз в свой день рождения она поехала гулять со мной? И ее парень не нашел даже немного времени для нее? Я так спешила, что даже не успела купить ей подарок. А ведь когда-то мы считали само собой разумеющимся отмечать дни рождения друг друга.
Мне вспомнилась одна ситуация. На праздник по случаю моего десятого дня рождения кроме Хэвон и Хэиля пришли всего четверо одноклассников, хотя я раздала десять приглашений. Оказалось, в тот же день отмечал день рождения староста нашего класса и все выбрали его. Я была так расстроена, что чуть не плакала, но слез как не бывало, когда тетя – мама Хэвон – преподнесла мне невероятный подарок. Она подарила мне планшет, и в нашем классе я стала первой, у кого он появился. Я пользовалась им до самой средней школы, пока он не сломался. А тогда мы до отвала наелись угощениями, приготовленными на десятерых, а потом играли в парке. Тот день остался совершенно счастливым воспоминанием.
Когда мы добрались до Синчхона, я поняла, что совершенно не знаю, чем мы здесь займемся. На этой неделе я уже довольно много потратила на продукты, и остаток в кошельке был скромным. Сложно было не нервничать. Тем более, вокруг не было почти никого нашего возраста – в основном взрослые. Мы обе проголодались и решили сначала поесть. На удивление, Хэвон захотелось европейской кухни, и мы отправились в ресторан, где подавали пасту.
– Почему тебе захотелось именно в Синчхон?
Хэвон замялась, но потом ответила приглушенно:
– Здесь неподалеку университет, в который я хотела бы поступить.
– Что за университет?
– Стыдно сказать, я даже Хэилю не говорила. Он бы надо мной посмеялся.
– Но почему тебе должно быть стыдно?
– Мне вряд ли под силу поступить туда. И учитель тоже считает, что это невозможно, он на консультации даже не упоминал программу этого университета.
Сама не замечая, я пристально уставилась на Хэвон.
– Тебе это тоже кажется нелепым?
– Нет, просто любопытно. Раньше ты всегда за мной повторяла, что бы я ни делала.
– Я была маленькой! Все, что ты делала, казалось мне таким классным, что я постоянно упрашивала маму купить мне то же самое.
– Точно. Ты так и делала.
Хэвон беззаботно рассмеялась. Когда я спросила, что она будет делать, если не поступит, она ответила:
– Если не получится… Честно говоря, все за то, что все-таки не получится. Тогда я пойду в тот университет, куда хватит моих баллов. Но я все-таки хочу подать заявление сюда. Сегодня я думала просто посмотреть. Это вроде таких туров по университетам – их часто устраивают. Я постеснялась просить кого-то пойти со мной.
– А со мной, значит, нормально?
– С тобой – нормально.
Ее доверие было приятным, но в то же время смущало. Я хотела спросить, почему она не ощущает между нами преград, как ей так легко быть со мной, но в этот момент принесли еду – спагетти в томатном соусе алио-олио[17]. На вкус ничего особенного, но яркая подача превращала обычную еду в нечто изысканное. Пока мы ели, я украдкой оглядела зал. Все, кроме нас двоих, выглядели как студенты или офисные работники. За соседним столиком несколько девушек, похожих на студенток, разливали шампанское, смеясь и поздравляя друг друга: «Поздравляю! Пусть и дальше все хорошо складывается!» Я задумалась: что же они отмечали? Чему радовались?
– А ты хочешь поступить в какой-то определенный университет? – внезапно спросила Хэвон.
Мне нечего было ей ответить, хотя я прекрасно понимала, что на последнем году обучения нужно разумно оценивать свои результаты. Ты должен четко знать, куда стремиться, и уметь отличать дорогу, по которой нужно и не нужно идти. На прошлой неделе устраивали индивидуальные встречи-профориентации, но я на свою даже не пошла. Многие в классе собирались сразу после выпуска идти работать, так что учителя не особенно старались меня заполучить.
– Еще не выбрала, только направление.
