Легко понять, для чего я занимался предыдущими изысканиями. Поднятый мной вопрос имеет значение не только для Соединенных Штатов, но и для всего мира, не для одной нации, а для всех людей.

Если бы народы с демократическим общественным строем могли бы оставаться свободными только в пустынях, то следовало бы сожалеть о будущей судьбе человечества, поскольку люди быстро идут по направлению к демократии, а пустыни заселяются.

Если бы верно было, что законы и нравы недостаточны для поддержания демократических учреждений, то какое бы убежище осталось для народов, кроме единоличного деспотизма?

Я знаю, что в наше время есть много честных людей, которых такая будущность вовсе не пугает и которые, утомившись свободой, желали бы наконец отдохнуть вдали от бурь и гроз.

Но эти люди мало знакомы с той пристанью, куда они направляются. С предубеждением, основанным на воспоминаниях, они судят о неограниченной власти по тому, чем она являлась прежде, а не по тому, чем она может быть в наше время.

Если бы абсолютная власть снова установилась у демократических народов Европы, то я не сомневаюсь, что она приняла бы новую форму и проявила бы характер неизвестный нашим предкам.

Было время в Европе, когда закон и согласие народа давали королям безграничную власть. Но им почти не приходилось ею пользоваться.

Я не буду говорить о правах благородного сословия, о власти верховных судов, о праве корпораций, о провинциальных привилегиях, которые, смягчая давление власти, в то же время поддерживали в нации дух сопротивления.

Но независимо от этих политических учреждений, которые, противодействуя свободе частных лиц, служили, однако, поддержке в душах любви к свободе и полезность которых в этом отношении легко понятна, мнения и нравы возводили вокруг королевской власти преграды менее заметные, но не менее прочные.

Религия, любовь подданных, великодушие государя, честь, семейные традиции, провинциальные предрассудки, обычай и общественное мнение ограничивали власть королей и заключали ее в пределы невидимого круга.

В то время организация народов была деспотическая, а нравы их были свободны. Правители обладали правами, но не имели ни возможности, ни желания делать что пожелают.

От этих преград, удерживавших прежде тиранию, что у нас остается теперь?

Поскольку религия потеряла свое господство над душами, то самая видная грань, отделявшая добро от зла, оказывается уничтоженной; все в нравственном мире представляется сомнительным и неверным; короли и народы двигаются в нем по воле случая, и никто не может сказать, где находятся естественные границы деспотизма и пределы распущенности.

Долгие революции навсегда уничтожили уважение, окружавшее главу государства. Освободившись от тяжести общественного уважения, государи теперь могут безбоязненно предаваться упоению властью.

Когда короли видят, что сердце народов направлено к ним, то они бывают милостивы, потому что сознают себя сильными, и они берегут любовь подданных, так как она является опорой трона. Между государем и народом устанавливается обмен чувств, нежность которых напоминает в общественной среде о семейных отношениях. Подданные, даже ропща на своего повелителя, все-таки огорчаются его немилостью, а повелитель наказывает своих подданных легко, как отец ругает детей.

Но раз уже обожание королевской власти исчезло посреди тревог революции, и короли, появляясь один за другим на троне, поочередно выказали перед глазами народа как слабость права, так и жесткость факта, никто уже не видит тогда в верховном правителе отца государства, а смотрит на него как на господина. Если он слаб, то его презирают, если силен, то ненавидят. Сам он исполнен гнева и страха, он сознает себя чужеземцем в собственной стране и относится к своим подданным как к побежденным.

Когда провинции и города представляли собой отдельные нации в общем отечестве, то в каждой из них был особый дух, противившийся общему духу порабощения. Но в настоящее время, когда все части одного государства, потеряв свои вольности, обычаи и предрассудки и даже воспоминания и названия, привыкли повиноваться одним для всех законам, подавление всех их вместе не труднее притеснения каждой из них в отдельности.

Пока благородное сословие пользовалось властью и даже долго после того, как ее потеряло, аристократическая честь придавала необыкновенную силу сопротивлению отдельных личностей.

Тогда бывало, что люди, еще сохранившие, несмотря на свое бессилие, высокое понятие о своем личном значении, осмеливались, каждый отдельно, сопротивляться силе общественной власти.

Но в наше время, когда все классы заканчивают свое слияние, когда личность постепенно растворяется в толпе и легко теряется в общей неизвестности, когда монархическая честь почти утратила свое значение, не сменившись добродетелью, и ничто поэтому не возвышает человека над самим собой, как указать, где могли бы остановиться требования власти и снисходительность слабости?

