Моя главная задача в настоящее время выполнена; в той мере, как я сумел, я указал, какие законы существуют в американской демократии и каковы ее нравы. Я бы мог и остановиться на этом, но в таком случае читатель, вероятно, решил бы, что я не оправдал его ожиданий.

Кроме очень большой и совершенной демократии, в Америке можно найти еще и нечто другое, взглянуть со многих точек зрения на народы, живущие в Новом Свете.

В этой книге мне часто приходилось говорить об индейцах и неграх, но у меня не было времени, чтобы показать, какое положение занимают эти две расы среди демократического народа, который я описывал. Я рассказал, в каком духе и посредством каких законов образовался англо-американский Союз, но я мог лишь мимоходом отметить те опасности, которые угрожают этому Союзу, и вовсе не имел возможности изложить подробно соображения о том, какова, помимо законов и нравов, вероятность его продолжительного существования. Говоря о соединенных республиках, я не высказывал никаких предположений о постоянстве и прочности республиканских форм в Новом Свете и, часто упоминая о торговой деятельности, господствующей в Союзе, я не мог, однако, заняться вопросом будущего американцев в качестве торгового народа.

Эти предметы соприкасаются с содержанием моей задачи, но не входят в нее, они относятся к Америке, но не к демократии, а я хотел именно нарисовать изображение демократии, поэтому должен был сначала устранить их, но теперь, приходя к концу, я должен к ним вернуться.

Территория, которую в настоящее время занимает или на которую предъявляет права Американский Союз, простирается от Атлантического океана до берегов Южного моря, следовательно, и с запада, и с востока границы ее совпадают с границами самого материка, к югу она подходит к тропикам, а к северу добирается до северных льдов.

Рассеянные на этом пространстве люди не составляют, как в Европе, ветвей одного семейства. С первого взгляда между ними оказываются три расы различные по своей природе и почти, можно сказать, враждебные одна другой. Воспитание, законы, происхождение и даже внешние формы тела воздвигли между ними почти непреодолимые преграды. Судьба свела их вместе, на одной почве, но она перемешала их, не будучи в состоянии соединить, так что каждая раса в отдельности следует своей участи.

Между этими столь различными людьми первый, бросающийся в глаза, первый и по просвещению, и по силе и благополучию, есть белый человек, европеец, человек по преимуществу; ниже его стоят негр и индеец.

Эти две несчастные расы не имеют между собой ничего общего: их происхождение, внешний вид, язык, нравы – все различно, они сходны только по своим несчастиям. Обе занимают в обитаемой ими стране одинаково низкое положение, обе испытывают на себе действие тирании, и если их несчастия и различны, то в них они могут обвинять одних и тех же людей.

Не кажется ли, глядя на то, что происходит в мире, будто европеец представляет относительно людей других рас то, что человек вообще относительно животных? Он их заставляет служить себе на пользу, а если не может их подчинить себе, то уничтожает.

Порабощение сразу отняло у потомков африканцев почти все человеческие права. Негр в Соединенных Штатах потерял даже воспоминание о своей родине, он уже не понимает языка, на котором говорили его предки, он отрекся от их религии и забыл их нравы. Перестав таким образом принадлежать Африке, он, однако, не приобрел никаких прав на пользование европейскими благами, но остановился между этими двумя обществами; он остался уединенным между двумя народами, проданный одним и отверженный другим и, не находя во всем свете, кроме дома его господина, ничего, чтобы могло ему дать хотя бы неполное представление об отечестве.

У негра нет семьи; в своей жене он может видеть лишь временную участницу его наслаждений, а дети его с рождения равны ему.

Как назвать: милостью ли Божией или последним проклятием, налагаемым Его гневом, то душевное расположение, которое делает человека нечувствительным к крайним бедствиям, а часто даже дает ему извращенный вкус к причине его несчастий?

Будучи погружен в эту бездну зол, негр едва чувствует свое бедственное положение. Насилие ввергло его в неволю, привычка к рабству дала ему рабские мысли и рабское честолюбие. Он благоговеет перед своими тиранами еще больше, чем ненавидит их, и находит радость и гордость в рабском подражании своим притеснителям.

Его умственные способности снизились до уровня его душевных качеств.

Негр одновременно вступает в рабство и в жизнь. Его часто покупают еще в утробе матери, и он, так сказать, становится рабом, не родившись.

Не имея ни потребностей, ни удовольствий, будучи бесполезен сам для себя, он с первыми понятиями существования сознает, что он – собственность другого человека, выгода которого заставляет его заботиться о его жизни; он видит, что ему не дано право заботиться о собственной участи; даже способность мыслить кажется ему бесполезным даром Провидения и он мирно пользуется всеми преимуществами своего низкого состояния.

Если он делается вольным, то часто свобода кажется ему цепью более тяжелой, чем рабство, потому что в течение жизни он привык повиноваться всему, кроме разума, и когда разум становится ему единственным руководителем, то он не в состоянии услышать его голос. Его осаждают тысячи новых нужд, а он не имеет ни знаний, ни энергии, необходимых для того, чтобы им противостоять. Нужды эти такие повелители, с которыми надо бороться, а он привык только подчиняться и повиноваться. Значит, он дошел до такого предела несчастья, что рабство низводит его до состояния животного, а свобода губит.