Хэвон удивленно округлила глаза, и я назвала то, о чем первым делом подумала:
– Социальная работа. Сейчас соцобеспечение становится актуальнее, нужны профессионалы.
– А-а… Я в новостях видела про это. Улучшение условий для пожилых и инвалидов, что-то такое.
– Думаю, в этой сфере проблем с работой не будет. Наверное, можно будет почувствовать себя полезным.
Я никогда даже не думала, что это подходящее для меня дело, но слова слетали с языка с невиданной легкостью. Я скорее постаралась бы избегать такой работы любой ценой, но откровенно лгала, что хочу посвятить себя помощи другим.
Хэвон внимательно слушала меня, а затем, слегка нахмурившись, осторожно сказала:
– Это, конечно, хорошо, но… мне кажется, будет нелегко. Недавно в новостях рассказывали, как в моем районе одинокого пожилого мужчину нашли только через две недели после смерти. Социальный работник. Представляешь, если бы тебе пришлось столкнуться с подобным? Может и травмировать…
Пожилых людей, переживших подобный опыт, я частенько встречала в больнице. Мужчина, перенесший инсульт и несколько часов пролежавший без сознания, прежде чем очнулся и смог вызвать себе скорую. Или женщина, которую привезли по обращению соседей после того, как она упала в ванной и выползла оттуда со сломанным тазом. Такие истории я слышала в больнице не раз, но к ним невозможно привыкнуть. Пусть это не касалось меня напрямую, но всегда вызывало тревогу.
Погрузившись в свои мысли, я никак не отреагировала. Хэвон, видимо, решила, что испортила разговор, и поспешила извиниться.
– Прости, просто вдруг вспомнилось. Но знаешь, мне кажется, тебе и правда подойдет. Особенно работа с детьми.
– Серьезно?
– Да, точно. Я уверена.
Она энергично кивнула и улыбнулась, будто хотела добавить мне уверенности. Но могла ли я вообще выбирать себе будущее?
Закончив с едой, мы направились в VR-клуб[18] – Хэвон захотела. Мы сели в кресла, надели специальные очки, по виду напоминающие шлем, и выбрали квест «Город зомби». Я такие очень любила, но Хэвон считала их отвратительными. Едва начав, мы сразу же оказались окружены зомби. Наша миссия заключалась в том, чтобы за сорок минут добраться до крыши обозначенного здания и благополучно попасть в спасательный вертолет, при этом не дав зомби нас укусить.
– На тебе правая сторона.
Мы не продержались и раунда, как потеряли по две жизни, притом что у каждой их было всего пять. Зомби, без всякой причины бросавшиеся за нами в погоню, выглядели слишком реалистично – казалось, если подойти близко, почувствуешь запах гнили, исходящий от них, а кровью они вот-вот запачкают нам одежду. Хэвон вскрикнула, вцепившись в мою руку.
– Это же просто игра, игра!
Она была настолько поглощена происходящим, что даже не слышала меня. Я не могла сдержать смех – так это было забавно. Чтобы не дать зомби растерзать нас, я схватила Хэвон за руку и затащила в здание. Однако проход оказался намертво заблокирован толпой мертвецов, у нас оставалось всего по сто патронов, и стрелять нужно было точно в голову. Оглушающие выстрелы, казалось, сотрясали мое тело изнутри, сердце от волнения бешено колотилось. Затаив дыхание, мы осторожно пробирались на крышу, а зомби, словно перезрелые плоды, валились в лестничный просвет с верхних этажей.
– Почему их лица кажутся такими знакомыми? Прямо мурашки по коже!
– Они же все одинаковые.
– Нет! Если присмотреться, у всех разная внешность.
– Все равно это просто зомби.
Видеть, как враги разлетаются на куски от моих выстрелов, доставляло огромное удовольствие. Мне не было жаль убивать их – либо они, либо я. В наушниках слышался дрожащий голос Хэвон: она паниковала, толком не целилась и стреляла куда попало, так что патроны у нее закончились раньше, чем мы успели добраться до крыши здания.
