Все американские народы имеют демократический общественный строй. Однако демократические учреждения сохраняются только у англо-американцев. Южноамериканские испанцы, которым природа столь же благоприятствует, как и англо-американцам, не могут привыкнуть к демократической республике. Мексика, принявшая конституцию Соединенных Штатов, тоже не может. Западные англо-американцы переносят ее труднее, чем восточные. Причины этих различий

Я рассказывал, что сохранение в Соединенных Штатах демократических учреждений следует приписать трем причинам: обстоятельствам, законам и нравам[207].

Большая часть европейцев знает только первую из этих трех причин и придает ей такое преимущественное значение, которого она не имеет.

Правда, англо-американцы принесли с собой в Новый Свет равенство общественных состояний, между ними не было никогда ни благородных, ни простолюдинов; предрассудки происхождения всегда были между ними так же неизвестны, как и предрассудки профессиональные. И поскольку общественный строй был демократическим, демократии легко было установить свое господство.

Факт этот был, однако, не исключительно в Соединенных Штатах, почти все американские колонии были основаны людьми равными между собой, или которые сделались равными, живя там. Нет ни одной местности в Новом Свете, где бы европейцы могли создать аристократию.

Но демократические учреждения процветают только в Соединенных Штатах.

Американский Союз не имеет неприятелей, с которыми ему приходилось бы воевать. Он одинок посреди пустынь, как остров в океане.

Но природа аналогичным же образом уединила и испанцев в Южной Америке, и это не помешало им содержать войска. За неимением иностранцев, они воевали друг с другом. Только англо-американская демократия до сих пор сумела сохранить у себя мир.

Земельные пространства Союза представляют безграничное поле для человеческой деятельности, они дают неисчерпаемый материал для труда и промышленности. Поэтому жажда богатства заменяет там честолюбие и благосостояние заглушает активность партий.

Но в какой части света находятся более плодородные пустые пространства, полноводные реки, неисчерпаемые и нетронутые богатства, чем в Южной Америке? Однако Южная Америка не может вынести демократии. Если бы для счастья народов довольно было того, что, поместившись в каком-нибудь уединенном углу земли, они могли бы свободно, по своему желанию, распространяться на необитаемые земли, то южноамериканские испанцы не могли бы жаловаться на свою участь. Если бы они и не пользовались таким благополучием, как жители Соединенных Штатов, то по крайней мере должны бы возбуждать зависть европейских народов. Однако нигде нет наций более жалких, чем южноамериканские.

Физические причины не только не могут произвести сходных результатов у южных и северных американцев, но они не в состоянии даже создать у первых из них что-нибудь такое, что бы не было хуже, чем в Европе, где эти причины действуют в противоположном направлении.

Значит, физические причины не настолько сильно влияют на судьбу народов, как это предполагают.

Я встречал людей из Новой Англии, готовых покинуть свое отечество, где они могли бы жить зажиточно, чтобы искать богатства в пустыне. Я видел, как французское население в Канаде теснилось на пространстве слишком недостаточном для него, когда рядом с ним находилась та же пустыня; и в то время, когда эмигрант из Соединенных Штатов несколькими днями труда зарабатывал себе крупное поместье, канадец платил за землю так же дорого, как если бы он жил в Европе.

Таким образом, природа, предоставляя европейцам пустые пространства Нового Света, дает им богатства, какими они не всегда умеют пользоваться.

Я вижу у других американских народов такие же условия благосостояния, как и у англо-американцев, кроме их законов и нравов, и эти народы несчастны. Значит, законы и нравы англо-американцев составляют то особенное основание их величия и ту преобладающую причину, которую я стараюсь найти.

Я не утверждаю, что американские законы безусловно хороши, не думаю, что они были применимы ко всем демократическим народам, а многие из них кажутся мне опасными даже и для Соединенных Штатов.

Однако нельзя отрицать, что взятое вообще американское законодательство грамотно приспособлено как к духу народа, для управления которым оно предназначено, так и к природе страны.

