Если бы англо-американцы перешли в Европу, то они вынуждены были бы изменить в ней свои законы. Надо делать различие между учреждениями демократическими и учреждениями американскими. Можно представить законы лучшие или по крайней мере отличные от тех, которые установила для себя американская демократия. Пример Америки доказывает лишь то, что не следует отказываться от надежды с помощью законов и нравов установить порядок в демократии

Я говорил, что удачное действие демократических учреждений в Соединенных Штатах зависело больше от законов и нравов, чем от природы страны.

Но следует ли из этого, что если эти самые причины перенести в другое место, то они одни будут иметь то же значение и что если страна не может заменить собой законов и нравов, то законы и нравы могут заменить собой свойства страны?

Легко понять, что в этом случае у нас не будет оснований для доказательств: в Новом Свете встречаются другие народы, кроме англо-американцев, поскольку они подчинены тем же материальным условиям, как и последние, то я мог сравнить их между собой.

Но вне Америки нет наций, которые, не имея тех же физических преимуществ, как англо-американцы, приняли бы их законы и нравы.

Таким образом, мы не имеем объектов для сравнения; можно только рискнуть высказать мнения на сей счет.

Прежде всего, мне кажется, нужно отличать учреждения Соединенных Штатов от демократических учреждений вообще.

Когда я представляю положение Европы с ее великими народами, многолюдными городами, сильными армиями, с проблемами ее политики, я не могу надеяться, что даже англо-американцы, если их перенести к нам с их понятиями религии и нравами, могли бы жить у нас, не изменив значительно своих законов.

Но можно вообразить демократический народ, организованный иным способом, чем американский.

Разве нельзя представить такое правление, которое было бы основано на действительной воле большинства, но где большинство, насильственно подчинив свойственные ему по природе инстинкты равенства требованиям порядка и прочности государства, согласилось бы наделить всеми правами исполнительной власти одну семью или одного человека? Или разве нельзя вообразить демократическое общество, в котором национальные силы были бы более централизованы, чем в Соединенных Штатах, где народ проявлял бы менее непосредственно и неудержимо свое господство в общих делах и где бы, однако, каждый гражданин, наделенный известными правами, принимал бы в своей сфере участие в общем ходе правления.

То, что я видел у англо-американцев, заставляет меня думать, что демократические учреждения такого рода, если их осторожно вводить в общество, в котором они постепенно сливались бы с привычками и объединялись со взглядами народа, могли бы существовать и в другом месте, кроме Америки.

Если бы законы Соединенных Штатов были единственными демократическими законами, какие только можно вообразить, или самыми совершенными из всех, какие можно найти, то я понимаю, что из этого следовало бы было вывести, что успешное действие законов в Соединенных Штатах ничего не доказывает относительно успеха демократических законов вообще в стране с менее благоприятными природными условиями.

Но когда американские законы кажутся мне во многих случаях неудовлетворительными и я легко представляю их в ином виде, то особая природа страны не служит для меня доказательством, что демократические учреждения не могут идти успешно у народа, у которого при менее благоприятных физических условиях законы были бы лучше.

Если бы люди в Америке представлялись отличными от живущих в других местах, а их общественный строй зарождал в них привычки и мнения противоположные тем, какие при аналогичном общественном строе возникают в Европе, то на основании происходящего в американских демократиях вовсе нельзя было бы судить о том, что должно произойти в других демократиях.

Если бы американцы выказывали те же склонности, как и другие демократические народы, а их законодатели рассчитывали бы на природу страны и на благоприятствующие обстоятельства, чтобы удержать эти склонности в надлежащих границах, то благополучие Соединенных Штатов, которое в таком случае надо бы признать зависящим от чисто физических причин, ничего не доказывало бы по отношению к народам, пожелавшим следовать их примеру, не имея их естественных преимуществ.

Но ни то ни другое из этих предположений не оправдываются на деле.

Я встречал в Америке страсти, подобные тем, какие мы видим и в Европе; одни из них были обусловлены самой природой человеческого сердца, другие зависели от демократического строя общества.

Так, в Соединенных Штатах я замечал душевное беспокойство, свойственное людям, когда при одинаковых приблизительно общих условиях, каждый видит равные шансы для своего возвышения. Встречал я там и демократическое чувство зависти, выражавшееся тысячью различных способов. Видел я также, что народ там в ведении общественных дел часто выражал самонадеянность, соединенную с невежеством, и изо всего этого я заключил, что в Америке, как и у нас, людям свойственны те же недостатки и они подвержены таким же слабостям.

Но когда я стал анализировать состояние общества, то понял, что американцы приложили усилия для того, чтобы побороть эти слабости человеческого сердца и исправить недостатки, свойственные демократии.

Их различные муниципальные законы представились мне теми преградами, которые удерживали в тесном кругу беспокойное честолюбие граждан и обращали на пользу общины те самые демократические страсти, которые могли бы разрушать государство. Мне казалось, что американским законодателям удалось не без успеха противопоставить чувству зависти идею права, постоянному движению в политическом мире неподвижность религиозной морали, теоретическому неведению народа его практический опыт и неудержимости его желаний его деловые привычки.

Таким образом, американцы не понадеялись на природу страны, чтобы бороться с опасностями, возникающими из их государственного устройства и политических законов. Против тех зол, какие у них общие со всеми демократическими народами, они применили лекарства, до которых они одни до сих пор додумались, и хотя американцы были первыми их испытавшими, опыт им удался.

Нравы и законы американцев не единственные, которые могут соответствовать потребностям демократических народов, но они доказали, что не следует отказываться от надежды внести порядок в демократию с помощью законов и нравов.

Если бы другие народы, восприняв от американцев эту общую и плодотворную идею и не желая, однако, подражать им в частностях сделанных ими ее применений, попытались приспособиться к тому общественному строю, принять который Провидение обязывает наших современников, и постарались бы избежать таким образом грозящих им деспотизма и анархии, то какие основания имеем мы думать, что усилия их должны потерпеть неудачу?

Организация и установление демократии между христианами – великая политическая задача нашего времени. Конечно, американцы не разрешают этой задачи, но предоставляют полезные указания тем, кто стремится к ее разрешению.