Откуда-то подул холодный ветер. Видимо, с третьего раунда, чтобы усилить напряжение, пол начал трястись, а из кондиционера задувал ледяной воздух.
– Вот это адреналин!
– Мне страшно! Давай закончим!
– Нет, мы почти на месте! Держись за мной!
Зорко оглядываясь вокруг, я продолжала подъем. До крыши оставался всего один этаж. Я, наверное, наловчилась по ходу игры – теперь у меня получалось сбивать зомби одним точным выстрелом в голову. Хэвон вдруг истошно закричала у меня за спиной: она замешкалась от испуга, и один из зомби успел укусить ее за шею. Я мгновенно открыла огонь и сбила его.
– У тебя последняя жизнь.
– Что, до сих пор? Почему так трудно умереть? Да и вообще, почему у нас по пять жизней? Это бессмыслица! Лучше бы сразу умереть, чем столько раз возрождаться.
– Я так старалась, чтобы тебя спасти, а ты такое несешь. Вон уже крыша. У нас всего пять минут. Мы отсюда выберемся.
– Сиан, ты прямо как настоящий генерал!
Стоило нам достичь крыши, и здание затряслось так сильно, будто вот-вот рухнет. Патроны закончились, оставалось только бежать. Внутри шлема скопился пот и теперь струился по затылку.
– А теперь бежим! Осталось только открыть ту дверь!
И мы побежали. Дверь на крышу наконец была открыта. Резкий солнечный свет ослепил нас, заполнив VR-комнату как настоящий, тряска унялась, и теплые лучи окутали мое тело. Пусть это была всего лишь иллюзия, но я ощутила, как моя пропитанная потом, сырая душа блаженно высыхает под согревающими лучами. Казалось, даже тени в моей душе рассеиваются. Я бросила взгляд вниз, на пыльные руины. Там громоздились груды мертвых зомби.
Хэвон разбила мое оцепенение, схватив меня за руку и втолкнув в вертолет. Только потом она сама запрыгнула внутрь. Мы справились с миссией, и у нас осталось в запасе целых восемь минут!
Как только город остался позади, на экране появилось сообщение: «VR-сеанс завершен. Миссия ”Город зомби” успешно пройдена. Загружаем рейтинг… Ваш результат: 6-е место в общем зачете».
Сняв шлемы, мы взглянули друг на друга и разразились смехом. Особенно Хэвон – она смеялась так, что едва могла дышать.
– Что, так смешно?
– Ты словно в воду упала!
Я покосилась на свое отражение: взъерошенные волосы, влажный от пота лоб, измученное выражение лица.
– Кажется, я наконец нашла свое призвание.
– Охотник на зомби? Стоит признать, ты действительно молодец. А я так накричалась, что даже голос сел.
– Я еще и проголодалась!
– Тогда пошли перекусим, генерал Сиан!
Хэвон взяла меня под руку и потянула на улицу. Мы бродили по городу, откусывая поочередно то от сладких танхулу[19], то от хрустящей картофельной спирали на палочке. Вокруг было полно уличных музыкантов. Прямо посреди улицы стояло пианино, а вокруг него – полукруг любопытных прохожих. Музыкант иногда сбивался, но люди с энтузиазмом хлопали и подбадривали его. Казалось, в основном внимание слушателей привлекали его потрепанный вид и преклонный возраст.
Денег у нас не было, но это не мешало заходить в магазины одежды и лавки с безделушками, чтобы просто посмотреть. Хэвон все повторяла: «Вот поступлю в университет – куплю себе все, что захочу!» или: «Похудею – буду носить такую красивую одежду». А когда мы проходили мимо музыкального магазина, она тут же указала на пианино со словами: «Повзрослею, заработаю денег и обязательно поставлю такое дома». Жаль, что сейчас Хэвон могла играть только в церкви. В начальной школе она даже готовилась к поступлению в школу искусств – так горячо она любила этот инструмент. И играла Хэвон блестяще, побеждала в конкурсах. Если бы ей не пришлось уехать и сменить школу, она, скорее всего, продолжила бы занятия. Глядя на нее сейчас, я понимала: когда она бросила пианино, это оставило в ее душе пустоту.