Американские законы хороши, и им следует приписать большую часть успеха, приобретенного в Америке демократическим правлением, но я сомневаюсь, что они составляют главную его причину. И если, с одной стороны, мне кажется, что они имеют больше влияния на общественное благополучие американцев, чем природа страны, то, с другой стороны, я имею основания думать, что влияние это меньше, чем оказываемое нравами.

Законы Союза составляют важнейшую часть законодательства Соединенных Штатов.

Мексика, находящаяся в таких же естественных условиях, как и англо-американский Союз, присвоила себе те же самые законы и все же не может привыкнуть к демократическому правлению.

Есть, следовательно, причина, независимая от физических условий и от законов, в силу которой демократия может управлять Соединенными Штатами.

Но вот чем это еще больше доказывается: почти все люди, живущие на территории Союза, имеют одно кровное происхождение, они говорят на одном языке, одинаковым образом молятся Богу, подчинены одним и тем же материальным условиям и повинуются одинаковым законам.

Откуда же происходят наблюдаемые между ними различия?

Почему в восточной части Союза республиканское правительство является сильным и грамотным и действует медленно и обдуманно? Какая причина придает всем его действиям характер мудрости и прочности?

Отчего происходит, наоборот, что на западе общественные власти действуют как бы случайно?

Почему там в направлении общественной деловой жизни господствует нечто беспорядочное, страстное, почти, можно сказать, лихорадочное, не предвещающее долгого существования?

Я уже не сравниваю англо-американцев с чужеземными народами, я противопоставляю теперь одних англо-американцев другим и анализирую, почему они не похожи друг на друга. Здесь уже я лишаюсь сразу всех доказательств, выведенных из природы страны и из различия законов. Надо обратиться к какой-нибудь другой причине – и где же я могу ее найти, как не в нравах?

На востоке англо-американцы свыклись с практикой демократического правления и усвоили себе привычки и идеи наиболее благоприятные для его сохранения. Демократия там постепенно проникла в обычаи, в мнения и в формы; она встречается во всех подробностях общественной жизни так же, как и в законах. На востоке литературное образование и практическое воспитание народа были доведены до совершенства и религия лучше всего соединилась со свободой. Но что же такое все эти привычки, мнения, обычаи, верования, как не то, что мной названо нравами?

На западе, напротив, часть этих преимуществ еще отсутствует. Значительное число американцев западных штатов родились в лесах и с цивилизацией своих отцов соединяют понятия и обычаи дикой жизни. Страсти у них сильнее и грубее, религиозная мораль имеет на них меньшее воздействие, понятия их менее определенны. Люди там не имеют друг над другом никакого контроля, потому что почти не знают друг друга. Таким образом, население запада проявляет до определенной степени неопытность и беспорядочные привычки вновь образующихся народов. Между тем общество на западе составлено из старинных элементов, только способ их соединения различен.

Из этого следует, что по преимуществу нравы делают американцев Соединенных Штатов из всех прочих американцев единственно способными переносить господство демократии; и они же делают то, что различные англо-американские демократии больше или меньше пользуются порядком и благополучием.

Таким образом, в Европе преувеличивают влияние, оказываемое на прочность демократических учреждений географическим положением страны, а также придают слишком много значения законам и слишком мало нравам.

Конечно, все эти три главные причины служат для упорядочения и направления американской демократии, но если бы их следовало распределить по порядку, то я бы сказал, что физические причины имеют меньшее влияние, чем законы, а законы гораздо меньшее, чем нравы.

Я убежден, что самое удачное положение и лучшие законы не могут сохранять конституцию вопреки нравам, тогда как последние могут еще извлечь пользу из самого невыгодного положения и из плохих законов. Важное значение нравов – общеизвестная истина, к которой изучение и опыт постоянно приводят снова. Мне кажется, что она занимает в моем уме как бы центральный пункт, и я нахожу ее во всех своих размышлениях.

Мне остается добавить еще немного по этому поводу.

Если я в этой книге не сумел убедить читателя оценить значение, которое, по моему мнению, имеют для сохранения американских законов практический опыт, привычки и мнения американцев, то я не достиг главной цели, которую себе ставил, когда писал ее.