Угнетение имело не менее влияния и на индейские расы, но результаты его были иными.

До прибытия белых в Новый Свет люди, обитавшие в Северной Америке, жили спокойно в лесах. Подвергаясь обычным превратностям дикой жизни, они имели пороки и добродетели нецивилизованных народов. Европейцы, рассеяв индейские племена по отдаленным пустыням, обрекли их на бродячую и скитальческую жизнь, полную невыразимых бедствий.

Дикие народы управляются только мнениями и нравами.

Ослабив у североамериканских индейцев сознание отечества, рассеяв их семьи, затемнив их предания, порвав цепь их воспоминаний, изменив все их привычки и увеличив сверх меры их потребности, европейская тирания сделала их более беспорядочными и менее цивилизованными, чем они до тех пор были. В то же время моральные условия и физическое состояние этих народов не переставали ухудшаться и они становились все более варварскими по мере того, как делались несчастнее. Однако же европейцы не могли изменить характер индейцев и, имея силу их истребить, никогда не имели силы их подчинить и цивилизовать.

Негр находится на последней степени рабства, индеец – на крайних пределах свободы. Но рабство производит у первого не более гибельные результаты, чем независимость у второго.

Негр потерял право собственности даже на свою личность, так что он не может распорядиться своим существованием, не совершая некоторого рода кражи.

Дикарь бывает предоставлен самому себе, как только он становится способным к действию. Он едва успевает узнать семейную власть, он никогда не подчиняет свою волю воле кого-либо из себе подобных; никто не научил его различать свободное повиновение от постыдной зависимости, и ему не известно имя закона. Для него быть свободным – значит не иметь почти никаких связей с обществом. Он доволен этой варварской независимостью и скорее согласится погибнуть, чем пожертвовать малейшей ее частью. Цивилизация не воздействует на подобного человека.

Негр делает тысячу бесполезных усилий, чтобы проникнуть в общество, которое его отталкивает; он приноравливается ко вкусам своих притеснителей, принимает их мнения и, подражая им, стремится слиться с ними. Ему с самого рождения говорили, что его раса ниже белой, и он не далек от того, чтобы этому верить, а потому стыдится самого себя. В каждой своей черте он открывает след рабства и, если бы мог, с радостью согласился бы всецело от себя отречься.

Воображение индейца, напротив, наполнено мнимым благородством его происхождения. Он живет и умирает посреди этих грез своей гордости. Он не только не желает подчинить свои нравы нашим, но держится за варварство как за отличительный признак собственной расы и отвергает цивилизацию не столько даже, может, вследствие ненависти к ней, сколько из боязни быть похожим на европейца[208].

Совершенству наших искусств он хочет противопоставить одни лишь средства пустыни, нашей тактике – свою недисциплинированную храбрость, глубине наших замыслов – непосредственные инстинкты своей дикой природы. И он падает в этой неравной борьбе.

Негр желал бы слиться с европейцем, но не может. Индеец отчасти мог бы этого достичь, но он пренебрегает такой попыткой. Рабские свойства одного отдают его в неволю, а гордость другого ведет его к смерти.

Я вспоминаю, как однажды, путешествуя по лесам штата Алабама, очутился возле хижины пионера. Я не хотел входить в жилище американца, а только отдохнуть несколько минут около ключа, бившего неподалеку в лесу. Пока я там находился, туда пришла индианка (мы тогда были вблизи территории, занятой племенем криков); она держала за руку маленькую девочку пяти или шести лет, белой породы, которую я счел за дочь пионера. За ними шла негритянка. В костюме индианки видна была определенная варварская роскошь: в ноздрях и в ушах у нее висели металлические кольца, волосы ее, пронизанные стеклянными бусами, свободно падали на плечи; я видел, что она не замужняя, потому что на ней было еще ожерелье из раковин, которое по обычаю девушки кладут на брачное ложе. Негритянка была в европейском платье, состоявшем почти из лохмотьев.

Они сели на берегу ключа, и молодая дикарка, взяв на руки ребенка, ласкала его так, что можно было принять это за исходящие из сердца матери; со своей стороны, негритянка старалась тысячью невинных хитростей привлечь внимание маленькой креолки. Последняя в самых мелких движениях выказывала сознание превосходства, странно противоречившее ее возрасту. Она как бы проявляла снисхождение, принимая ухаживания своих спутниц.

Сидя на корточках перед своей госпожой и следя за всеми ее желаниями, негритянка словно делилась пополам между почти материнской привязанностью и рабским страхом, тогда как у дикарки даже в излияниях нежности преобладало свободное, гордое, почти суровое выражение.

Я подошел ближе и молчаливо смотрел на это зрелище; любопытство мое, без сомнения, не понравилось индианке, потому что она вдруг встала, грубо оттолкнула от себя ребенка и, бросив на меня сердитый взгляд, скрылась в лесу.

Мне часто приходилось встречать в одном месте людей, принадлежащих к трем человеческим расам, населяющим Северную Америку; я уже был знаком с тысячью различными способами, которыми выражается превосходство белых; но в описанной сейчас картине проявлялось нечто особенно трогательное: в этом случае чувство любви связывало притеснителей и притесняемых, и природа, стремясь их сблизить, делала еще поразительным огромное расстояние, созданное между ними предрассудками и законами.