Мы бесстрашно свернули в незнакомый переулок, внимательно рассматривая каждый уголок. Шли и шли, но, как ни странно, ноги совсем не уставали. У входа в магазин мороженого стояла фигура снеговика; Хэвон подбежала к ней и попросила сфотографировать. Когда она прижалась к снеговику, его румяные щечки и ямочки на ее лице оказались удивительно похожи. Я хихикнула и достала телефон из сумки.
Когда ты приедешь?
Что-то случилось?
Ты уже в пути? Мне пора на работу.
Сиан, с сегодняшнего дня я в ночную смену. Ты забыла?
Ухожу на работу.
Отбой. Я сказал, что сегодня не смогу выйти, так что не переживай. Увидишь сообщение – перезвони.
От потока сообщений, насыпавшихся с интервалом в несколько минут, меня пробрал холод. Я напрочь забыла! Забыла, что с этой недели у папы изменился график. Я снова перечитала сообщение, которое он прислал мне на прошлой неделе:
Госпожа Чхве: 6:00–15:00
Папа: 15:00–20:00
Сиан: 20:00–6:00
Придется потерпеть всего неделю. Спасибо, дочка.
Мгновенно вспомнилось: вот отец беспокойно говорит, что из-за ситуации в компании ему придется эту неделю выходить в ночную смену, вот я уверенно заявляю в ответ, что беспокоиться не о чем, ведь есть я. А сейчас, взглянув на часы, я осознала, что уже час, как началась его смена. Но он так и не пошел на работу, потому что не дождался моего звонка. Может, он взял отгул? Но если бы он мог отказаться от смены, он бы сделал это сразу. А что, если теперь его уволят из-за меня? Сердце забилось сильнее. Было ужасно неловко, словно все мои попытки обмануть маму и папу вдруг выплыли на свет. От страха я не могла набраться смелости и позвонить ему. Я была в смятении.
Голос Хэвон вернул меня в реальность:
– Сиан, ты сфоткала, говорю? Хорошо получилось? Пришли мне!
Кажется, настроение у нее было отличное.
– Похоже, мне пора.
– Уже? – Она сначала растерялась, а потом расстроилась и начала переминаться на месте. – Почему вдруг?
– Я совсем забыла, что у меня важное дело.
– А мы же договаривались сделать праздничное фото в честь дня рождения. На это тоже нет времени?
– Давай снимем в другой раз.
– Ладно, тогда я хотя бы провожу тебя до метро…
– Я очень тороплюсь, мне надо бежать. Ты не спеши, иди спокойно.
– Сиан!
Я оставила Хэвон позади и умчалась к автобусной остановке. Не зная на самом деле, куда идти, я бездумно бежала вперед. Все вокруг меня сменялось с такой скоростью, что мне казалось, будто я все еще в виртуальной реальности. На бегу я повторяла себе: «Ты сошла с ума. Ты сумасшедшая!»
В десять часов вечера в палатах гас свет. Когда я вошла, единственным ярким пятном в темной комнате был экран телевизора, работающего с выключенным звуком. Папа сидел, отвернувшись от мамы, и смотрел какой-то музыкальный кастинг. Он точно смотрел телевизор? Почему он пялился на людей, которые просто выходили и натянуто улыбались?
– Папа… – шепотом позвала его я.
Он резко обернулся, и его лицо исказилось от злости.
– Где тебя носило? Я же волнуюсь! Надо было хотя бы позвонить.
Он злился, но старался не повышать голос, чтобы никого не разбудить. Я подошла ближе к маминой кровати. Я была уверена, что мама спит, но ее глаза были открыты, она безучастно уставилась в темный потолок.
– С подругой… гуляла…
Папа продолжал смотреть на меня, и его взгляд не выражал никаких эмоций.