Пока живо было семейное начало, человек, боровшийся с тиранией, никогда не был одинок, он находил вокруг себя постоянных знакомых, наследственных друзей, вообще близких людей; а если бы у него не оказалось и этой помощи, то он все же видел поддержку в своих предках и воодушевлялся мыслью о потомстве. Но когда наследственные владения делятся, а роды в течение немногих лет смешиваются, то где найти место для семейных начал?

Какую силу может сохранить обычное право у народа, изменившего свой внешний вид и постоянно его изменяющего, у которого все проявления тирании имеют прецеденты, преступления могут основываться на примере и где невозможно ни найти ничего столь древнего, чтобы его считали опасным уничтожить, ни представить ничего столь нового, чтобы не решились его предпринять?

Какое сопротивление могут представить нравы, которые уже подчинялись и изменялись столько раз?

Что может сделать само общественное мнение, когда нет двадцати человек, которых соединяла бы общая связь, когда не находится ни человека, ни семьи, ни сословия, ни класса, никакой свободной ассоциации, которая могла бы представлять собой это мнение и привести его в действие?

Когда каждый гражданин равно бессилен, беден и одинок, то что, кроме своей индивидуальной слабости, может он противопоставить организованной силе правительства?

Чтобы представить нечто аналогичное тому, что при таких условиях могло бы произойти у нас, нужно обратиться не к нашим летописям. Для этого следовало бы, наверное, искать указания в памятниках древности и взять для сравнения те ужасные века римской тирании, когда нравы были развращены, воспоминания исчезли, привычки были уничтожены, мнения шатались и свобода, изгнанная из законов, не знала, куда приютиться, чтобы найти себе убежище; когда граждане не имели никакой внешней гарантии и не могли охранять себя сами, и потому люди сделали себе игрушку из человеческой природы, а правители могли истощить скорее небесное милосердие, чем терпение подданных.

Я считаю слепыми людей, думающих о возобновлении монархии Генриха IV или Людовика XIV. Что же касается меня, то, глядя на состояние, до какого дошли уже многие европейские нации, я склонен думать, что скоро между ними окажется возможной только или демократическая свобода, или тирания цезарей.

Не заслуживает ли это соображение того, чтобы над ним поразмышлять? Если люди должны прийти к тому положению, что их следует сделать или всех свободными, или рабами, или равными в правах, или всех бесправными; если бы люди, правящие обществами, приведены были к такой альтернативе: или постепенно поднять толпу до себя, или предоставить всем гражданам упасть ниже общечеловеческого уровня, то не было ли бы этого одного достаточно, чтобы победить сомнения, успокоить у многих совесть и подготовить каждого к легкому совершению великих жертв?

Не следовало ли бы тогда признать постепенное развитие демократических учреждений и нравов не лучшим, а единственным средством, остающимся у нас для того, чтобы мы могли быть свободными; и не имея любви к демократическому правлению, не были ли бы мы склонны принять его в качестве лекарства, наиболее применимого и безупречного, которое может быть противопоставлено наличным бедствиям общества?

Трудно сделать, чтобы народ участвовал в правлении, еще сложнее дать ему опыт и те чувства, которых ему не хватает для того, чтобы хорошо управлять.

Воля демократии изменчива, ее исполнители грубы, ее законы несовершенны, я соглашаюсь со всем этим. Но если бы оказалось верным, что скоро не будет ничего среднего между господством демократии и владычеством одного, то не следовало ли бы нам скорее склониться к первому, чем добровольно подчиниться второму? И если бы наконец мы должны были прийти к полному равенству, то не лучше ли предоставить себя уравнивать свободе, чем деспоту.

Те, кто, прочитав эту книгу, пришли бы к заключению, что я написал ее с целью предложить всем народам, имеющим демократический общественный строй, подражать законам и нравам англо-американцев, ошиблись бы, они обратили бы внимание только на форму и упустили бы из виду сущность моей мысли. Цель моя была показать на примере Америки, что законы и особенно нравы способны дать возможность демократическому народу остаться свободным. Но я при этом далек от мысли, что мы должны следовать примеру, данному американской демократией, и подражать тем средствам, какие она употребляла для достижения этой цели своих усилий, потому что я знаю, какое влияние имеет на политическое устройство природа страны и факты, бывшие в прошлом, и я бы считал несчастьем для человечества, если бы свобода во всех местах должна была проявляться в одинаковых внешних формах.

Но я думаю, что если мы не достигнем постепенного введения, а затем и упрочения у нас демократических учреждений, и если мы откажемся от того, чтобы дать всем гражданам понятия и чувства, которые бы сначала подготовили их к свободе, а потом дали бы им возможность ею пользоваться, то не будет независимости ни для кого: ни для буржуа, ни для дворянина, ни для бедного, ни для богатого, но будет одинаковая тирания для всех; и я предвижу, что если нам не удастся со временем основать у нас мирное господство большинства, то мы рано или поздно придем к неограниченному владычеству одного.