– Не знаю, как так вышло. Я просто забыла…
Я непроизвольно взяла маму за руку, будто умоляя ее помочь успокоить папу. Он тяжело вздохнул:
– Ладно.
– Обещаю, я так больше не буду! Я просто ошиблась…
– Я останусь здесь, а ты поезжай домой, отдохни.
– Нет, нет… – бормотала я, по лицу катились слезы. И тут мама закрыла глаза. Разумеется, это было просто совпадение, но я почувствовала себя так, словно она отвернулась от меня, даже сердце сжалось. Когда я разрыдалась в голос, бабушка Хон на соседней койке открыла глаза:
– Детка, что ты плачешь посреди ночи?
Папа обнял меня за плечи и вывел в коридор.
– Не нужно из-за этого плакать. Так бывает.
– Но ты же пропустил работу…
– Все в порядке, я договорился.
– Тебя не уволят?
Папа усмехнулся, будто услышал что-то нелепое:
– Сейчас работников ценят, за такое не увольняют. Не переживай.
Теперь папа смотрел на меня с улыбкой. Он старался меня утешить, но это совсем не помогало. Было бы лучше, если бы он накричал. «Возьми себя в руки, надо быть ответственнее!»
Я ожидала, что чувство вины еще долго будет со мной, что я еще долго буду в унынии. Однако время, проведенное с Хэвон, оказалось не только приятным и радостным, но и ярким. Даже вернувшись домой, я снова и снова прокручивала этот день в голове. Воспоминания о том, как мы гуляли по Синчхону, не давали мне покоя. Я невольно улыбалась, вспоминая, как дрожал ее голос, когда она боялась зомби в VR, как она запихнула в рот сразу две клубники танхулу и, напоминая хомяка, повернулась ко мне, как примеряла все подряд наряды в магазине, хотя у нас и не было денег. Меня не отпускала мысль, что мы так и не сделали памятное фото на день рождения. Она ведь предлагала в следующий раз сходить в Хэбанчхон?[20] Я то и дело принималась подыскивать там кафе, но когда осознавала, что делаю, холодок пробирал меня, и я игнорировала сообщения Хэвон. Так я наказывала себя.
– Что-то случилось? В тот вечер твой отец звонил, спрашивал, могу ли я приехать, но у меня тоже были обстоятельства, из-за которых я не смогла выйти. Я беспокоилась.
– Просто… в тот день у меня случились кое-какие дела, – ответила я, подняв глаза на Чхве Сонхи.
Судя по ее фигуре, в молодости она могла быть спортсменкой – например, играть в баскетбол или волейбол. Короткая, словно выложенная детальками лего, стрижка, густые темные брови… Несмотря на суровый и даже грубоватый вид, Сонхи оказалась человеком аккуратным и чутким. Я считала огромной удачей, что встретила ее, но все же порой испытывала легкую горечь. Она никогда не работала сверхурочно и никогда не рассказывала о себе – это были ее нерушимые принципы, и исключений не существовало. Чхве Сонхи не жалела меня, никогда не говорила лишнего и всегда выполняла обещания. Она единственная из маминых сиделок хоть изредка с ней разговаривала.
Когда госпожа Чхве только начала работать с нами, я никак не могла довериться ей полностью. Пока она оставалась с мамой, я не уходила домой, все время крутилась рядом или часами бродила по коридорам больницы.
– Вам пока некомфортно со мной, да? Я буду стараться. Нам просто нужно привыкнуть друг к другу, – услышала я однажды, когда задремала, сидя на кровати для родственников. Сонхи ласково шептала эти слова маме, аккуратно обтирая ее полотенцем.
Я меняю маме подгузник несколько раз в день. И Чхве Сонхи, и папа тоже регулярно меняют ей подгузник. Это можно даже назвать одним из самых важных дел в уходе. И сказать, что это сохраняет ее достоинство, тоже не будет преувеличением. Мама очень чувствительна к запахам, я вся в нее. Если хотя бы немного задержаться, от мамы начинает пахнуть, и этот запах настолько сильный, что становится невыносимым, мучает и ее, и меня.
Сиан, что случилось?
Почему ты не отвечаешь на сообщения? Я что-то не так сделала? Если ты злишься, просто скажи. Ты же знаешь, как я не люблю такое. Ты не представляешь, как тяжело мне было сегодня. Я пришла с несделанным домашним заданием, и учитель выдал предупреждение. Знаешь, сколько я старалась, чтобы не получать таких замечаний?
Сиан, мне правда нужно тебя кое о чем спросить, ответь на звонок, пожалуйста.
Сообщения от Хэвон продолжали копиться. Вместо того чтобы злиться на меня из-за нашего нелепого расставания в ее день рождения, она пыталась со мной объясниться.
Воздух в палате был тяжелым и сухим. Мне показалось, что нужно проветрить, и я приоткрыла окно. Слышно было, как женщина, которая только сегодня поступила с острым гастритом, жаловалась своей маме на холод.
– Слушайте, закройте, пожалуйста, окно, моя дочка замерзла.
– Да, извините.
И все равно та женщина продолжала жаловаться. Она просила помассировать место, куда ей сделали укол, а то болит, ругала мать, что та не принесла зарядку для телефона, жаловалась на невкусную больничную еду и требовала, чтобы завтра ей купили обед в другом месте. Ее мама, пожилая женщина, почти совсем седая, все время повторяла, как ей жаль. Я видела подобные сцены множество раз. Когда люди болеют, они ведут себя как дети. Они не думают о других, неблагодарны, не понимая, как это трудно – заботиться о них. Мне всегда было тяжело наблюдать за подобным.
Сиан, я приходила к твоей академии сегодня. Хотела тебя увидеть. Но там никто не знает о тебе. Получается, ты здесь не учишься? Где ты сейчас вообще?
Когда я прочитала сообщение, у меня задрожали руки. Как объяснить, почему меня там не было? Как оправдать свое отсутствие и не вызвать подозрений? С одной стороны, я чувствовала облегчение, что больше не нужно придумывать новую ложь ради предыдущей лжи, но с другой – мне было страшно, смогу ли я продолжать скрывать свою жизнь.
С кровати по другую сторону занавески с самого начала вечера доносились стоны: тетя Чон пыталась как-то справиться с болью. Те, кто раньше интересовался ее самочувствием, спрашивал, не нужно ли позвать медсестру или принести воды, теперь уже не обращали внимания и занимались своими делами. Ее громкие стоны и тяжелые вздохи смешивались со спорами о политиках в новостях и героях сериалов, но во мне вызывали беспокойство. Иногда даже казалось, что она просит о помощи, но я, как и другие, старалась не обращать внимания.
Сегодня Чхве Сонхи собиралась уйти пораньше – у нее возникли какие-то срочные дела, так что я торопилась сильнее обычного. Я уже почти вышла из класса, когда кто-то с силой дернул мою сумку за ремень. От неожиданности я чуть не упала, сделала шаг назад и, обернувшись, увидела прямо перед собой незнакомое лицо – недовольное и раздраженное.
– Эй, ты опять просто так уйдешь?
– Чего? Отпусти!
– Ты издеваешься? Мы вообще-то вместе должны убирать! Тринадцатый и четырнадцатый номер. Ты что, не знала, что на этой неделе наша очередь?
– Не знала, – я ответила без особых эмоций. Кажется, он на секунду опешил, но, видимо, посчитав, что такая реакция будет означать проигрыш, быстро взял себя в руки и сделал еще более грозный вид.
– На доске же написано! Как ты могла не знать? В понедельник и вторник ты сразу после уроков срывалась так быстро, что я даже сказать ничего не успел. Подумал, у тебя какие-то срочные дела, вот и не стал цепляться. Но совесть у тебя вообще есть?
– Надо было сразу сказать. Я не знала, вот и ушла.
– Конечно, «не знала»…
– Не знала. Не знала, представляешь? Сегодня и до послезавтра я буду убирать одна, так что иди. Это ведь не конец света.
Честно говоря, я вообще никогда не смотрю на доску. Даже на уроке. И я понятия не имею, какой у меня в классе номер. Объяснять ему это все и оправдываться мне совершенно не хотелось. Кажется, от моей наглости тринадцатый просто потерял дар речи – на мгновение он замолчал, криво усмехаясь. Когда он окликнул меня, его настроение не было таким уж плохим. Даже после двух дней уборки в одиночку он, похоже, не придавал этому значения. Но теперь из-за моей реакции злость захлестнула его с головой.
– Сумасшедшая. Ни совести в тебе, ни ответственности. Да ты просто безнадежна.
Меня никогда раньше так не оскорбляли. И уж точно никто в жизни не называл меня безответственной. Тринадцатый с силой швырнул веник прямо к моим ногам и молча стал собирать сумку. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу и пот каплями потек по щекам.
До этого момента я не обращала внимания на критику, особенно в том, что касалось репутации в школе. Учителя могли сколько угодно говорить, что я ленивая, незаинтересованная, безразличная – в одно ухо влетало, в другое вылетало. Однако «безответственная» – это было слишком. Взрослые, с которыми я познакомилась в больнице, всегда говорили, какая я молодец, что я рано повзрослела и забочусь о матери, что я усердна и ответственна. И я сама считала это своей единственной сильной чертой. Выслушивать подобное из-за несделанной уборки было унизительно и несправедливо. Этого я проглотить не смогла.
Я схватила тринадцатого за плечо и развернула к себе:
– Да что ты знаешь? Что ты вообще понимаешь?! – закричала я. Он резко дернулся от моего крика, глаза потемнели от злости, и в следующий миг он схватил меня за волосы.
– Чего, сдурела?!
Он был ниже меня на голову, но хватка у него оказалась железной. Меня резко дернуло к нему. Раздались встревоженные голоса одноклассников, еще не успевших уйти и теперь пытавшихся нас разнять. «Эй, прекратите! Вы чего? Перестаньте! Решайте вопрос словами! Так не пойдет! Я зову учителя!» Но как только послышались быстрые шаги в направлении двери, тринадцатый, будто обжегшись, резко отпустил мои волосы.
– Черт! Только попробуйте позвать его! – с этими словами он с силой толкнул меня в плечо, и я нелепо завалилась назад. Он потер запястье, будто оно болело, а потом друг вывел его из класса за руку.
– Я сдержусь.
– Ты в порядке? Что с ней такое?
Все продолжали пялиться на меня, но как только я повернула голову и посмотрела в ответ, они сразу отвели глаза, быстро собрались и вышли из класса. Еще какое-то время я сидела на холодном полу. Только теперь мой взгляд обратился к четкой надписи на доске:
Дежурные этой недели: номер 13, 14.
Ниже был написан свод правил этого мира:
Давайте уважать друг друга.
Говорите красивыми словами.
Школьное насилие под особый контроль.
Сдать задания до сегодняшнего дня.
И синим цветом выделено:
Дней до экзамена: 150.
Мне трудно было поверить, что здесь у меня тоже есть какая-то роль. Я ощутила вдруг, насколько чуждо мне это место, этот мир, в который я совершенно не вписываюсь. Я ведь никогда не затевала ссор, разве только с отцом иногда. Мне стало страшно от того, как непохоже на меня это вышло. Я все ближе подходила к некой черте, и это меня пугало.
Я в одиночку убрала класс и направилась в больницу. Хоть я и получила от Чхве Сонхи сообщение о ее уходе, я намеренно обошла больницу кругом, чтобы растянуть время.
За это пришлось поплатиться. Подгузник протек, испачкалось постельное белье. Другие пациенты жаловались на запах. Я поспешно натянула занавеску и начала менять подгузник.
Мама смотрела на меня без капли смущения. Вернее, даже не на меня – куда-то в пустоту.
– Извини, мам. Я сейчас все вытру.
Глядя ей в глаза, я мысленно произнесла: «Ты знаешь? Нам приходится терпеть. Терпеть эту вонь, этот пронизывающий запах антисептика, эту тесную больничную койку. А что терпишь ты?»
И вдруг меня осенило: мама тоже терпит – терпит свое собственное, ставшее тесным тело.
Я росла единственной дочерью, окруженная ею целиком – ее заботой, тревогой, любовью. И мне так жаль, что, даже любя ее, порой я допускаю мысль, что трачу время зря. Разве мама когда-нибудь думала, что тратит свою жизнь впустую, пока растила меня? Когда не спала ночами из-за моего плача, когда меняла мне подгузники, когда кормила меня молоком?
Я поднялась, сжимая в руках испачканное одеяло, но ноги вдруг подкосились, и я села прямо на пол. Сгорбившись, я плакала, и в этот момент, отодвинув занавеску, вошел папа. Грязные простыни и заполнивший палату неприятный запах – должно быть, он сразу догадался, что случилось. Огрубевшей рукой он утер мои слезы. Лицо пекло.
Мама как бы застыла, словно в янтаре, но все еще пропитывала нашу жизнь. Мы насыщались этой влагой и, однажды намокнув, уже не могли сами просохнуть. Если вовремя не получить достаточно солнечного света и свежего воздуха, запахнет сыростью, мы покроемся плесенью. Просто сгнием. Будь то папа или я – если один из нас начнет гнить, мы неизбежно сгнием оба. Зараженное разлагается быстрее.
Мы вместе сменили простыни. Затем, вернувшись из прачечной, просто сидели в тишине. Я массировала мамины руки, сгибала и разгибала их, ощущая, как сильно застыли мышцы, пока мои собственные руки не начали затекать. В такие моменты я чувствовала себя сиделкой заржавевшего робота.
Отец спокойно сказал:
– Может, заберем маму домой?
– Как?
– Я все узнал.
– А уход за ней?
– Мы справимся. И Чхве Сонхи согласилась помогать.
– Я не уверена, что смогу.
Это было правдой. Я не была уверена, что смогу видеть маму каждый день еще и дома.
– Я теперь работаю далековато от больницы. Я спросил врача, он сказал, что проблем возникнуть не должно.
– На это нужно много денег. У нас таких нет.
– Не беспокойся об этом.
А кто тогда будет беспокоиться? Раньше я хотела забрать маму домой. Мне было жаль ее – день за днем видеть один и тот же пейзаж за окном, одни и те же фильмы по телевизору… Теперь я относилась к этому спокойнее. Понимает ли она вообще, что такое скука? Осознает ли, как удушающе действует на человека однообразие? Я боялась ее возвращения, да и не верила уже, что это возможно.
– А ты где будешь спать?
– В гостиной. – Папа уже все решил, а я не могла подобрать слов, хоть мне и хотелось возразить. Что, если наш дом превратится в больницу? Что, если комната отца станет палатой? Что, если мама поглотит наш дом так же, как поглотила наши жизни?
– Она бы тоже этого хотела. Ей наверняка любопытно, какой стала наша квартира после переезда.
Я не могла его остановить. В этот момент пришло сообщение от Хэвон:
Сегодня на пробном экзамене я получила третий уровень. Может, просто сдохнуть? Хочу уснуть и проснуться уже на Рождество. Хёнсу сказал, что хочет расстаться. Попросил больше не звонить. Мне так плохо. Я правда умираю. Сиан, возьми трубку.
Я пыталась представить, что она сейчас чувствует. И ненавидела себя за то, что считала горе Хэвон наивным, что завидовала даже ее разрыву с парнем, ее проблемам с экзаменами. И вдруг я поняла, что больше не хочу скрываться. Я больше не понимала, зачем делала это до сих пор, но все неудобства, которые мне приходилось терпеть, теперь казались бессмысленными.